Штопать честь и целить крутотень на луковой шелухе

Протокол о воровстве любви, или Почему бандерлоги не могут нажраться и тырят божественность

Я вам даду?

Утро встало силой мОчи
Предвкушеньем страстной ночи,
Да в догонку мысли быстрой
К ожиданьям ненавистным.
Хуже нет глагола ждать
К обещаниям давать...

Над входом в нашу эпоху висит невидимая, но ощутимая вывеска: НИИЧАВО. Научно-Исследовательский Институт Чародейства и Волшебства. Это не место из фантастики — это диагноз. Здесь изучают главную аномалию нашего времени: почему ритуалы, исполненные безупречно, не производят чуда? Почему, распахав поле души силой м;чи, мы забываем засеять его семенами, а затем удивляемся бесплодному «ниичаво»?

Наши жизни стали протоколом этого неудачного эксперимента. Четверг: мы намываемся и раскрашиваем круто яица, с кипячением традиционного запаса старой луковой шелухи. Пятница: впадаем в кипение страсти, в ритуальные вакханалии бандерлогов у подножия мирового древа. Суббота: достигаем кульминации — шабаш, возвращение благодатного огня, стук яйцами, взаимные поцелуи. Всё исполнено по форме. Но Воскресенья — второго прихода, преображения, тишины после гимна — не наступает. Любви не случается. Ритуал есть, магии нет. И тогда тяжёлый Понедельник настигает нас уже в Субботу, минуя день чуда, которого так и не произошло.

Мы становимся Бандерлогами человечества, которые, как те обезьяны Киплинга, перебегают «от ореха до ореха, с бала на бал». Наш бал — это календарь праздников, симулякров святости. Мы ждём, что в точке кульминации — будь то пятничные ладушки или субботний шабаш — произойдёт прорыв. Но прорыв не случается, потому что мы подменили суть формой. Мы практикуем «плодородие», но богатырское семя безопасно упаковано в презерватив цинизма или привычки; мы целуемся яйцами, но не причащаемся к смыслу, в них заключённому. Мы имитируем экстаз, будучи намертво привязанными к земной логике потребления.

И здесь рождается окончательная, богословская формула нашей катастрофы. «Бог есть любовь», — говорят нам. Но бандерлоги, слыша это, производят чудовищную, гениальную в своём идиотизме редукцию. Их слух, настроенный лишь на частоту физиологического голода, улавливает только глагол-связку. Их богословие сводится к двум словам: «Бог есть». И поскольку «есть» — это единственный священный акт, который они признают, их религия становится религией ненасыщаемого потребления. Они пытаются нажраться Богом, съесть трансцендентное, и упиться любовью, как поглощают орех. Но любовь — не секс. Её нельзя потребить, можно только причаститься к ней, отдавая. Акт дара подменён актом получения удовольствия. Поэтому они обречены на вечный голод, который принимают за священную жажду.

В отчаянии, когда орех не падает сам, они хватаются за стволы. «Может, порка орешником поспособствует чуду?» — спрашивают они. Нет. Боль лишь становится новым, изощрённым ритуалом, последней формой «есть» — попыткой нажраться страданием, насытиться болью, поскольку та кажется хоть какой-то реальностью в мире симулякров. Это не прорыв, а глухое дно.

Простота этой операции — сведения любви к еде, чуда к ритуалу, страдания к дисциплине — хуже воровства. Вор признаёт ценность украденного. Эта же «простота» уничтожает сам факт ценности. Она объявляет, что ничего, кроме ореха и жевания, никогда и не было. Это — метафизическое воровство, совершённое посредством редукции. Украден не предмет, а само измерение, в котором он существует.

НИИЧАВО — это и есть институт, ведущий протоколы этого великого ограбления. Его сотрудники — хронисты пустоты, архивариусы «обосратушек», следующие за каждыми «ладушками». Они фиксируют, как живой порыв обрастает инструкцией, как тоска по любви вырождается в стратегию потребления, как Вечный Жид минует станцию «Воскресение», потому что его поезд идёт по замкнутому пути голода.

Итоговый протокол гласит: эксперимент с применением формулы «Бог есть любовь» к популяции, мыслящей категориями желудка, дал предсказуемый результат. Формула была инвертирована. Любовь-дар была похищена и заменена на любовь-поглощение. Чудо не опровергнуто — оно украдено и помещено в сейф под вывеской «Есть». Ад в такой системе — не пламя, а вечный звук жующих скул в тишине, где некому произнести: «Воскресение».

Наш единственный шанс — не в том, чтобы искать новый, более изощрённый ритуал. Он — в мужестве остановиться в этом беге. Услышать за чавканьем и хрустом костей — тишину. Увидеть за сиянием пустой скорлупы — тень того, что должно было из неё родиться. И признать, что конечный диагноз «ниичаво» — это не приговор, а, возможно, первое условие для настоящего, незапланированного чуда, которое приходит не по протоколу.