Дневник Татьяны Лариной

Четверг.
Ночь. Свет луны холоден и безжалостен, как его взгляд.

Я долго молила небо о любви, как о чуде. Ждала её, как откровения. И когда он явился — блестящий, насмешливый, непохожий на всех, — я подумала: вот оно. Господь услышал мою смутную, невысказанную мольбу.

Но теперь я понимаю. Моя душа не ошиблась тогда, в начале, когда трепетала и рвалась к нему. Она ошиблась лишь в толковании своего смятения. Это был не трепет любви, а трепет птицы, что видит взгляд змеи и замирает, не в силах отвести глаз.

Он не любил. Он изучал. Его «любовь» была подобна работе резчика по воску: он лепил из меня образ, льстивший его самолюбию. Восторженную провинциалку, чей наивный взор должен был вечно отражать его превосходство. Я была для него живым, дышащим зеркалом. В нём я видела блистательного Онегина. В себе — лишь его отражение.

И как только в этом отражении через строки моего письма к нему проступило моё собственное лицо — слёзы, мольба, унизительная искренность, — зеркало стало ему не нужно. Оно искажало картину. Более того — стало враждебным. Его сменили холодность и та изысканная, убийственная критика, что разит не в бровь, а в глаз.

Моя любовь оказалась улицей с односторонним движением. Всё должно было течь к нему: мои мысли, чувства, сама жизнь. Его ответом была пустота. «Чёрная дыра», что поглощает свет, не излучая ничего, кроме ледяного пренебрежения.

Долгие недели я спрашивала себя: почему же моё сердце, такое готовое к страсти, не смогло по-настоящему полюбить его? И мучилась этим, как собственным недостатком, укором моей природы.

Но сегодня, глядя на эти ясные, бездонные звёзды, я думаю иначе. Это была не слабость. Это был защитный механизм моей же души. Моя внутренняя суть, сама того не ведая, распознала фальшь. Она почуяла в его «любви» яд, который убивает не тело, а самую душу человека. Моё глубокое «я» отказалось отдать себя на трату без шанса на взаимность. Оно взбунтовалось против роли статиста в его вечном, самодовольном спектакле.

Я не смогла полюбить, потому что любить можно только живого человека. А передо мной была лишь блестящая, но искусственная конструкция, обесценивающая всё, что к ней прикасается. Он любил не меня, а своё отражение во мне.
А как можно отдать сердце пустоте? Как можно укорениться в каменистой, бесплодной почве?

Тоска, что гложет меня, — это не боль неразделённой любви. Это травма от столкновения с жестокой реальностью. Боль от разрушения иллюзии, которую он так искусно создал, а я так жаждала принять за правду. Боль от осознания, что тебя хотели использовать, как используют тень — чтобы казаться больше, значительнее, объёмнее в собственных глазах.

И вот вопрос «почему я НЕ СМОГЛА полюбить?» тихо умирает на этой странице. Из его пепла рождается другой, в котором сквозит горькое, но чистое достоинство: «Почему моя душа ОТКАЗАЛАСЬ принять блестящую подделку?»

И звёзды, и тишина ночи, и это чистое перо в моей руке подсказывают ответ: потому что она — живая. Потому что она, даже заблудившись в книжных романах, инстинктивно ищет подлинности. А его мир был выстроен из одного лишь самолюбования. Моя душа, в своей детской простоте, оказалась мудрее моего измученного сердца. Она не позволила мне разрушаться.



Он уехал. Я осталась. Со своим опустошением, со своей болью, которая теперь кажется иной — не раной от стрелы Амура, а ожогом от прикосновения к чему-то неживому и опасному.
Но осталось и это неугасимое, как вечерняя звезда, чувство: я не продала свою внутреннюю правду за его снисходительную улыбку. Не отдала священный огонь своей веры на растопку его мелкого тщеславия.

В этом — моё тихое, никем не видимое спасение. И в этом же — прощание.