Главы 15 и 16

Глава 15. Ссылка 1915-год

Тяжко осев в столь же дряхлое, как и сам он, старое кожаное кресло, Спирин мучительно размышлял о том: как? и когда? из пламенного убеждённого революционера превратился он… В кого же он превратился? Что-то страшное запретное вертелось на языке, за что ссылали на каторги, подвешивали на дыбах, шельмовали, сжигали, расстреливали все времена витиеватой нашей истории, и что в каждом из нас хоть и запрятано глубоко, но теплится, теплится и пульсирует в подсознании. В каждом, в ком чуть хоть осталось совесть. Что скрывается от публичности, обсуждается тайком на кухне, сгубило что не одну судьбу.
 
Тайный могучий поток тёмных энергий направляется в поддержку всех мастей социалистических революционных движений. Златом и фанфарами звонкими устлана удушливая поступь либерализма. Река пожиже бурлит в кирзовом нашем по-лакейски стыдливо приученном посматривать всегда на Запад официозе. Но вне денег, вне мирской власти и довлеющего над всем мейнстрима существует ещё одна сила, что слабым, едва различимым зовом отражается в душах, но, вырвавшись на свободу, сдвигает, порой, и горы. Сила, питают которую не деньги, не власть, а стремление к справедливости, желание жить по совести и чести. Загоняемая всегда в глубокое подполье неудобна она для любой власти, но, как крошечный росток сквозь асфальт, пробивается она вновь и вновь с могучей неотвратимостью сквозь все запреты и ограничения. Все мы хотим жить по совести, все мечтаем о правде и справедливости, но как тяжко, как страшно даётся любой маленький даже самый в эту сторону шаг. Как шарахаемся благоразумно мы от того, кто ступил туда не напоказ, не лукаво, не для галочки…

Пятнадцатый год, северная далёкая ссылка, спорят, спорят до хрипоты. Удивительное было время, они ещё надеялись переубедить друг друга! Война в разгаре, революция на пороге, об этом, конечно, не догадываются, но обсуждают, обсуждают. Война всё переоценила, ткнула носом, по-новому заставила взглянуть на многое. На Россию в первую очередь, её судьбу! Для марксистов тут всё ясно: чем гаже, тем лучше, Россия для них – погреб пороховой, жахнет с которого мировая! А вот для нас? Что такое Россия для нас? Неужто во всей толще нашей жизни не найдётся ничего такого, что могло бы сгодиться, послужить для будущего? Марксистов слушаешь - так и ничего! Прав выходит немец в одном из романов Достоевского, что пришёл математически к тому, что народ русский является лишь материалом, почвой для всех других народов. Немец, правда, после открытия того повесился, так как русским себя считал, а нам-то вот что делать? Старовер один с родины Спирина сказал когда-то: «Не сегодня Русь началась, и не завтра конец ей. Дни и сроки не нами установлены, но заповеданы нам по делам и вере нашей».

Спорили, спорили, а деньги Спирина тем временем вышли все до тла, почта не идёт, а помощь партийную получил с оказией на всех Лямзин. Шумный весельчак Лямзин вначале Спирину даже понравился - многое знает, неистощим на выдумку, рассказчик великолепный, Гегеля цитирует - заслушаешься! Гегеля Спирин читать пробовал тоже, в немецком к тому времени поднаторел, но мутно всё, темно, будто на другом языке писано, а Лямзин так умел это истолковать, что… непонятно, честно говоря, тоже, а всё-ж таки и поговорить о чём уже есть. А о революции мировой так и вовсе грезить мог с горящими глазами часами. Известно, правда, про него, что племянник американского банкира двоюродный, но племянников таких среди партийцев, кузенов, свояков полно, привыкли. Но деньги ведь пришли не от дяди, а именно что – партийные! И Лямзин их присвоил, какая-то там у него партия в партии образовалась, и поддерживать теперь стал он только своих. И с женщинами ссыльными как-то… шныряет к ним он по вечерам, а тем потом которые его не прогоняют из кассы своей оказывает «поддержку». Обставлено пристойно, слова о свободной любви говорит – заслушаешься, но суть привлекательнее от этого не становится. И видно, что Лямзина боятся, голос у него громкий, глаза навыкате, наглости на троих хватило бы, любого перекричит, заболтает, заговорит, а связями своими даже здесь пользоваться умеет. Спирин и до этого прямодушием своим и угловатостью неудобен был, а тут как про деньги эти заговорил, то и вовсе столкнулся лоб в лоб. Пробовал было Лямзин уже и откупиться, но Спирин собрания потребовал всех ссыльных и полного в полученных средствах отчёта, вот тогда-то и состоялся крупный их разговор:
- Идеалист ты, - усмехнулся Лямзин, - думаешь, тебя поддержат?
- Другое мне интересно, - нахмурился Спирин, - вот мы тут про революцию мировую всё грезим, слов красивых наговорили – вагон, а сами здесь в ссылке, двадцать два человека всего нас, а денег справедливо распределить не можем.
В глазах Лямзина зажегся насмешливый интерес:
- А у тебя что, приборчик где-то припрятан? Справедливо-несправедливо определить?
- Ну как, – удивился Спирин, - деньги на всех пришли или как?
- Что значит деньги…?
- Не было их скажешь? – взвился Спирин.
- Да погоди ты, - скривил брезгливо губы Лямзин, - допустим деньги пришли…
- Пришли и всё, без всяких допустим! – перебил его Пётр Степанович.
- Я говорю гипотетически…
- Практически! Они пришли, я сам видел!
- Ты можешь не орать? - сморщился недовольно Лямзин. – Я тебе говорю, допустим они пришли…
- Ну как же допустим, когда пришли! – стал заводиться уже Спирин.
- Ты ж про справедливость?
- Ну, - кивнул Спирин.
- Хорошо, давай про справедливость! Деньги партийные, - растягивая как глухому слова пропел почти Лямзин, – для чего были посланы? – и тут же подняв ладонь, показывая, что вопрос этот риторический, пояснил. - Пришли они для нужд борьбы! Справедливо, раскидывать их так просто?

Спирина от подобной постановки взяла оторопь, с удивлением уставившись на маслянисто блестевшие, выпученные из орбит глаза заядлого спорщика, отметил он брезгливо комья белой мелкой пены обметавшие толстую нижнюю его губу. Лямзин, тем временем азартно продолжил:
- Деньги мы должны тратить, р а ц и о н а л ь н о! Здесь, готовить бойцов будущей мировой…
- Что значит – рационально? – не удержался Спирин.
- Рационально - поддерживать значит в первую очередь тех, кто полезен будет для предстоящей борьбы!
- Вот даже как?
- Только так! Не забывай, что у нас великая цель…
- Оправдывающая любые средства? – с новым каким-то выражением опять перебил его Спирин.
- Не поймаешь меня на слове, - не смутился ничуть Лямзин, - да, великая цель оправдывает многие средства, а если цель твоя, извини – ничтожна, если ради неё не готов ты переступить через… - смазал в последний момент готовое он уже сорваться откровение, - то помалкивай лучше в тряпочку!
- Погоди, - нахмурился Спирин. – Чтобы так говорить, самому нужно многим пожертвовать, а ты ведь…
- Да, не пощу себя, далёк от аскетизма, и ничуть не стыжусь этого! – с вызовом глянул на него Лямзин. – И довольно, считаю, пустословия, широк человек, на всё его хватит, и о мировой революции подумать, и ссыльнопоселенку Катеньку Дмитриеву приголубить вечерком… - захихикал он.
- На партийные же мировой революции деньги? – не скрывая уже теперь неприязни, кинул ему Спирин.
- Вот поэтому я и говорю – будем вместе! – протянул неожиданно ему руку Лямзин. – Ты единственный, кто так вопрос заострил, осмелился! Остальные… сам видишь. И я говорю – какие они бойцы? Если за своё собственное, шкурное постоять не могут?
Ссыльные, и правда, Лямзина побаивались, напора его, громового голоса, презрения абсолютного к условностям и приличиям. Опасались и прибывшего с ним, расхаживающего словно безмолвная тень повсюду клеврета его – Перфильева. Покосившись на повисшую в воздухе пятерню бывшего теперь уже товарища, Спирин негромко уточнил:
- Вместе теперь, значит, будем решать судьбы мировой революции?
- Дурака-то из меня зачем делать? – убрав руку, усмехнулся уже с откровенным презрением тот. – Здесь на месте, на нашем участке борьбы…
- Да почему сразу вдруг мы? почему не Кузин, не Перелевская, не Ольшанский, наконец? –  перебив Лямзина, стал перечислять имена он товарищей.
- Потому что время и обстоятельства призвали именно нас, - выспренно изрёк тот, но Пётр Степанович не мог уже избавиться от мысли, что говорит Лямзин всё это не взаправду, говорит с какой-то издёвкой, не принимая Спирина и разговор этот всерьёз.
- А если всё-таки не время, а сам ты присвоил себе…?
- Идёт процесс... Масштабный, большой, - медленно, словно раздумывая, стоит ли говорить ему, протянул Лямзин. – И есть люди, что входят в поток этот смело, сами и придают, направляя, ураганную ему силу, – раскрасневшийся агитатор больше не сомневался, размахивая с загоревшимися глазами жилистой своей пятернёй, убеждённо он втолковывал. – Стремительным водопадом сметается на своём пути всё лишнее, наносное, ненужное, старое, костное, унылое и пустое!!! Всё ладится в такие минуты, все верят тебе и слушают. Слушают, затаив дыхание, забыв себя! На какие-то минуты, часы, может, если повезёт, то и годы, становишься ты этого потока хозяином. И не у кого спрашивать тебе разрешения, потому что решают не они, - махнул рукою он в пустоту. – И даже не ты! Время и обстоятельства определяют! То, что выше нас, тебя, меня отдельных, что становятся потом, если всё совпадёт – историей!!!

Лямзин задумчиво разглядывал Спирина, словно оценивая - понял ли тот хоть что-нибудь? И помолчав с минуту, другим совсем уже, снисходительным, утомлённым даже слегка тоном заявил: - Я думаю, ты человек умный, и сам в конце концов поймёшь - остальные лишь щепки, и щепка на обочине ты сам, если вовремя не осознаешь и в поток этот не вступишь… 

Утробно кхекнув, врезал Спирин со всей силы по ставшему ненавистным ему лицу, как подкошенный Лямзин рухнул на спину, а сбоку в затылок Петра Степановича шмякнул вдруг вязкий глухой удар, то незримая, маячившая, как выяснилась, весь их разговор сзади тень – Перфильев, вмешалась неожиданно в их конфликт. Оглушённый Спирин вязко сцепился с новым своим противником, а вскочивший вскоре Лямзин понёсся к ссыльным. Набежавшие товарищи растащили квёлого после пропущенного удара Спирина с его противником и, обступив плотным кольцом, вразнобой принялись расспрашивать.
- Я, я, вам всё расскажу! – вылез, потирая ссадину на скуле, Лямзин…

Было через день запечатлевшееся как в дурном сне поразившее его собрание. Много как всегда красноречиво, даже, порою, пламенно выступал Лямзин, косноязычно как заведённый бормотал Перфильев, выступили, обличая Спирина, и другие. Тот отвечал медленно, тяжко ворочая языком, проверяя на вес словно каждое слово. Сказать о нечистоплотности своего оппонента с женщинами при них самих здесь присутствующих он так и не решился, упомянул только о деньгах и о лямзинском цинизме. 
- Это всё голословно, Спирин! – кинула ему Мария Перелевская, старая политкаторжанка, дама чуть за тридцать, выглядящая правда уже и на все сорок. Была она едва ли не единственной, к кому Лямзин так вечером и не заглянул, и глядя её на блеклое, строгой застывшее маской лицо, Спирин набрал было воздуха, чтоб ответить, но она повысила голос:
- Ты ухарство, Пётр, своё брось! Такими методами знаешь кто действует? Охранка!!!
- Да что же, мы как овцы молчать должны? Он деньги партийные присвоил!
- Такие вещи, молодой человек, вначале доказывают! Приличные люди во всяком случае! – выпалил, задиристо, потирая козлиную свою бородёнку старенький, лет за пятьдесят народоволец в прошлом Ольшанский.
- Так почта у него вся ж, он с исправником местным на Вась-Вась сошёлся! – возразил запальчиво Спирин.
- Ты, Пётр, не зарывайся! Исправник всем нам поблажки делает, и мы знаем, кому за это нужно сказать спасибо! – осадила его Перелевская. 
- Мы совсем не о том сейчас говорим, товарищи! Всё это, в конце концов, слова, слова! Каждый из нас имеет своё мнение, но по лицу бить товарища – это, знаете ли, никуда не годится! Если так каждый начнёт? Что будет? – обиженно надув пухлые свои губки, выступила горячо главная звезда импровизированного Лямзинского гарема юная Катенька Дмитриева.
 
Это был решительный афронт, которого Пётр Степанович ну никак не ожидал. Все, буквально все, ополчились против него! Лишь два человека, диссонируя с общим настроем, попробовали было за него вступиться, но у сгорающего в непривычном для него холодном климате от чахотки Григорьяна не доставало сил уже участвовать в ожесточённых дебатах, а присоединившийся к нему юный совсем парнишка Александров, ввиду лет своих не пользовался авторитетом. Спирин оказался совершенно без денег на странном положении изгоя, потянулись однообразные до тоскливости дни. С удивлением, правда, увидел он, что осудившие категорически его товарищи, по мелочам всё же поддержать его и пытались. Средств, правда, у самих у них было не так много, и делалось это тайком от Лямзина и Перфильева, которых Спирин, не замечая в упор, игнорировал, не здороваясь даже, перестали словно они для него существовать. Отправил с ближайшей оказией Пётр Степанович письмо, обращаясь в котором к находящимся на воле товарищам справлялся насчёт присланных ранее денег, сообщал о бедственном своём положении и просил средств на побег. Сделал он, не выдержав тона, страстную в конце письма приписку: «Товарищи! Если нужен ещё я партии, если могу пригодиться делу, которому все мы служим, то не медлите даже и минуты – выручайте, так как полностью и бесповоротно пропадаю!!!».

Кончилось для Спирина это печально, о намерении его совершить побег каким-то образом узнали, и отправил местный пристав его с вооружённым ружьём провожатым вёрст на триста ещё вглубь. Сопровождающим назначили, как Пётр Степанович догадался, парнишку в виде общественного поручения, оторвав от личных его важных каких-то дел. Аттестовался он хмуро Колькой и положением своим конвоира явно тяготился. Смущение, правда, прятал за натужной, неестественной для простоватого, славного даже в общем-то лица его, наглостью. Узнал же когда Колька, что остался Спирин вовсе без денег и не сможет согласно принятому здесь обычаю вознаградить его услуги, то и вовсе вызверился: 
- У меня жена молодая, а я тут с тобою вошкайся! Стрельну вот тебя, сволочь, и вся недолга!!!
- Давай, стреляй! – закаменел лицом Спирин. – Знаешь, что с тобой потом сделают?
 
Традиции северные писаны были кровью, политический, к какой бы партии он не принадлежал, кто бы ни был, отмщён должен быть и точка! Без денег, без связей, не зная пути, так здесь не бежали, и этот, сопровождающий с ружьём его парнишка, скорее был провожатым, может быть даже охранником, чем конвоиром. Живым или мёртвым предъявить должен был он Спирина в конце пути, и не дай бог если на трупе (в случае такого исхода) обнаружат огнестрельную рану, то не жить, ох не жить тогда уже Николаю. Тот же Лямзин с железной дамой Перелевской соберут партийное собрание, вынесут постановление, изберут исполнителя среди своих либо подкупят кого-нибудь из Колькиных товарищей, тут уж они скупиться не будут! Раз спусти на тормозах, позволь себе смолчать, и завтра может быть именно ты станешь очередной жертвой. Десятки долгие лет всякое терпели в ссылках и тюрьмах социалисты пока очередное убийство на этапе уголовниками двух политических не переполнило наконец чашу. Подпольный исполнительный комитет поручил тогда одному из партийцев разобраться и принять меры, чтоб случаев подобных больше не повторялось. Отправлены были дознаватели, и выяснилось, что уголовников там было семеро, и успели уже раскидать их по разным частям бескрайней тогда ещё тайги. Кто именно убил товарищей? Урки стали, как водится, открещиваться, послушать, так никто из них и вовсе здесь не при чём, доискаться до правды не было никакой возможности. Партиец, кому поручили дело, был из той самой воспетой уже после революции железной когорты, тогда же в девятьсот седьмом известный лишь своим товарищам член подпольного исполкома радикально решил этот вопрос. Всех семерых, что причастными могли быть к убийству, настигла смерть. Настигла причём каждого по отдельности, в разных местах Сибири и Дальнего востока, куда успели их разбросать. Восьмым для верности припечатали и охранника, мужика местного, что партию ту сопровождал. Как удалось всё это организовать, не знали, да, пожалуй, и не хотели знать даже и близкие его соратники, но вся ссылка твёрдо теперь усвоила: политики – это табу, трогать их ни в коем случае нельзя! Через восемь лет после впечатляющего этого урока спокойно мог Спирин умереть от недоедания, такого здесь было сколько угодно, от болезней, несчастного случая, но не дай бог пасть ему от руки охранника или кого-то из местных!
 
- Сволочь! Сволочь!!! – затрясся в бессильной злобе Николай.
- Пойдём уже, - тяжело ступая на подкашивающихся ногах двинулся Спирин. Злобные бормоча ругательства парень потянулся за ним.
Поздним вечером напрочь вымотанный дорогой и скудным совсем питанием прибыл Спирин в сопровождении своего провожатого в заброшенную у чёрта на куличках деревеньку. Оставив его на дворе, парень, шмыгнув в стоящую на отшибе избу, исчез. Испытал в первый момент Пётр Степанович даже облегчение, утомил тот за время пути его изрядно. Но начал вскоре в сгущающихся осенних сумерках потихоньку он зябнуть и, так и не дождавшись своего провожатого, сам отворив дверь, вошёл без приглашения в избу. За накрытым немудряще столом друг напротив друга сидели Николай с обросшим торчащими в разные стороны космами и неухоженной клочковатой бородой мужиком. Показался Спирину вначале он стариком, но скользнул испытующе мнимый старик по нему живыми лукавыми своими глазами и обернулся молодым совсем парнем лет двадцати пяти. 

- Садись барин, исти с нами, - прогудел добродушно он.
- Не барин я, - возразил, поспешно набивая рот нарезанным на блюде копчёным мясом, ссыльный.
- А кто? Мужик скажешь? – ехидно уставился на него лохматый, и не дождавшись ответа удовлетворённо заявил. – Не барин ежели, то завтрать ловушки проверить мне подсобишь.
- Денег у него нетуть! – вставил, угрюмо глядя на поедавшего усердно незатейливую снедь ссыльного, Николай.
- Нехай, - равнодушно пробасил лохматый и, обернувшись к провожатому, продолжил их какой-то прерванный появлением Петра Степановича разговор.
 
Так и не простивший ссыльному отсутствия денег не попрощавшись, Николай на следующее утро отбыл, а лохматый вчерашний аттестовавшийся Тимохой мужик снарядил Спирина помогать ему по хозяйству. Втягиваясь в основательно подзабытые уже крестьянские заботы, по-новому ощутил он себя в этом мире. С хозяином своим поладил быстро, непутёвый по местным представлениям Тимоха побывать успел на заработках в Красноярске, но, рассорившись с тамошним небольшим каким-то начальством, воротился не солоно нахлебавшись обратно. Имелись у него жена и двое ребятишек, жила которая большей частью у своих родителей. Приход её каждый заканчивался удручающей Спирина не на шутку драмой. Сухая неказистая бабища, блеклый разевая свой рот, перечисляла визгливо Тимохины свершенные им за время совместной их жизни прегрешения, сокрушалась, громогласно проклиная день, что выйти согласилась за него замуж, предрекала ему, коль не одумается, всевозможные беды и напасти. «Одуматься» – означало выполнить все её требования и полностью ей подчиниться, на что, впрочем, охотно Тимоха соглашался, хватало, правда, при этом его ненадолго. Стушевывался Спирин в такие дни, быть стараясь ниже травы тише воды и показываться поменьше на глаза. Благодушествовала воссоединённая семья, правда, недолго, и, забрав обоих ребятишек, сетуя громко на горькую свою судьбу и перечисляя Тимохины прегрешения, отправлялась супруга к родителям. Хозяин после этого, как правило, напивался, а дождавшись на следующий день относительного его просветления, принимался Спирин агитировать. Рассказав о классовом и имущественном неравенстве, объяснял мужику основы он социалистического учения. Тимоха, сделались с которым к тому времени они совсем уж приятелями, внимательно его выслушивал, задавал вопросы и к удивлению Петра Степановича скоро довольно схватывал суть. Правда, как быстро выяснилось, переворачивал всё он по-своему:
- Вот ты, барин, баешь, от каждого это самое…
- По способностям, - подсказывал ему Спирин.
- От точно, чо смогёт он, - соглашался Тимоха. - И каждому потом чо надоть ему…
- По потребностям, - не удерживался от подсказки недостаточно тёртый тогда ещё Пётр Степанович.
- Во, во, - обрадовался Тимоха, - по энтим самым! Скажи вот только мне, мил человек – кто знать-то про то будет?
- Чего знать-то? – недоумевал Спирин.
- Чего-чего? А чо надоть мне? Вот чего? – косился лукаво на него Тимоха. – Петушок, к примеру, вот, скажем, у меня аль курочка, а то и конь, глядишь…
- Коня-то у тебя и нету, - усмехался Спирин.
- Нет коня, вру, - признавал охотно Тимоха. – Конь – дело наживистое, сёдня нет, а завтра, глядишь, будя, а овцы у меня - вона, и, скажем, я решаю, чо надоть им, а чего и лишку будя. П о т р е б н о с т и  ихние, - повторил, хитро исподлобья на него поглядывая, спиринское он слово. – А наши-то, вон, наши-то нужды решит кто? Ты что ли?
- Ну почему я? – удивлялся Спирин.
- В Питере снова выходит? Аль поближе, глядишь, начальство сыщется?
Тяжко Спирин задумывался, а мужик продолжал ехидно его допытывать:
- А скажи мне, мил человек, где слыхать про такое, – и, досадуя на недогадливого Спирина, уточнял, – про энти самые потребности-то?
- Книжки есть, всё там об том писано, - пояснял непонятливо Спирин, а Тимоха, укоризненно на него глядя, качал головой: - Про книжки те я и сам слыхивал. Мы-то чай тоже, кой-чего понимаем! Книжки-то эти самые писаны где? Вон чего мне скажи!
- Ну… в Лондоне наверное или в Германии, - подозревая уже о подвохе морщился недовольно Спирин.
- От ведь отцы родные! – расплывался в ехидной улыбке Тимофей. – Сидять глядь в Лондонах своих, не спят, исть не могут, та думают – как русскому мужику помочь, благодетели!!!

Купившийся уже несколько раз на подобные Тимохины выверты, Спирин не реагировал, знал - дело ехидное и языкатого его собеседника так просто не проймёшь.
 – От и выдумали родимые мне освобожденьице, с курочками моими и с бараном сровняли, от это отцы родные - благодарствуем! – продолжил, тем временем тот.
- Это как? – поразился Спирин.
- Как, как? Да жопой об косяк! – скидывал наконец благодушную свою маску Тимофей. – Барана мово потребности я уж сам как-нибудь решу, справлюсь. А собственные мои надобности, выходит доверия мне уж нету? Начальство требуется! Вы, значится, надо мной ещё такого ж умника, как я над своим бараном, приставить сулитесь! А я так и в ножки кланяйся, кружева ваши слушаючи! От ведь, отцы родимые! От это спасибо! Уважили!!! – сняв картинно потрёпанную свою шапку, раскланивался он. Спирин горячо принимался возражать, объяснял про науку, прогресс и прочее в том же духе, но Тимоха был неумолим:
- Леворюции энти ваши я понимаю, слыхивал, мы тож почитай грамотные. Чего только спросить хотел: от, новые ваши придут, начальнички, леволюционеры, - усмехнулся он. – Хлеб ведь, чай, им тоже надоть? Аль нет? Вынь да полож! Ты, от, пахать тогда уж не пойдёшь? – косился он на могучие кряжистые ладони Спирина. – А кушать вам всем подай!
- Будет научная организация труда, совсем другая производительность будет, машины…
- Это ладно, это хорошо, - соглашался с производительностью Тимофей. – Этого мы видали, знаем! Белку набьёшь мало, и денег дадут за неё – тьфу. Много её, энто самое, набьёшь, так ведь найдут как объегорить! Разбогатеть мужику всё одно не дадут. ..
- Да при чём здесь разбогатеть? – выходил уже из себя Спирин. – Ты пойми, всё у всех будет, богатые и бедные уйдут в прошлое! – и, перехватив вопросительный взгляд Тимохи, пояснил. – Не останется ни бедных, ни богатых!
- А куда ж они подеваются-то? – искренне удивился тот.
- Ну как, - досадовал на такую непонятливость Спирин, - всё необходимое у всех будет!
- Дак и у барана мово, энто самое, неходимое исть, - усмехался Тимофей.
- Регулировать будут! По справедливости! Кто сколько сможет работать, работай, а чего нужно тебе выдадут, - не расслышав словно про барана, продолжил азартно Спирин.
- Это кто ж даст-то? – удивлялся Тимоха и, не дожидаясь уже ответа от несерьёзного, по его мнению, собеседника, назидательно Спирину выговаривал. – Умён ты, барин, но беспутен, как дитя малое! Ты пойми, чтоб такое сделалось – сам Господь в чертоги царские придтить должен и помазание принять! – и на недоумённый взгляд Спирина громко, как несмышлёному объяснил. – У каждого своё исть – дети, бабы, а баба это почитай такое, как хош, а с тебя стребует, чтоб получше, чем у других. А дети? Тож небось захотят! Да и сам с усам не промах! Как к месту-то енто пристроится, всё враз ему и подай. Артель от у нас была, белку, к примеру, били мы, так свояк мой артельным стал - вся дружба и долой! А сызмальства ведь, почитай, не разлей вода мы с ним. Нет, барин, как хош, а рубаха своя к телу ближе человеку, видали. Леворюссионеры твои, от, без куска хлеба тебя отправить не погнушались, благодетели, - нарочито коверкал глупое это он по его разумению слово.
Спорить Спирин спорил, а… задумывался! Здравый мужицкий смысл опровергнуть оказалось непросто. Впервые за многие годы мысль его текла ровно и свободно. В революционной их среде читали строго лишь определённую кем-то уже заданную литературу, вбрасывались эмоционально, под нужным углом темы для обсуждения, и сейчас, отойдя немного от жесткой такой обусловленности и поостыв, по-иному взялся он осмысливать прежние свои убеждения.

- Революссыя, барин, в Питере бают вышла! – правильно почти на сей раз выговорил не вызывающее прежде доверия у него слово Тимофей. Он был смущён и, виновато на Петра Степановича глядя, ожидал будто теперь за прошлое своё поведение выволочки. Спирин как ни странно почти и не удивился, проходившее глубоко в душе осмысление и переоценка ценностей заслонили в последние дни у него события внешние. Радости, правда, особой тоже не получилось, думая об отъезде он ловящему теперь каждое его слово мужику признался:
- Многое я эти дни передумал, во многом ты, Тима, прав! Как там не назови – старое, новое, а не изменится, если сам человек останется всё как прежде! Но вот так, без толку здесь сидючи, быть нам с тобой овечкам твоим вровень, это ты подметил верно! Есть леворюция, нет её, - передразнил, коверкая подобно Тимохе слово он. И ещё более ехидно прибавил. - При царе Николашке-то мекали поди в тряпочку как твари бессмысленные. Так чего? И теперь слова нам не сказать? Ты, Тимоха, думай, думай, да вслед за мной поезжай! Чую, сейчас-то вот и начнётся настоящая кутерьма! А кто из нас прав выйдет, мы ещё поглядим! Засим прощевайте! Спасибо за всё, извиняйте коль что не так было, Тимофей Силыч! – обнял товарища он. Взволнованный таким обращением стоял Тимоха потупившись.
- Ты, Пётр, поезжай! Я потом может… крепко подумать надо, - откликнулся наконец смущённо он.
Спирин уходил в большую, новую, удивительную и страшную жизнь.

Глава 16. Бетон

А с Васей Степановым, опальным прорабом нашим стряслась тем временем история. Да что там история, откровенно скажем - влип он! Началось всё с того, что готовился лить он на новом объекте фундамент. Для непосвящённых стоит, наверное, пояснить, что фундамент – дело чрезвычайно ответственное. Роют сначала под него «котлован», огромную то бишь под площадь всего будущего здания яму. Засыпают дно её гравием, тщательно утрамбовывают, вяжут затем поверх этого арматурный каркас, обкладывают по периметру деревянной опалубкой и уже всё это заливают бетоном. Бетон под фундамент нужен особой прочности, с повышенным содержанием и качеством цемента, такой и на глаз отличишь сразу, с глубоким синеватым отливом он. От фундамента зависит прочность и долговечность здания. Имеет производитель строительных работ и юридическую какую-то ответственность, но для Васи Степанова это не главное. Вася был человек ушедшей эпохи, из тех что говорили гордо: дом этот строил я! то, делал я! это делал я! Была для таких помимо юридической и ещё какая-то ответственность перед самим собой, к которой люди те относились очень серьёзно. К дяде Саше заезжал он заблаговременно напомнить какой именно бетон ему нужен, готовил, в общем, почву. Лить фундамент начали во второй половине дня, не знаю почему так, время вообще не горазд удобное, лучше бы,  конечно, с утра, но что-то там с утра не было у них готово. А сказать важно, что заливка вестись должна непрерывным потоком и называется это – монолит. То есть залил ты, скажем, фрагмент, ждёшь следующую машину, приехала она, допустим, не сразу, задержалась, застыть успел уже кусок, и монолита теперь не получится, будет между ними шов! Чтобы фундамент представлял собой огромный, сплошной, один цельный блок, вестись заливка должна непрерывно, организовать это – дело совсем непростое.
И вот, готовность, как говорится, номер ноль, три наших крана (один свежеустановленный – башенный, и два в помощь ему пригнанных автомобильных) возле специальных для бетона предназначенных бункеров замерли, четыре полные машины стоят в готовности, вот-вот должны подъехать и следующие, а прораб, заглянув в кузов ближайшего ЗИЛа, понимает, что бетон пришёл с пониженным содержанием цемента. И тут-то вот Василия нашего, что называется, прорвало, открывает он рывком дверь, где водитель сидит, и категорично так ему приказывает:
- Бетон этот куда хочешь слей и пчёлкой стразу на БСУ за новым, понял?
Ничего, конечно, водитель не понял и на прораба недоумённо вылупился, а тот ему уже и кричит:
- От бетона этого избавься и на БСУ за новым в темпе!
- Куда ж я его дену? – обрёл наконец дар речи шофёр. – Заливки-то сейчас у нас нигде больше нету!
- Да хоть в поле чистом вывали, налево хоть отправь, только мигом чтоб мне! – рявкнул в ответ Степанов. Водитель всё ещё в недоумении, а прораб, хрястнув с силой железной дверью и врезав как следует по борту кулаком, тут же и к следующей машине:
- Бетон этот - говно, что ты привёз! Цемента в нём мало! Куда-нибудь слей и на БСУ пулей! – а тот всё уже видел, всё понял и по газам сразу вдарил. Ну и первый наконец очухался, и за ним тоже двинул. А Вася Степанов усаживает на дежурный УАЗ нескольких своих орлов из бригады монтажников и с ними вместе до БСУ мигом.
 Очень тихо, без всякого выражения дяде Саше и говорит:
- Знаете, спорить я с вами устал. Мне бетон нужен, нормальный, чтоб заливка как по маслу, а дебаты пустые неинтересны! Поэтому ступайте-ка вы, дядя Саша, сейчас домой, ребята мои здесь и сами управятся!
- Орёл прилетел! Бояться мне теперь нужно! Что так мало народу? – иронично оглядел старик монтажников. – Весь объект с собой захватить надо было!
- Препираться мне некогда, да и желания, признаться, нет, - морщится устало в ответ прораб. – Как человека вас прошу, идите-ка вы, дядя Саша, сегодня домой. Отдохните! Сами мы тут всё организуем! Ключи оставьте, от склада. ..
- А мне, выходит, доверия уже нету?
- Говорено, переговорено, - машет раздражённо рукой Степанов. – Я убедительно вас прошу, дайте мне фундамент залить по человечески! Не мешайте!!!
– На пенсию может, предложишь? – лицо дяди Саши сделалось скорбным.
– Я за фундамент отвечаю. Залить нужно так его, чтоб дом стоял потом и не стыдно было! А пенсия ваша не в моей компетенции, - отвечает ему, напряжённым тоном Степанов.
- А в доме том жить кто будет? На это тоже, компетенции твоей нету? – глянул на него с ехидным прищуром старик.
- Тоже! – твёрдо ответил прораб. – Но фундамент я залью!
- Орёл!!! Мильёна два таких – коммунизм глядишь выстроили бы!
- Далеко не смотрю так, - на лице Степанова нет и тени улыбки. – Мне фундамент залить сейчас главное.

Старик сдался! Бухтел, конечно, он ещё про «оловянного стойкого солдатика», сыпал колючими своими шуточками, но, отказавшись категорически уходить домой, вытащил откуда-то сбоку старый раздолбанный стул и, усевшись на него, принялся наблюдать за происходящим. Прораб же, расставив своих людей и проинструктировав о дозировке цемента, отбыл к себе.
 
Заливка длилась одиннадцать часов и закончилась поздней ночью, а вот на следующий день к обеду на объект неожиданно для всех заявилась милиция. Это было странным, органы вообще-то в те годы связываться со стройкой избегали. Отличить кражу от обычной царящей там бесхозяйственности крайне было проблематично, а её же не просто отличить нужно, а доказать вину конкретных лиц! Кто тогда расстарался, так, увы, и осталось неизвестным. Фокину при всей его нелюбви к Степанову заводить дело уголовное на подотчётном пространстве было без надобности, Утиновна о произошедшем вроде как и не знала. Не должна была во всяком случае знать! Да и не касался её строящийся объект никак. Почему, спросите вы, милиция? А слитые неизвестно где восемь машин вначале и одна или две (точно так и не было установлено) в конце? Да, разогнались и сварганили ещё машину (а то и две), оказавшиеся лишними. Может накладка, а может ещё что, но дело уже ночью было, разбираться некогда, махнули рукой, и водитель этот бетон куда-то там к себе увёз. Десять машин, это даже по бесхозяйственным тем временам серьёзно, и принялись дело это детально выяснять. Кто-то из водителей просто слил в чистом поле, а кое-кто успел и пристроить бетон знакомым, такие нашлись тоже. 

Олег отреагировал на появление блюстителей мгновенно и сразу же прямиком к ребятам: «слили, дескать, бетон в поле, а где точно? не помним, ночь была, - говорите. - Бетона нету, состава нету тоже, накладными никак отдельно он не зафиксирован, свидетельские показания разноречивые».
 
Но… не любили его у нас. Ни с кем не пил, держался особняком, о прошлом его знали мало. Уважали - да, этого сколько угодно, а в остальном… не послушали, в общем, и застывший бетон, и пущенный налево, экспертизой был освидетельствован, должным образом запротоколирован и тяжким грузом незыблемого документа лёг на шею Васи Степанова, которого у нас не жаловали, кстати, тоже, но всё-таки не так. Ему ещё и сочувствовали, был ведь он, в конце концов, в отличии от «московского» Олега свой, местный! Вася нёс ментам какую-то околесицу о том, как важна при заливке монолита непрерывность и лучше пусть одна-две машины окажутся даже и лишними, чем бетона в какой-то момент не хватит. Когда же речь заходила, что профуканных «лишних» машин оказалось десять, он лупал на блюстителей глазами, разводил беспомощно руками, вёл, в общем, себя довольно глупо. Лишь опросив основательно всех, вспомнили наконец и про дядю Сашу. Ребята не сговариваясь вывели его из «дела», стараясь о нём не упоминать, был он даже как бы в это время и «дома», но старик сам настойчиво пожелал дать показания.
- Пишите, - лицо дяди Сашино обратилось в скорбную маску. – Чего, теперь-то! –судорожно вздохнул, почти всхлипнул он. – Сколько раз Степанов говорил мне, а я! Э-э-эх!!!
- Что? Что говорил? – на лице формально, для проформы лишь решившего допросить старика опера проклюнулся живой интерес.
- Возраст, годы, - было его и не узнать, губа нижняя отвисла, руки тряслись мелкой дрожью, а на высушенном временем морщинистом лице появилось невиданное прежде жалкое выражение. – Голова ведь совсем уже не работает!
- По существу-то? Конкретно? Что вы можете сообщить? - в голосе представителя закона проявилось лёгкое нетерпение.
- Пишите, всё пишите! Теперь-то чего там! 
Опер как принюхивающаяся к следу гончая с ручкой в руках застыл, а дядя Саша шумно высморкавшись и, глядя куда-то в сторону, сообщил:
- Прораб сколько раз мне говорил – фундамент лить будем, цемента клади… - он вдруг всхлипнул и уставившись в пол признался:
- Мой грех, из головы вылетело! Цемент-то мы экономим…
- Зачем? – кинул, глядя на него не выражающими ничего, стеклянными глазами мент.
- Ну как? - картинно удивившись, поднял укоризненно на опера взгляд старик, - Экономика должна быть экономной! Газет не читаете что ли?
Дебильная демагогическая фраза эта преследовала нас тогда повсюду, блюститель, не понимая ещё куда всё клонится, задавал вопросы, а старик, шумно всхлипывая, каялся в том, что первые десять машин отправил с пониженным содержанием цемента.
- Экономика, экономной должна… - идиотски вытаращивая глаза твердил он. – Дефицит - цемент-то! Партия сейчас нам что говорит? Рентабельность, конкурентноспособность … – заладил как на митинге старик. - А мы чего? Мы за производство болеем! Но тут я, конечно, маху дал! На фундамент такой не пойдёт, слабоват больно, а больше-то вчерась его и некуда было…
- Десять машин? – насупился опер.
- Двенадцать зилов возили, - громко как глухому объяснял старик. – Они у меня как солдаты, туточки все в ряд выстроились, - указал рукой он. - Десять прошустрили, а потом Вася приехал, остаточные две не успел, моё счастье!
- Степанов? – уточнил опер.
- Он, - подтвердил дядя Саша. – А десять те  н е к о н д и ц и о н н ы е, - выговорил, запинаясь, красивое слово он.
- Сэкономили значит? – испытующе уставился на него опер.
- Покричал, значит, конечно, на меня Степанов, а что сделаешь? Годы! – вздохнул тот. Вязкое нависло молчание.
- С дочерью, попрощаться дадите? Или сразу? – разведя с беспомощным выражением руками спросил жалобно старик.
- Вас вызовут! – нетерпеливо дав подписать ему листы протокола, с раздражением ответил опер.
- Вызовет он, - дождавшись, когда служитель закона порядочно уже удалился, хмыкнул вслед ему дядя Саша. – Гляди как бы тебя самого кой-куда не вызвали. За превышение! Не те сейчас времена! – Он волшебным образом преобразился, взгляд сделался твёрдым, а в глазах заплясали полные иронической издёвки огоньки. Оставив своё БСУ, он сгонял на попутке на объект и, неспешно обойдя залитый накануне монолит, хлопнул, отыскав Степанова, того по плечу:
- Не щемись! Я виноват, сам и отвечу. Пусть с моей пенсии десять машин счислят, спробуют.

Дело принимало новый оборот, Вася Степанов вроде оказывался как непричастный, а привлечь к ответственности старика, да ещё с таким прошлым, было в те времена ну никак уж невозможно, слишком громкий мог возникнуть резонанс, особенно в нашей провинции. Пропажа десяти машин бетона превратившись в то, чем на самом деле и была – бесхозяйственность, заглохнув, повисла. Устраивало это всех, кроме почему-то Утиновны, которой до всего как всегда было дело, и вот (невиданный случай), озаботившись лично даже разыскать дядю Сашу, имела она с ним такой разговор:
- Ну что, как доча там? Дачка её? – маленькие глазки, на заплывшем жиром лице ласково на дядю Сашу уставились. Утиновна так и сказала с намёком, с многозначительной ухмылочкой такой – «дачка».
- А что? Живут, не тужат! – выглядел дядя Саша уверенно, но глаза его скосило куда-то в сторону, а лицо приняло несвойственное ему уксусное выражение.
- Ну и хорошо, - улыбнулась подбадривающе завпрофсоюзом, - все мы люди, все человеки. ..
- А то! – слишком как-то уж поспешно оживился дядя Саша.
- А что? – глаза её сошлись в две крохотные щёлочки, - Вася-то Степанов, до чего докатился?!!
- Да-а-а? – будто и не зная ни о чём уставился на неё он.
- Десять машин бетона налево спустил, а некоторые, говорят, покрывают его тут…
- Да что ты? – поразился, будто только об этом узнав старик.
- Да, вот так! – села на любимого конька она. – Страна сейчас борется с бесхозяйственностью, а здесь такое устраивают. ..
- Ты будто ещё за парторга у нас… - вставил, не удержавшись, с чуть заметной издёвкой дядя Саша.
- А что? Я в стороне не привыкла! Пора, пора, порядок навести. Поставить на место расхитителей! Ты, надеюсь, меня понимаешь? – глянула, сделавшись серьёзной, с лёгкой угрозой на него она.
- Ты, Ефимовна, того… через край не нужно-то, - лицо его внезапно закаменело.
- Ну уж, - расплылась она в добродушнейшей из своих улыбок, - зря ты так! Соседи ведь мы с тобой теперь! Дачку-то доча твоя неподалёку от нас поставила, видела! Глядишь, ещё в гости по-соседски будем друг к другу заглядывать. Я вот тут мимо недавно проходила, хорошая гляжу у вас дачка – б е т о н н а я ! – выделила смачно она это слово и едко усмехнувшись прибавила, - отгрохали!!!
На скулах дяди Саши заходили желваки, лицо его вдруг страшным образом перекосило, морщины проступили особенно резко, другим совсем, «лагерным» каким-то, наверное, глухим безжизненным голосом он просипел:
- Ты, Ефимовна, про орех-то забыла? Напомнить? Кого покупать вздумала? Мне давно уж терять нечего. Т-а-м одной ногой стою, а ты тут спектакли дешевые устраиваешь!
Изменившись в лице, она с минуту напряжённо простояла, буравя тяжёлым взглядом старика, и так ничего и не ответив, натужно улыбаясь разлапистой своей походкой побрела прочь.
(продолжение следует).