Вульгарный латинский

После многочасовых пыток Поливанов не в силах был идти самостоятельно. Надзиратели волокли его в камеру и бросали на пол. Никто профессора не поднимал - ни его одного, всех арестованных пытали, все были без сил и на пределе.

В крохотной камере, вместе с ним, содержалось тридцать человек: дунганцы, узбеки, китайцы, корейцы, русские...

Поливанова, тем не менее, все жалели как-то особенно. Ведь он, к удивлению, общался со всеми запросто на любом местном языке и диалекте. У профессора был к языкам талант от бога. Все узники это понимали, за что уважали и боготворили его.

В камере вместе с Поливановым сидели и те, кто его оговорил. Под пытками. Профессор латыни Караулов. Доцент греческого  Левенталь. Поливанов знал это, и как ни в чем ни бывало вёл с ними беседы на латинском, греческом, рассуждал о закономерностях,  взаимосвязях, влияниях языков, так, будто не держал на предателей зла. Понимал - не все такие сильные, как он.

Профессор, едва приходил в сознание, брался за карандаш и лист бумаги - строчил, спеша, научную статью о японских глаголах. Ведь не сегодня- завтра...

В камере смертников содержались люди самые разные -  служащие, педагоги, инженеры, студенты и простые крестьяне, торговцы, почтальоны, извозчики. Всех их обвиняли в контрреволюционной деятельности и призывах свергнуть советскую власть.

- Ты б отдохнул, мил человек, - обратился к профессору, шепелявя, китаец Сяо, которому на последнем допросе выбили зубы. - Зачем пишешь глаголы? Да ещё японские? Тебя ж и так обвиняют, как японского шпиона. Оставь. Лучше силы побереги.

- Не могу, -  едва шевеля губами ответил профессор. Лицо распухло от побоев. Глаз запекся от крови. Но что-то уверенное, непреклонное звучало в его слабом тихом голосе.

- Да никому не нужны твои глаголы, - огорченно вздохнул китаец, - ты же видишь. Ужасные времена наступили, теперь стране не до науки, не до человека теперь. Революцию мировую надо делать. И все.

Поливанов продолжал водить карандашом по бумаге.

- Я родился не для мировой революции, - проговорил упрямо, - а для науки. Я знал это всегда, с рождения. Это выше меня.

Китаец горько покачал головой.

- Таких людей, как ты, добрый человек, надо беречь, как величайшее сокровище. А большевики презирают. Что за дикие времена наступили.

Китаец подошел к нарам и попросил заключённого уступить место - на час.

- Перейди, друг, на пол. Пусть великий ученый человек немного будет спать. А то до утра не доживёт...

Перед рассветом к Поливанову подполз на сломанных ногах студент Петя Кравцов.

- Профессор, простите меня, умоляю, - поцеловал педагогу в отчаянии руки. - Я оговорил вас, будто вы отзывались с восхищением о Японии. Меня пытали. Я все подписал. Будто вы...

- Не стоит извиняться, - улыбнулся с великим трудом Поливанов. - Вы же не специально...

Студент заплакал.

- Я так мечтал написать под вашим руководством научную работу о происхождении французского языка от вульгарного латинского. Как бы это было замечательно... И вот... пожалуйста,  все кончено, и почему? Профессор, почему?

Поливанов тяжело вздохнул. Ему сложно было дышать, говорить, думать.

- Ах, молодой человек... Латинский язык умер... Но он оставил свои конструкции в других языках... Что-то умирает... Что-то рождается...

Вы не умрёте... Вы возродитесь в иных структурах... Поверьте...

Утром охранники вызвали пятерых заключенных с вещами на выход.

Профессор встал, вынул из кармана узбекского халата, в котором его арестовали в квартире ночью, лист бумаги с первой главой о японских глаголах и протянул её Сяо.

- Вдруг, спасешься. Сохрани. Когда нибудь отнесешь в печать... это моё тебе, друг, завещание.

Профессор пошёл к выходу. Навстречу свободе. Навстречу полёту в вечность. Прочь от мировой пролетарской революции.