Святое тепло

Поезд замедлял ход, подползая к знакомой платформе. Марк прижался к холодному стеклу, разглядывая мелькающие огни родного посёлка. Всего две минуты стоянки. Он специально написал родителям:
«Мам, буду проездом, всего 2 минуты остановка. Вы не приезжайте, позже позвоню».

Логично же: ночь, мороз, суета. Нецелесообразно это. Не стоит того.

Вагон вздрогнул и остановился. Марк взглянул на часы, потянулся за бутылкой воды в сумке.
И замер.

На перроне, в призрачном свете фонарей, стояли они. Двое маленьких, плотно укутанных фигур. Мать — похожая на испуганную птичку в огромной пуховой шали, которую он помнил с детства. Отец — в старой меховой шапке-«пирожке», держал в руках… Марк присмотрелся.

В руках отца был большой, туго набитый целлофановый пакет, а мать прижимала к груди свёрток, замотанный в полотенце.

Они не бежали вдоль вагона, не искали глазами. Они стояли на одном месте, у стеклянных дверей вокзала, словно зная точный вагон. Их лица, освещённые снизу жёлтым светом, были напряжены и невероятно сосредоточенны.

Сердце Марка болезненно сжалось. Он сорвался с места и бросился к выходу.

— Я же просил не приезжать! — вырвалось у него, когда он выскочил на подножку. Морозный воздух обжёг лёгкие.

— Сыночек, — прошептала мать, будто не слыша его слов. Её глаза блестели. — Всего две минуты, мы не задержим.

Отец молча, торопливо, с натугой стал просовывать ему в руки пакет.

— Тут… пирожки с капустой. Твои любимые. И варенье, банка. Вишнёвое, твоё. И котлеты домашние — чтоб не голодал в дороге.

Пакет был тяжёлым, тёплым снизу.

— Пап, ну куда мне столько…

— Возьми, возьми, — перебил отец, и в его голосе прозвучал незнакомый Марку оттенок — почти мольба. — На, грей руки.

Мать в это время разворачивала свёрток. Из полотенца показался старый, потёртый термос в клетчатом чехле.

— Чай с мятой. Ты говорил, у тебя в дороге сон плохой. Выпей горяченького — сразу уснёшь. И носки шерстяные я тебе вложила, вот тут, в пакете, на дне. Ноги береги.

Она совала ему термос, и её руки в вязаных перчатках дрожали. Марк взял его — и сквозь варежки почувствовал, что термос был обжигающе горячим.

Они, выходит, ждали его на перроне, держа этот термос, чтобы он не остыл к приходу поезда. Минуту? Пять? Десять?

Дежурный по станции нетерпеливо свистнул, прокричав:

— Отправление!

— Всё, беги, сынок, — сказал отец, резко толкая его в сторону вагона. На лице его была странная смесь — гордости, что успели, и муки от того, что уже пора.

— Позвони, как доедешь! — крикнула мать, делая шаг вперёд, словно тело её не слушалось и тянулось за ним.

Марк вскочил на подножку, зажав в охапке тёплый груз. Дверь со скрипом закрылась. Поезд тронулся.

Он прилип к стеклу. Они стояли на том же месте, не двигаясь — две маленькие тёмные фигуры на огромном, пустынном перроне. Мать помахала рукой. Отец стоял по стойке «смирно», руки по швам, глядя вслед уходящему составу.

Они не уходили, пока хвост поезда не скрылся за поворотом, слившись с ночью.

Марк медленно опустился на своё место в купе. В руках у него были пирожки, ещё хранившие тепло домашней духовки, и термос, согревавший ладони. Он развязал пакет. Пахло детством. Той самой безопасностью, которую он когда-то так спешил покинуть.

Он вдруг с невероятной ясностью осознал, что только что произошло.

Для него это была лишняя остановка в пути.
Для них — событие.

Они, получив его сообщение, стремительно начали действовать. Мать замесила тесто, отец сбегал в гараж за термосом. Они томились у плиты, заворачивали, укутывали. Потом отец, кряхтя, заводил старенькую машину. Они ехали через весь спящий посёлок, нервно поглядывая на часы. Ждали на холодном перроне, боясь прозевать.

Всё — ради этих ста двадцати секунд.
Чтобы вручить пакет с едой и увидеть его лицо.
Не на экране телефона. Вживую.

Две минуты. В них уместилась целая жизнь их любви — суетливой, порой навязчивой, не знающей слова «нецелесообразно». Любви, для которой не бывает «не стоит того».

Поезд набрал скорость, унося его в темноту. Марк прижал ладонь к холодному стеклу — туда, где остался крошечный огонёк вокзальных фонарей, уже растворённый вдали.

Он открыл термос. Пар ударил в лицо, пахнув мятой и родным домом. Он налил чашку, отломил кусок ещё тёплого пирожка.

И сидел так всю ночь, глядя в чёрное окно, где теперь отражалось его собственное лицо, и чувствуя, как ледяная стена внутри него, которую он так нелепо возводил, тихо и необратимо тает от этого святого тепла.