Грецкий орех

         ГРЕЦКИЙ ОРЕХ
                (Рассказ)

«Поистине, предупрежденье было вам о наказании близком (в Судный день). В тот день, когда вы сможете узреть Деянья те, что ваши руки совершили».
(КОРАН, 79:40)

Была полночь. Они ехали втроем на Камазе. Здесь же в кабине возле ног лежали бензопила и канистра с бензином. Дни стояли все еще теплые, хотя ночами уже было прохладно, и к утру все покрывалось инеем. За спиной мерцали огни удаляющегося аула, а впереди маячил дремучий лес. Но они знали, что скоро лес отступит, и перед их взором предстанут чудесные сады – плантации грецкого ореха, доставшиеся им, аульчанам, в наследство от дедов и прадедов.
Чего же они хотели? Что им надо было? Может, они хотели собрать урожай? Да нет же, уже месяц как орехи собрали. Что тогда их гнало в холодную сырую мглу осеннего леса? Может, у них не было дров, и их семьи зябли в холодных комнатах? Но и не это их тревожило: у каждого в доме светло-розово-синим пламенем полыхал природный газ, обогревая вместо одной комнаты – как бывало раньше – все. Так может, они, как и миллионы людей, оказались в плену у безработицы и теперь их дети пухли от голода? Однако их домочадцы были сыты и обуты на зависть многим, а комнаты были обставлены дорогой импортной мебелью. Да и к тому же в гараже у каждого была машина. У Курбана – он нахохлился за рулем «Камаза» – были «Жигули» 6-ой модели. Махмуд – он сидел посередине, по правую руку от Курбана и рассказывал разные милицейские истории, чем смешил своих друзей до слез – владел новой «Волгой», ведь он уже был майором милиции. Но и «Волга», и «Жигули» на фоне «Джипа» Муртуза смотрелись сиротски. Еще и года не прошло, как Муртуз его приобрел, а на «Ниве» теперь ездил старший брат Абдулла, который занимал должность председателя сельского Совета и временами на «Ниве» отправлялся на охоту на 2-3 дня.
 «Ниву» они купили года два назад и ездили за ней вместе. Вот с этой поездки все и началось.
– Братишка, – вздохнул Абдулла, – наконец-то я смогу посетить Ижевский оружейный завод… Для меня это счастье, – заключил он.
– Что?.. Как Ижевск? Мы разве не в Тольятти летим?
– Да, да, в Тольятти, ну конечно! Но – Ижевск!.. Ижевск! Ах, братишка, Ижевск на первом месте, это… это мечта, мечта моя! И отныне жизнь моя сошлась на этой точке! Да я просто не могу не побывать там! Ну, не могу – и все! О! Братишка! – он обнял младшего брата, приподнял его и, смеясь, покружил его как когда-то в детстве.
– Да, конечно, это было бы прекрасно, и я, разумеется, не смею возражать, но это такой круг! Это… – ломался Муртуз, младший брат его. – А что, если нас на завод не пропустят? Все зря?
– Братишка, не спеши, – засмеялся Абдулла. – Кто понял жизнь, тот не спешит! – и похлопал брата по плечу. – Мы же представители власти, а не халам-балам!
– Ты-то понятно. А я? И ради чего все? – скривил губы Муртуз.
– Ради идеи, брат, ради золотой жилы, – и улыбнулся. – И позволь мне поздравить тебя: ты уже, брат мой, большой начальник! – и протянул тому удостоверение, красную книжечку, дающую ему право выдавать гражданам разрешение на приобретение и хранение оружия. – Это мой тебе подарок! – Абдулла засмеялся. – Как бы сюрприз!
– Ну… брат, – обнял старшего Муртуз, – спасибо! Спасибо тебе! Я… И… и когда же это ты успел-то?!
– Помнишь, мы с Махмудом ездили в Махачкалу?
– Ну да…
– У нас уже были готовы все соответствующие бумаги, и в министерстве нам дали добро; спасибо нашему мэру и начальнику  милиции. Они нам очень помогли, очень!..
– Так, так! Вот оно, куда наши доллары-то ушли?!
– Да что там, братишка! Да ты не представляешь, какие деньги потекут к нам, если все сложится и нам удастся осуществить задуманное!
– Откуда?!
– Слушай, брат… Нет, не могу: еще не время открывать все карты. Боюсь, что… Ах! Примета нехорошая! Не зря же сказано: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Не торопи, брат, не торопи!..
– Ах, мой дорогой  старший брат. Здесь же нас только двое,  я и ты. Да и раз взял ты меня с собой, мог бы хоть теперь поделиться своими идеями, чтобы  я круглым ослом не выглядел.
– А ты, братишка, – улыбнулся Абдулла ласково, – сам постарайся мозгами пошевелить да пораскинуть, что к чему…
– Н… ну-у… – призадумался Муртуз и засмеялся. – Нет, брат, извини! Никак не стыкуются мои мысли с твоими намерениями, никак. Хорошо, допустим, что нам удалось купить партию оружия и реализовать с выгодой для себя. Да  тут уйма вариантов, но… В общем, не знаю, сдаюсь… – засмеялся Муртуз, поднимая вверх руки.
– Ну, ладно, ладно! Так и быть, расскажу тебе все, так как тебе придется этот воз тащить… – и с улыбкой продолжил. – Скажи-ка, из чего винтовка-то состоит, которую я приобрел в начале года?
– Брат, ты что, экзаменовать вздумал меня? – рассмеялся Муртуз, но на вопрос все же ответил. – Ясное дело, из чего: ствол, оптический прибор, приклад…
– Стоп! Стоп!.. – прервал его старший брат. – Ты уже сказал то, что я от тебя хотел услышать!
– Брат, я что-то не пойму тебя – говоришь какими-то загадками.
– А ты учись их отгадывать: разбери, что ты перечислил и назови одну.
– Я… – пожимая плечами, вздохнул Муртуз, наконец, хитро взглянув на брата, улыбнулся. – Так, так, тут пахнет бартером. Если не ошибаюсь, ты хочешь договориться о поставке металлолома заводу в обмен на винтовки, да?
– Насчет бартера это ты правильно заметил, но я совсем не металлолом имел в виду. – Подумав, он добавил: – Хотя можно и здесь подумать. Так что, пока похвально. То, что я имел в виду, более ценно и более важно, – и заключил: – Для нас, по крайней мере.
– Не знаю,  что может быть ценнее, – засмеялся Муртуз, подняв руки вверх.
– А ты подумай, подумай лучше! Э-эх, мало я тебя на охоту брал.
– Приклад, что ли? – сомнительно сказал Муртуз.
– Ну, конечно, брат, конечно! И скажи ты мне теперь, из чего этот приклад был сделан?
– Из дерева, разумеется.
– Из дерева, разумеется… – передразнил он его. – Ну, конечно же, из дерева. Это и дураку ясно; но из какого дерева-то?
– Из ореха, наверно…
– Наконец-то! Фу! И не наверно, а точно: из дерева грецкого ореха! Так-то вот! Надо бы знать! Именно! И этих деревьев у нас сотни, тысячи! Ну, дошло до тебя?!
– Дойти-то дошло, но кто нам позволит их рубить, изготавливать?
– А мы и спрашивать-то не будем: чем меньше ртов, тем животу веселее! Да и вообще, это уже вопрос второстепенный! Если есть деньги, власть и поддержка, то в наше время, братишка, все можно! Эх, послушать бы тебе хоть раз, что эти руководители – власть имущие выделывают. Подстрелим на охоте какого-нибудь кабанчика и, пока готовится шашлычок, пошел по кругу коньячок! – и шумно вздохнул. – Вот тут-то и срывается с них маска гуманности и начинаются такие истории, что слушаешь с замиранием сердца и ощущаешь, как на голове шевелится каждая волосинка! А им все смех, а чтобы не выдать страх свой – смеешься и ты! От страха смеешься, понимаешь? Постепенно и сам я свыкся с мыслью, что можно все. Главное, чтобы ты сам пришел к этой мысли и все воспринимал как обычное. Да, что деревья, дома взрывают, людей насилуют, убивают, живьем в землю зарывают, и хоть бы что – все сходит с рук. Думаешь, – Абдулла поднял палец вверх, - там не знают? Все знают лучше нашего. Деньги, брат, большие деньги правят миром! – уверенно засмеялся Абдулла, и Муртуз понял, что старший брат не шутит, и подумал, что тот, видимо, заручился поддержкой весьма влиятельного лица. – Главное – это удачно заключенный контракт, остальное же дело техники. А пока для начала купим несколько винтовок лучших образцов. На подарки, братишка.
– Кинжалы – сюда, винтовки – туда! – пошутил Муртуз. –  А в наши руки – дело?
– Ну, конечно, конечно! Купим Курбану «Камаз» – и в твое распоряжение. Курбан – и дело своё знает, и место, и человек молчаливый. А плюс ко всему –  и дом его возле леса, а высокий каменный забор прикрывает двор от посторонних глаз. Возьмем и Махмуда в бригаду – и достаточно.
– А народ?
– Да что народ! Если дело поставить на правильные рельсы, он сам приползет к нам, словно раб пойдет служить: тут, брат, психология. Ради денег этот народ наркотики выращивает, рискуя жизнью детей своих: сколько уже пострадало от этой конопли? А все сажают! Куда ему деться-то, народу этому? Деньги-то, бумажки эти, жизни нашей хозяевами стали, а, стало быть, кто большими деньгами владеет, и есть всему глава, хозяин всей жизни! Ха-ха-ха! И я до щемящей сладости в груди захотел вдруг заполучить эту власть любой ценой, любыми способами! Но – власть! Чтобы стать выше закона, чтобы все было дозволено! Слышишь? Все дозволено! Ах, брат, ты еще этого не можешь понять. Это такой азарт! Такая страсть – всем страстям страсть! Страсть, а не любовь, как нас учили когда-то. Страсть и есть жизнь, и это она покоряет все вершины, возносит нас на самый верх. Власть – это все! Именно власть меняет все в корне, и ты становишься другим человеком, особенным! Понимаешь, брат мой младший, в жизни надо иметь свое мнение, а слушать каждого – можно с ума сойти.
– Да, брат мой, ты прав, деньги нужны всем: жить-то надо!
– Особенно в наше время! Да и что такое человек без денег – ничто! Так, забытое всеми, заброшенное существо. Да если тебе и окажут, какое-то внимание, и то, чтобы проводить тебя в последний путь. А только земля укроет тебя, забудут вовсе, что ты и существовал на свете. Так вот: надо жизнь прожить так, чтобы ни ты и никто другой не обожгли тебе крылья, а для этого зажги свечу первым и держи огонь в своих руках! И ни в коем случае не давай свечу свою в чужие руки! Управляют миром не сильные физически, а знающие! Власть имущие! Власть – и есть сила, перед которой склоняется всё.
Прошел год. Все так и случилось, как и предсказывал Абдулла. Он, видимо, шел в ногу со временем. Но как бы то ни было, дела их двигались на ура. На полную катушку шла заготовка материала – они уже успели вырубить не одну сотню деревьев грецкого ореха. Да и люди продавали им вековечные деревья на своих садовых участках за какие-то 2-3 тысячи рублей, а случалось, и совсем за гроши. Со стороны все это представлялось дьявольским промыслом: сердца и души людей были отравлены стремлением к наживе. Они жили сегодняшним днем и, чтобы хоть как-нибудь решить (хотя бы на время!) свои насущные проблемы, рубили вековые деревья грецкого ореха, что достались им в наследство от своих уже почивших в земле сырой дальновидных предков. Кто знает, может, души их и взирали на все это, и страдали, не в силах помочь ничем?
Бойко продвигалась и торговля оружием, а уж после известных августовских событий 1999 года дела здесь и вовсе пошли в гору, что Муртуз даже орден от правительства заработал. Да и, в общем, идея настолько успешно претворялась в жизнь, что, за каких-то пару лет, деревьев-великанов, уже не один век подчеркивающих природную гордость района, заметно поубавилось, а цена на грецкий орех (на базаре) повысилась в пять раз. Да что там 35 «рэ» «деревянными», когда счет идет на сотни тысяч «зелеными»? Подумаешь, деревья какие-то! Орех какой-то! Были бы деньги! Да что там мы, перед деньгами весь мир склоняется. Даже коммунисты свои интересы (идею!) продали, святые – святыню. Если есть деньги – и святым стать недолго, даже, более того – лидером.

* * *

Не спалось в эту ночь и дедушке Исмаилу. Разные мысли сверлили ему мозг и болью отзывались в сердце. К кому только он ни обращался, куда только ни писал! Но стена отчуждения так и стояла перед ним, он был одинок и голос его глох в пустыне бездушия. И не раз уставшие глаза омрачала влага. Только одно сердце тоскливо отзывалось на его зов, оно понимало его душу и делило боль с ним пополам. Это было сердце его внука, который был предан ему и любил его всем сердцем своим. Дед для него был примером во всем: щедрость его души, отзывчивость сердца, любовь к жизни, честность и правдивость, прямота и стойкость характера покорили юный ум и сердце, что за деда своего он уже с малых лет готов был сразиться даже с аждахой! И эту свою любовь и преданность деду он успел доказать уже не раз.
 Ибрагим – так звали внука – имя свое он получил в честь отца, который погиб в аварии еще до рождения сына. Дед и заменил ему отца. Он старался передать ему (и передал) все ценное, что накопил за свою жизнь. Но более всего он привил ему любовь к матери и к природе, к деревьям… «Мать и природа – это одно, – учил он его, – поэтому, люби природу, что окружает тебя, как мать родную; дыхание и голос её – это дыхание и голос матери».
И дед примером своим показывал, что за правду надо бороться до конца. Как бы ни были тщетны его усилия, он все еще противостоял напористой бесчеловечности. Однако же, понимая, что никому из нынешних бизнесменов-хапуг ничего невозможно ни доказать, ни объяснить, он построил домик-шалаш на своем садовом участке и поселился в нем, переехав сюда жить. Часто ночевать с ним оставался и любимый его внук Ибрагим, чем доставлял огромнейшую радость своему деду. Эти минуты, часы и дни были самыми теплыми в их жизни, ибо давали им ощущение единства и целостности родственных душ. В такие ночи Исмаил часами беседовал со своим внуком: он рассказывал ему разные истории из своей жизни, но более всего любил вспоминать о своем детстве, о тех счастливых днях, когда отец его еще был жив, и они вместе приходили сюда, где и обосновался он теперь.
– Отец так ловко и умело лазил по деревьям, – рассказывал Исмаил своему внуку, – что я смотрел на него и завидовал. И больше всего мечтал научиться лазать по деревьям, как и отец. Но я еще был совсем маленьким, и только со стороны с волнующим любопытством и не без гордости за отца, разумеется, взирал, как он перебирается с ветки на ветку (как тигр). Закончив  сбивать орехи, он спускался на землю, и мы вместе собирали орех в мешки. К вечеру грузили все на арбу и везли домой…
– Э-эх, Ибрагим, Ибрагим, внук ты мой дорогой, какие это были счастливые дни: будто только вчера все и было… – и вздохнул. – Время, чем ты взрослее, тем быстрее летит.
– Дед, – заговорил Ибрагим своим звонким голосом, – а деревья и тогда были такими же большими или они выросли с тобой вместе?
– Вот, видишь эти три деревца возле леса, – показал он рукой в сторону леса, – это молодые деревца: они росли со мной вместе. И если им удастся уцелеть, ты сможешь передать их своим внукам.
– Дед, ты так о деревьях говоришь, будто они и на самом деле живые, – сказал Ибрагим и подумал: «Мать говорит, что в последнее время ты не в своем уме, мол, вообразил себя Дон-Кихотом, что…» – Ибрагим отбросил от себя эти мысли и не стал ничего говорить: «Мало ли что люди говорят…»
– А они, сынок, и есть живые, да лучше людей хранят память, – вздохнул дед. – Когда началась война, мне не было и 14 лет. В 42-м отец ушел на войну, и больше я его не видел. В 43-ем мы получили «похоронку».
– Дед, а… а разве деревья память имеют?
– Да… конечно… – задумался он. – И чем старше дерево, тем и памяти больше. Вот орех-великан, что раскинул свои рукава-ветви за нашим домиком, хранит память и о моем деде, который влюбился в девушку из другого аула. Это была грамотная девушка из знатного, уважаемого, знаменитого на всю округу рода, а дед мой, тогда еще молодой, почти как ты, у них батрачил. Он влюбился в нее и украдкой вздыхал по ней. И, понимая, что он ей не пара и, что никогда не добьется ее руки, с отчаяния украл ее и женился на ней. Родные её, разумеется, не могли простить такого шага и решили отомстить, чтобы кровью его смыть этот позор. И только платок моей прабабушки помешал им и остановил кровопролитие.
– Дед, а ты помнишь ее? Она красивая была, да?.. Нет, она, наверное, была сама ангел, раз он жизнью рисковал, – и подумал: «Эх, и мне бы так влюбиться, чтобы…» – вздохнул Ибрагим, не доводя мысль до конца.
– Да, сынок, и красива была, и умна! Она была прекраснейшей души человек: добрая, нежная, ласковая. Отец мой был такого же характера. Вот и в тебе я узнаю те же черты, за что и благодарю Аллаха! – и он, вспоминая, вздохнул. – Я безмерно любил ее. Она была для меня всем. И пока она была жива, я жил у нее. Когда она умерла, мне было где-то около пяти лет, я горько и безутешно плакал. Я не знал, что такое смерть, не принимал ее своим сердцем и никак не мог понять: почему мне больше нельзя к ней? Почему эти люди хотят забрать её? Я все рвался к ней, но меня не пускали, утешали и говорили, что она умерла и, что ее надо предать земле. Я рвался и кричал, что тогда и я хочу умереть, чтоб и меня предали земле. Когда вспоминаю это все, мне кажется, что я все тот же маленький мальчик, а жизнь моя – всего лишь сон… – грустно звучал голос, и тоскливо мерцали его глаза. – Как я любил, да и люблю, предаваться воспоминаниям под тенью этого ореха-великана: прислонюсь к нему, закрою глаза, и картины жизни снова воскресают в моей памяти.
 И настолько сильно я предаюсь этим воспоминаниям, что как будто оживают не только те, кого я хорошо знал и помнил, но и дед мой, которого я никак не мог помнить, ибо мне и года не было, когда его не стало. Он сорвался с верхушки орехового дерева – это и был орех-великан - и умер. Отец со слезами на глазах рассказывал мне, как он с горя и со зла чуть было не срубил то дерево, но не смог. Он только раз и ударил по нему топором. Но только замахнулся повторно, какая-то сила удержала его: ему показалось, что дерево плачет. Не знаю, на самом ли деле плакало дерево или ему показалось, а может, это были его собственные слезы, которых он не замечал в волнении. Но, вспомнив радостные минуты, которые провел под его ветвями вместе с отцом, он отбросил топор и, прижавшись к шершавой коре, зарыдал и сам. Отец рассказывал, что, бывало, они по 15-20 мешков ореха собирали с этого дерева.
– Деда, а помнишь, и в позапрошлом году 13 мешков ореха собрали с него? – не выдержал внук.
– Да-а… – задумчиво растянул дед. – А во время войны мы собирали и сдавали еще несозревшие плоды: говорили, что из них готовили йод для раненых. Как я надеялся, что и мой отец все еще жив, что он только ранен и когда-нибудь даст о себе знать. И я всегда ждал его и надеялся, что вот он откроет двери и, как всегда, улыбнувшись, войдет в дом. И хотя это глупо, но я до сих пор жду.
Хотел внук спросить деда, почему люди считают его полоумным, но спросил другое.
– Деда, а ты в Бога веришь? Я вот часто задаюсь вопросом: есть ли Бог или нет Его? Вот все говорят о Боге, и получается, что это только пустые слова: нет Бога в их поступках. Вот я и думаю: а в чем их вера? Если Бог есть, то почему мир так плох? Почему люди так жестоки друг к другу? Почему им так безразлична красота, что окружает их? Почему люди видят во всем лишь выгоду? Почему в их сердцах жажда наживы и ненависть, а не любовь и сострадание? Если Бога нет, то стоит ли жить? – и, покраснев, судорожно задышал, кусая дрожащие губы.
– Сынок, – усмехнулся дед, – ты столько вопросов мне задал, что я не в силах и запомнить-то все. Хотя это и не важно, главное, что они у тебя есть – значит, тебе не безразлична эта жизнь. На все  вопросы, конечно же, не ответишь, но одно тебе скажу! Как бы то ни было, жить стоит. И жить! И верить! – и, вздохнув, дед продолжил. – Жизнь моя сложилась так, что я верил в социализм… Я в Ленина, как в Бога верил. Смешно? – усмехнулся сам. – А это так и было. Чтобы идти к вершине жизни, нужна нравственность и любовь – это главное. Когда выяснилось, что социализм был всего лишь утопией (миллионы и миллионы верили в социализм и жили этим), как будто у меня сердце из груди вырвали: все опустело! Исцеление мое было медленным и мучительным. И я понял, что меня спасет только Бог! И я все больше и больше думал о Боге, пока не возлюбил Его всем сердцем своим. Когда произошло исцеление, я плакал, мне хотелось выбежать к людям, чтобы обнять каждого и поцеловать. Но меня не понимали даже родные: мое исцеление приняли за сумасшествие. И никто не принял мою любовь. Я говорил с тобой о любви, но мало говорил о Боге: боялся, что не поймешь. И вот ты заговорил первым.
Нельзя без веры человеку…невозможно. Я изучал арабский язык, но ничего у меня не вышло, он мне не давался. И я подумал, что язык не главное: не каждый в силах изучать арабский язык на старости лет. Я верую в Бога, верую всем сердцем своим. Я понял, что ни молитва и ничто другое ничего не стоят, если нет любви в сердце. И не Богу это все надо, а нам – для очищения душ наших, для спасения нашего. Я пришел к этому сердцем своим и считаю, что каждый человек сам должен дойти до настоящей веры и никак не иначе. Можно помочь, но принуждать нельзя – это грех, это насилие… Это – как свет во тьме! Вдруг чувствуешь и понимаешь, что красота без света – обман, мираж, ибо истинную красоту создает только свет на крыльях любви. И когда свет стрелой пронзает нам сердце любовью, мы начинаем созерцать эту живую, реальную картину красоты. И понимать, что есть нечто всемогущее, что дало нам жизнь и что эта Сила когда-нибудь потребует от нас отчет за прожитую жизнь, за наши дела и поступки. И сердце подсказало мне, что Бог – это Любовь и Истина… И, поверь, мне стало легче на душе и муки более не терзали мне сердце.
– И я в тебя верую, деда, – беззвучно прожевал губами Ибрагим, закрывая глаза и засыпая: усталость брала верх над всем. – И хочу веровать во все, во что и ты веруешь… – и он более не слышал, что говорил ему дед, улыбаясь всему во сне.
– Помнишь, сынок, как мы встречали и провожали солнце, наблюдая за его сверкающими лучами, сквозь зеленые, трепещущие листочки деревьев? О Боже! Какая это была красота, сколько было прелести для глаз, радости для сердца! И разве жизнь это уже не  есть счастье а, сынок? Ибрагим, ты спишь? Спи, спи спокойно, свет мой… - вздохнул Исмаил.
Однако сам Исмаил в ту ночь долго еще не мог заснуть и размышлял: «Может, в этих деревьях больше Бога, нежели в нас? И порой они и понимают даже лучше людей – и помогут, и поддержат, и посочувствуют. Да так, что аж сердце вдруг возрадуется! А листочки зеленые, что глазоньки наши. А может, они этими листочками-то и видят? А душа – в сердцевине… Нет, нам еще далеко до этой чистоты, нежности, любви. О, как они ласкаются друг к другу, как защищают и оберегают друг друга! О нет, они все-таки живые! И так чудесна и мила, так прекрасна природа, окружающая нас, что так и хочется слиться с ней в единое целое и жить вечно – в красоте этой, в вечной музыке любви…»
Для дедушки Исмаила самыми радостными были часы, когда вместе с ним оставался ночевать его любимый внук. Но утром дедушка Исмаил проснулся не в духе; болезненная тяжесть разламывала голову и все тело; казалось, что мозги окунули в кипящий котел, а в грудь пустили ежа.
– Деда, да ты же весь горишь! – вздрогнул Ибрагим, проверяя ладонью температуру дедушки.
– Ничего, сынок, ничего, не тревожься: сейчас чаю попьем липового с чабрецом да с малиной протертой – и все пройдет, – махнул дед рукой, не придавая значения, и как бы стараясь не выдавать себя.
– Хорошо, если бы так…
И на самом деле, после чая температура спала, и Исмаил чувствовал себя не так скверно, как час тому назад. Но когда спускались  в село, пот с него лил ручьями, одежда на нем до того промокла, что хоть отжимай.
– Вай-й, жан папа, что с тобой? – с тревогой в голосе спросила дочка Шамай, испугавшись его вида. – Да на тебе сухого места нет.
– Ай, дочка, ничего, ничего! С потом хворь вся выходит.
Но дрожь тела выдавала его болезненное состояние. Они раздели его и уложили в постель, хотя Исмаил сопротивлялся.
– А как же сад? Мне же к вечеру надо будет в сад подняться… Мне нельзя оставаться здесь, – возражал он, хоть и понимал, что вряд ли сможет подняться. – А то этот шакал Муртуз и до нашего сада доберется.
А к вечеру ему стало еще хуже и подскочило давление, но врача вызвать он не дал: ничего, мол, к утру пройдет – только бы поспать.
– Деда, отдыхай спокойно, – сочувственно улыбнулся Ибрагим. – Я возьму ружье и позову с собой Мирзабека, так что мы защитим наш сад.
– Спасибо, сынок! Ну, свет ты мой, дай обниму тебя! – Исмаил обнял внука и прослезился. Вдруг он горячо прошептал. – Мне кажется, что эти деревья прячут тайны наших душ, что они бессмертны… Сколько помню себя, они были такими, а я скоро умру…
– Ну что ты, деда? – не выдержал Ибрагим. – Ну, зачем же так?
– Что делать, сынок, такова жизнь: кто-то рождается, а кто-то умирает, – вздохнул Исмаил. – А может, оно и хорошо, что так! А что было бы, что творилось бы на земле, если б человек не умирал? Нет, все-таки хорошо, что такая круговерть… А вот деревья, хранители памяти, как стояли, так и стоят испокон веков, если только рука человека не замахнется на них.
– Не дадим, деда, я обещаю, – гордо улыбнулся Ибрагим, ощущая на плече тяжесть ружья, двустволки шестнадцатого калибра.
– Ну, иди, иди, – ласково усмехнулся дед. – Только смотри, если что – стреляй в воздух! В воздух! – И бросил вдогонку, – В человека нельзя! Это грех! Грех! Тяжкий грех!
Оставшись один, дедушка Исмаил долго лежал, глядя на потолок, как будто он видел там всю свою жизнь – долгую и в то же время такую короткую. И он так глубоко ушел в свои воспоминания, что даже не замечал, как слезы скользят по его лицу, и что сгустились сумерки. Несколько раз, как бы внезапно свет пробивался сквозь тьму – это улыбалась луна-красавица в окружении мерцающих звездочек. Но, в конце концов, тьма уже на всю ночь окутала землю. А дедушка Исмаил все лежал и думал, думал и вспоминал. И иногда грустная улыбка уводила его в будущее, и казалось, что это будущее явственно встает перед его глазами. Это был бред его последней ночи, и только во сне суждено было проснуться ему, чтобы заснуть навечно.
Наступило утро, и время как бы ускорило свой ход и вдруг остановилось, и совсем неожиданно тревога нахлынула на Исмаила, хватая за грудь и пронзая сердце.
– Где?! Где Ибрагим?! – забыв о болезни, он вскочил на ноги и, не сказав никому ни слова, бросился на его поиски. – О Аллах! Уже полдень, а его все нет! Чует мое сердце что-то не так! Что с ним? Сынок! Сынок!
Он и не заметил, как поднялся на гору, как спустился в сад, будто время и расстояние для него перестали существовать. Он очнулся от визга мотора бензопилы. Курбан и Махмуд валили деревья грецкого ореха и рубили их на заготовки, а Муртуз стоял в стороне и весело усмехался.
– К…как? – вырвалось у Исмаила, задыхавшегося от ярости. – Как вы посмели?! Что вы делаете? Да это… да это же жизнь наша! Они… они же нам жизнь спасали!.. Мы во время войны благодаря этим деревьям и выжили…
– Слушай, ты, полоумный, что ты там лопочешь? – засмеялся Муртуз. Вдруг он резко прервал смех и, по-волчьи оскалив зубы, вплотную подошел к Исмаилу. – Чего те н-надо? А ну, пшел вон отсюда. Твое время вышло, старичье, теперь я держу жизнь в руках, понимаешь, я! Понял? Скажи спасибо, что жив еще, хрыч старый! – И резко двинул его кулаком в грудь.
Исмаил схватился за сердце и упал на землю.
– Подлец! – заскрежетал зубами Исмаил, шипя от ярости. – Подлецы! Сволочи! Звери! Звери! Волки! Хищные волки! Вот вы кто! Шакалы! – Он хотел подняться, но новая боль пронзила ему сердце. – Ибрагим! Внучек мой! Где Ибрагим?! Где внучек мой, где?!  – заметался Исмаил.
– Да вот он, волчонок твой! – засмеялся Муртуз, грязной рукой указывая на внука, привязанного к ореховому дереву.
– Что вы с ним сделали?! – глухо закричал Исмаил, удивляясь, с чего он вдруг так ослаб и почему до сих пор не заметил внука.
– Пока ничего, всего лишь слегка отшлепали! Но если ты не угомонишься и будешь все еще дурака валять, и так же скверно вести себя, то мы под этим деревом и успокоим его! Ха-ха-ха!
– Н-нет!.. Нет!.. Не надо, прошу вас! Мы же родственники! Мы…
– А-а… вспомнил, что мы родственники? А когда кляузничал, когда обивал пороги начальства, мы что, не родственники были, а?!
– Я только о нем и думаю: спасите внука, пощадите его! Он же еще совсем ребенок!..
– А когда нас в тюрьму хотел загнать, ты думал о наших детях, а?!
– Я никогда никому зла не желал, никому не хотел плохого – я только хотел помочь! Хотел спасти!
– Ха-ха-ха! Ты?.. Спасти?.. Ну, рассмешил ты меня, ты же никогда о человеке не думаешь: тебе, что дерево, что человек – все одно, а может, дерево важнее…
– Нет… нет, вы не поняли меня! Я думал о человеке, ради человека я и…
– Да хватит нести бред, старик! Дерево – оно и есть дерево: полено! Чурбан! Дошло до тебя, философ?
– Нет, деревья что люди! Они живые, как я, как вы… Не надо… Пожалуйста, не рубите их…
– Ха-ха-ха! Да, старик, ты точно тронулся умом. Гм… и что, им тоже больно, когда режут?
– Да, разумеется, как и нам.
– Вот дурак! Я человек, а это, – он показал на ореховое дерево и на срубленные, отделенные в сторону заготовки, – дерево, понял, де-ре-во! Вот чурбан!
– Уйдите, прошу вас, я и жаловаться не буду, только оставьте нас! Не губите деревья, не рубите их! Дальше хоть не трогайте, пожалуйста! И внука… внука отпустите. Со мной что угодно делайте, только их, их не троньте! Не фашисты же вы, тут же выросли! Я же нянчил вас, когда вы еще без трусов бегали в тени этих деревьев.
– Эх, старик, поезд уехал! Что ушло – то прошло! У тебя только воспоминания и остались, а у нас, сердечный, будущее впереди,  – и, усмехнувшись, отстранил его. – Ну, хватит, некогда нам болтать с тобой, работать надо!
– Остановитесь! – отчаяние, боль души наполнили этот вскрик.
– Да замолчи ты! Не лезь на рожон! Ну что за беда?
– Если душа еще при вас, то голос мой послушайте, прошу вас! Себя! Себя спасите!
– Что?! Старик, не надрывайся зря! Стой в стороне и наблюдай за всем, – и обернулся к друзьям. – Ну что, Махмуд, закончили? Ну и хорошо, теперь валите «великана».
– Нет! Нет! Не дам! – задрожал Исмаил и бросился защищать любимое дерево. Он уперся спиной о его широкий ствол и пальцами впился в старую толстую, но довольно еще крепкую кору. – Не дам! Не смейте!
– Уйди, старик, уйди! Не доводи нас до греха! – Он хотел оттолкнуть Исмаила в сторону, но тот словно прилип к дереву. – Ты что, и вправду больной? Ну дает, а! – усмехнулся Муртуз, удивляясь стойкости деда.
– О Аллах! Спаси! Помилуй! – исступленно взмолился дед. – Нет, не дам!
– Э-эй! Старик! Совсем, что ли, уже?! – покрутил пальцем у виска Муртуз.
– Нет! Нет! Нет!.. – еле шевелил губами Исмаил, слезы струились из глаз его. – Ибрагим! Где ты, Ибрагим? Отец мой!
– Да не сходи с ума, уйди! А то прикажу – и тебя зарубят вместе с твоим деревом!
– Нет! Нет! Нет!..
– Ну, ребята, рубите, рубите! Режьте! Кромсайте! Ха-ха-ха! – и они все трое так заржали, что их смех эхом прокатился по горам, а перед глазами, дьявольски визжа, маячила бензопила.
– Ибрагим! Ибрагим! – резкая боль сдавила Исмаилу грудь, как будто резанули бензопилой. И эта боль на время помутила ему сознание, а когда он пришел в себя, в двух шагах от него, улыбаясь, стоял Ибрагим. Дед радостно потянулся к нему, но от счастья не мог сдвинуться с места.
– Сынок! Ты… ты свободен?! Они тебя отпустили?
– Мне помогли деревья, – улыбался Ибрагим.
– А что у тебя руки-то связаны? Дай, я освобожу тебя!
– Да, ничего, деда, я сам, сам!
– Бежим! – спохватился дед. – А то снова поймают нас и погубят, погубят…
– Нет, деда, не бойся! – Ибрагим был спокоен и смеялся. – Их, считай, уже нет: орех раздавил их – стер в порошок!
– Как? Они погибли?
– Дед, ты что? Неужели тебе их жаль? Они же…
– У меня болит сердце! Я… я не знаю… не знаю!
– Да ты что, деда?
– Сынок! Берегись! Берегись! Спаси себя, не дай им погубить тебя, – и вдруг он чего-то ужасно испугался. – Деревья!.. Деревья!.. Жизнь не простит нам!.. – И тут, перед его глазами, сменяя одна другую, стали пробегать разные картины: одно за другим, как скошенные под корень, валились деревья, и, падая, с шумом рушились на землю, подминая под себя все. Он поднял, как бы выбросил вперед руки и страстно прокричал: «Прости!.. Прости!.. Великий!..» – но голос его был слаб.
– Отец! – вздохнул он в последний раз, испуская дух свой. – Спаси! Спаси!.. – и проснулся, чтобы умереть. Он открыл глаза и от страха вздрогнул: потолок медленно валился на него, а его что-то крепко держало, что он не смог даже шевельнуться. «Ибрагим…» – беззвучно простонал он. Это был последний зов его сердца, и больше оно не стучало. А потолок так и завис в небытии…