Приговоренный

ПРИГОВОРЕННЫЙ

                “... ум мой мутился от осаждавших меня мыслей”
          “Последний день приговоренного к смерти” ВИКТОР ГЮГЮ               


Как я попал на скамью подсудимых? Случайно! Совершенно случайно! Ошибка вышла. Злая судьба? Не думаю, просто по наивному капризу одной взбалмошной девчонки – ученицы моей...
Давайте, прежде чем судить, послушаем всю правду: положа руку на КОРАН, клянусь говорить правду и одну только правду! Я верю в Бога единого, и буду верить, ибо одна вера и осталось у меня! Да, я человек, и меня порой искушает эта “сладкая” жизнь, это влияние среды, и от этого некуда бежать. И, если не любовь и не вера, что придают силы духу и озаряют светом сердце, то трудно противостоять искусу - он так многолик и разнообразен. Искушение - дьявольский соблазн. Но ведь искушение само по себе не есть грех, а лишь испытание, что готовят нам злые и темные силы, управляемые сатаной, тем одним из приближенных к Богу ангелов, низвергнутым и побитым камнями за гордость свою. Да что теперь все эти искушения? В чем вина души моей? За что обрекли её на эти страданья?! За что такая кара мне, о Боже? Кто здесь судья?
Все началось с моего перевода из школы в гимназию: я стал больше получать, и прибавилось ещё репетиторство. Это было место заслуженной учительницы, которой стало плохо прямо на уроке, и пока разобрались и вызвали “Скорую”, она скончалась. Сердце…
 Мне повезло, и мы с женой радовались: наконец-то заживем как люди!               
Анджела училась в выпускном классе и претендовала на золотую медаль; отец её Али Курбанович директор престижного предприятия, депутат. Анджела была красивой, способной, но самоуверенно-капризной девушкой. Заниматься с ней, да ещё в уединении — это был адский труд, что мне иногда случалось не только потеть, но и краснеть.
— Учитель, вам не надоело все это? Я уже устала, - закапризничала вдруг она, перебивая меня. — Ну, Мухтар Расулович, милый мой учитель... - пропела она и засмеялась. — Давайте лучше сыграем в дурака: если я выиграю – завтра мне выходной... Ну, надо мне: не в тюрьме же я! У человека и личная жизнь должна быть! Вы же не против демократии? Даешь свободу!.. - и она снова захихикала.
— Анджела... мы с тобой и так уже полчаса как играем в дурака...
- Ха-ха-ха! Это вы верно сказали! Хотя мы валяем дурака, а не играем, - и снова засмеялась. — Ну, подумайте сами: зачем мне литература, зачем? Мне – будущему экономисту? Она же нас только дурачит: Достоевский – эпилептик, Толстой – фанатик!  И кого ни возьми то Дон Жуан, а то больной! Уж не стану дальше говорить... Ха-ха-ха.
— Анджела, не рублем же единым жив человек, поверь мне, порой душа...
— Разумеется, только деньги будут определять мою службу! – перебила она меня своим звонким певчим голосом. — Я выйду замуж за богатого! – выдержав паузу, она добавила. — Чтобы умножить состояние! – и замахала пальчиком. — Но я не позволю, чтобы меня съел быт: я буду развлекаться, ездит по миру... Ха-ха-ха! И, разумеется, не с мужем, — она хитро улыбнулась. – Муж – для семьи, а любовники – для жизни: у меня будут богатые поклонники!
— А у мужа свои любовницы? – пошутил и я, ощущая на сердце горечь.
— Ну и пусть! С нас не убудет, - хмыкнула она.
— Анджела, ты очень, очень молода ещё! Жизнь – это не только развлечение.
— Ой-ой-ой-ой! – скривила она лицо. – Ради бога, без нравоучений! Прошу вас! Хватит, что предки меня долбят! У меня уже аллергия! Вы проповедуете гуманизм, а я - идеал свободного человека!
— Анджела, ты глубоко заблуждаешься... но я понимаю тебя: ты слышишь одно, а видишь другое... Уверяю тебя, и я пережил подобное. И это все не может не сказаться на нашей психике. И вот, чтобы спасти себя, уберечь душу свою от соблазна лжи и всякой мерзости, искушенной жизни, чтобы выстоять, мы должны быть сильны духом. В этом и есть призвание литературы, нравственности, веры.
— Ой, мамочки, как сложно все и нудно! Хм, что литература, что вера - слова одни! Не верю ничему и никому! Моя вера – деньги! Они решают все!
— Да, деньги – это сила, но это опасная сила, если...
— Ха-ха-ха, эта литература всех дурачит. И тебя она одурманила, - улыбается. — Ничего, что я на “ты” - чтобы на равных... Мне уже почти 17! Я взрослый человек и имею право! –  бросила она, прострелив меня темно-карими глазами.
— Если это что-нибудь значит... – неопределенно улыбнулся я.
— Ну вот, скажите мне, - снова заговорила она, переходя то на «вы», то на «ты», - и что у вас хорошего в жизни? Одни проблемы и заботы! А что сможете вы дать детям своим? Нет, извини, я хочу другой жизни, поэтому и не приемлю эту литературу, чтобы не загружать мозги. Какое нам дело, кто кого любил, и кто за что страдает. Надо жить своей жизнью!
— Анджела, поверь мне, и вера, и литература служат только любви и добру, а деньги...
— А деньги – злу! – перебила она меня не без иронии. – Браво! Браво! Америку открыли!.. Ха-ха-ха! Я же все наперед знаю, что ты хочешь сказать: не в деньгах счастье! Деньги – это зло! – ехидно пробасила она.
— Ну, нет, разумеется, и деньги не всегда зло, если...
Но она упорно твердила свою линию.
— Деньги дают нам жизнь, наслаждение, ублажают нам душу. У, мама мио, я без денег пропаду! Я же такая, что захочу, то и сделаю обязательно! И никто меня не остановит! – и вдруг впилась в губы мои своими губами, сочными и ароматными, как вишня, что я от неожиданности растерялся и еле оторвал её от себя.
— Анджела! – укоризненно выдохнул я, слегка дрожащими пальцами освобождая ворот рубашки.
— Ха-ха-ха! Неужели не понравилось?! А ничего, губы твои слаще речей твоих! Мухтар Расулович, а вы жене тоже мораль читаете или?..
- Анджела, прекрати! Иначе я вынужден буду пожаловаться твоим родителям!
Эта девчонка сводила меня с ума и вводила в краску. И я ничего не мог тут поделать: она была не предсказуема, и чванлива, от гордости своей, от капризной самоуверенности.
— Ну-ну, стукач! – обиженно надулась она. – Ну, давай, доноси! – и примирительно заключила. – Уже и пошутить нельзя! Ну, ладно, все, - улыбнулась она. – Обещаю впредь быть примерной. А если так необходимо – исправлюсь и по литературе: честно! честно! Не бойтесь, вам не придется краснеть из-за меня, так что берите у моих предков свои кровные не стыдясь. Только... – лукаво улыбнулась она, - у меня просьба одна, чрезвычайно важная для меня...
— Я слушаю, - покорился я.
— Можно, я при всех вас поцелую?
— Анджела! –  я покраснел как юноша.
— Нет, значит, - усмехнулась она, как ни в чем не бывало. — А жаль! Вы бы этим доставили мне огромное удовольствие, и я заплатила бы вам больше, чем родители. — И, как бы сожалея, скривила губы.
— Анджела! – твердо заключил я, придя в себя. — Если вы повторите ещё нечто подобное, я не буду с вами работать ни за какие деньги! — Мы перешли на “вы”.
— Ну что вы, Мухтар Расулович! Ну, не надо, прошу вас! Пожалейте меня! Не губите младую душу! Отец же убьет меня! Мухтар Расулович, - улыбалась она   сквозь смех, — ну, что вы, шуток не понимаете? Без юмора как жить на свете!? Надо шутить! веселиться! жить!
— Упаси Бог, так шутить...
Я не знаю, почему она так пошутила со мной? Какие тут она интересы преследовала? Что было ей в унижении моем? Да и в своем, разумеется, она же и себя выставила не с лучшей стороны. Неужели в этом она понимает настоящий героизм. А может и значимость победителя? И когда у неё созрел этот план? Тогда ещё, или после, когда она прослушивала записи и монтировала их по своему усмотрению? Я и не знал, что она записала наш разговор! Да и мог ли я подумать, что она способна на такое?! И все-таки, зачем она это сделала, зачем? Или это был просто её каприз? Как она смогла на такое решиться?
И все же не берусь судить её – пусть судить Бог, но...
Ах, да вы же не знаете ещё: она обвинила меня в изнасиловании! И суд вынес приговор: 10 лет тюремного заключения! Я не смог оправдаться – все улики были против меня, а правды здесь никто и не жаждал! Наследственное кавказское добронравие, русское простодушие и немецкая законопослу-шность только усугубили дело. И, как бы я наивно ни просил поверить мне, мне не верили. Правда, она как родниковая вода, а люди жаждали сенсации. Надо мной просто смеялись: “Как у вас все гладко.” – и плевали: «Бесовестный!» Анджелу жалели все, и мне было жаль её... Нет, я не хочу и не берусь никого судить.   Кто я такой, чтобы судить или обвинять в чем-либо: есть высший суд над всеми! А может, и я не поверил бы во всю эту историю, если б все это случилось не со мной и не я, а кто-то другой пребывал в следственном изоляторе, ожидая окончательного приговора, который суд должен вынести завтра. ЗАВТРА – какое страшное слово, стоит только произнести его и меня начинает трясти. Я же до сегодняшнего дня ждал и надеялся, что меня оправдают и весь этот бред, кошмар останется в прошлом. Я не был виноват, следовательно, и судить меня было не за что. Да они просто обязаны оправдать меня и извиниться за унижение, за моральный ущерб... Они не могут не оправдать!.. - хватался я за голову, боясь потерять надежду на свободу.  Как за соломинку, цеплялся я за мысль о том, что меня отпустят. Что уже скоро вернусь в свою семью – к нежно любимой жене и детям. Что смогу обнять их и родителей своих. Наверное, они одни только и верили мне. Но сегодня и последняя нить надежды оборвалась. Я думал, что не деньги должны определять судьбу человека, а высший суд и закон, но ошибся... Деньги в этом мире были и судом, и законом. И вот уже завтра я буду лишен и света, и радости – темница сырая состарит меня!
“За что?.. За что?!” Когда в первое время я в отчаянии задавал этот вопрос ментам, они в ответ только усмехались и требовали от меня признания своей вины. Знаете, не люблю я этого слова «менты», но другого для них у меня уже нет: в моем понятии милиционер, как человек, деятельность которого так высоко оценена в книгах, перестал существовать, а вместе с тем померкли также понятия, как справедливость и честь. Я им говорил всю правду, но им нужна была своя “правда” – они выцеживали ее, как могли, всеми способами. Как и чем только они не угрожали, а после стали избивать меня: руками, ногами, дубинками... Когда приходил в себя, я плакал - не от физической боли, сколько от обиды и беспомощности. Не дай Бог, кому-либо из вас испытать все это!!! Нет, нет, лучше смерть! Смерть ничто перед этой мукой. Лучше бы они убили меня ещё в начале!
Я жил спокойно и никому не мешал, никогда не причинял никому вреда и не делал зла, случайно даже никого не ранил, жил в мире и в согласии со всеми, насколько это было возможно. Мне 33 года. Люблю, уважаю и чту родителей – это старые педагоги: отцу 70, а матери 68 лет. Я пошел по их стопам и стал учителем. И супруга моя, Айшат Даудовна, тоже педагог. Ей 30. О Боже! Как мы любили друг друга и уважали! Мы были верны и всегда верили друг другу. Она никогда не жаловалась на трудности и не упрекала меня ни в чем. Это была женщина, на самом деле достойная лучшей участи, и счастья, хотя мы и так были счастливы и не сетовали на судьбу, довольствуясь тем, что у нас было.
Бедная, как она страдала, узнав, в чем меня обвиняют. Она, конечно, им не поверила, как и родители мои. Но им было больно, из-за низости и подлости события, которое на нас навалилось. О том, что меня могут приговорить к тюремному заключению, в самом начале никто из нас не думал: мы просто не допускали такой мысли, ждали прояснения, которому так и не суждено было наступить.
Боже мой! Я! и чтобы изнасиловал, да еще свою ученицу?! Да как может человек и мысль такую уместить в себе и не содрогнуться?!
Да разве я, учитель! пошел бы на такое?! Да я бы, скорее, покончил с собой, чем так низко и подло покуситься на чужую честь! “Я не виновен... не виновен...”- только и сказал я ей, другие слова комком застряли в горле, туман застилал глаза и мутил сознание. А она смотрела на меня, сжимая пальцы в кулак и кусая дрожащие губы. Глаза красные, лицо осунулось, появились морщинки – словом, усталость была на виду. Но как бы там ни было, она держалась молодцом – не плакала, не кричала и даже почти улыбалась: “Я верю, любимый, и буду бороться за тебя. Я подам жалобу; не может быть, чтобы... чтобы они взяли вверх над нами. Бог не допустит, чтобы невинная душа понесла кару за чужие грехи...”
Люди давно уже перестали жить по законам Божьим. Они живут в беззаконии: теперь новый закон – деньги!  В этом мире правит тот, у кого деньги и власть, а что у нас... Но я только лишь вздохнул: “Родная... красивая моя, главное для меня – твоя вера и твоя любовь: я этим только и держусь... – и, почти неслышно прошептал одними губами. – Спасибо!..” – слезы душили меня, от осознания бездушия и черствости. Какой позор! Как тяжело должно быть ей на работе: кругом шушуканье, смешки за спиной. И как бы она мне ни верила и ни знала, что я не мог этого сделать, разве это остановит всех сплетников и заткнет им рты. Наверное, каждый день об этом только и говорят: «Кто бы мог подумать, что вдруг этот педагог Мухтар Расулович соблазнит свою ученицу!..”  “Да, в тихом омуте черти водятся…” “Он, видимо, давно на нее глаз положил и специально репетитором нанялся! Надо же, такую девчонку испортил: красавица! отличница!” “Да плюс к тому – богатая! А может, он из-за богатства все и затеял...” — «А она ему, от ворот – поворот!» — «Умник какой – богатенькой захотелось!” — «Пусть теперь тюремную баланду хлебает...” – “Мало таким!  Настоящий Чикатило!” А что? Может и худшее говорят! Им только повод дай – такого насочиняют! Чужая боль, она кому-то бальзам! Что же это? Почему люди так жаждут чужой погибели? Неужели сатана так завладел нами, что стал диктовать на земле свою власть? Неужели добро и любовь Божьи перестали волновать сердца людей? Неужели мы зачерствели настолько, что не отличаем истину ото лжи? Неужели позволим сатане взять верх над нашей душой, над человечностью нашей? За что они так поступили со мной? Что я сделал им плохого? Взвалив свой грех на мою безгрешную душу, они умножили его во сто крат! И неужели они после всего смогут спокойно жить на свете? Родители девчонки может и поверили ей, и думают, что я на самом деле соблазнил и совратил ее – бедное их дитя. Но она, она-то сама как будет жить? Как понесет она этот грех до конца дней своих? Неужели ничего не тяготит, не мучает и не терзает ее душу? Я же был ее учителем...
“С кем же это она? – вдруг подумал я. — Одноклассник? или кто-то из таких же, как она “новых”?  Да кто знает? И кто может узнать? Милиция? А если они им заплатили и уже купили их? Ведь эти “мальчики” и “девочки” свои счета имеют и неплохие. Значит, мне конец, кончилась свобода моя и меня уже заклеймили, лишили звания человека и плюнули мне в душу...  И я не смогу защитить себя, свою честь, свое имя? Ах! если бы только это, может, я не так сильно и мучался бы! А честь семьи?! Её благополучие? В чем же вина детей моих? Их-то за что? Зачем им жизнь испортили? И это – будущая мать, женщина, которая призвана быть на земле хранителем тепла, любви и чистоты?
Неужели она все это задумала, чтобы доказать мне?.. – мысль была настолько ужасна, что каждый волос на голове зашевелился и иголками закололо все тело. –  О Боже! Что же это?!
К черту все – пусть хоть что, лишь бы не упасть в глазах своих!
“А знаешь ли ты, что в тюрьмах делают с теми, у кого статья за изнасилование? Насилуют, как скотину. Все! – до последнего хмыря! Ха-ха-ха! – перед глазами снова, как в тумане, выплыло жирное, лоснящееся и отекшее от постоянного пьянства лицо мента, который терзал и мучил меня больше всех, кому пытки надо мной доставляли чрезмерное удовольствие, что от наслаждения тот слюной брызгал.
И одно представление только о тюрьме, о бесчеловечной, мрачной, темной и мерзкой жизни за ее стенами, бросало меня в дрожь, ноги теряли почву под собой, останавливалось дыхание, и слабость сковывала все тело. “Лучше бы я умер!” – скрипел я зубами, в бессилии стискивая пальцы в кулак. И, разумеется, смерть была мне желаннее жизни в темнице, но разве я имел право решать, жить мне или нет? А кто-либо другой тем более! Кто же это сказал: “Виновен”. Кто же так безжалостно и бесчувственно перечеркнул всю мою жизнь?! Правосудие?! Что же за правосудие, если виновный гуляет на свободе, а безвинный томится в неволе? О... Боже! сколько преступлений совершается на земле безнаказанно: звери в обличии человека насилуют, грабят, убивают десятками, сотнями, и все сходит им с рук! А ни в чём невинного отрывают от семьи, от детей малых, от родных и близких, и лишают свободы! За что?! За что наказана жена моя, что в течение 10 лет одна должна растить детей наших? А что произойдет за эти десять лет и вернусь ли я, смогу ли выстоять? И если вернусь?.. Узнает ли она во мне прежнего человека? Что сделает одиночество с ней? А дети? Признают ли во мне они отца своего?!
Пусть даже этот человек виновный в чем-то! Разве поместив его во тьму, правосудие даст свет душе его? Нет, скорее тьма пропитает до корней эту заблудшую душу, и человек выйдет оттуда, растеряв тот душевный свет, который ещё хранился в нем, а может - даже и последнюю искорку... Кто понесет наказание за эту трагедию? Кто ответит за страдания жены? А что станет с детьми? Они-то за что наказаны, и кто ответит за их исковерканные души и израненные сердца? А как сложится судьба их? Какими они вырастут без отца? Как примет их общество? И кто здесь виноват? За что должны страдать дети наши, если кто-то допустил ошибку и с легкостью, росчерком пера лишает жену – мужа, а детей – отца? Это ли правосудие? Вот бы этих судей высокомерных, в те бы самые темницы на несколько лет! Может, и они запели бы иначе, и задумались бы? Правосудие???
Дочери моей Сабиночке четыре года, а сыну Магашке – два. Несчастный мой сын, он, наверное, все ещё ищет меня, зовет, тянет вперед свои ручки, улыбается, бормоча что-то свое, детское, и бежит ко мне – схватит своими крохотными нежными пальчиками меня и пролепечет: “Па-па... к-карусель, па-па...” – и я, возьму его на левую руку, а на правую Сабинку и кручу, кручу... Им смешно и весело, а заодно с ними хохочем и мы с женой; и мы все счастливы и радостны. Вспомню – слезы затмевают глаза.
А Сабиночка наша – просто красавица: вся в мать!
За что? За что? За что?! Их-то за что, о Боже?! За что?! И так тяжело, так плохо, что всего тебя выворачивает, и ты, больше ни о чем не в силах и думать. И только одно “За что?”  беспрестанно молотом бьет по голове, все более и более терзая душу и сводя с ума. Может, я устал от постоянных дум и бессонницы? Да – все может быть!
     Наконец доведенный до отчаяния своими думами, - а какие только мысли не лезут мне в голову! – я начинаю безумно и безудержно то хохотать, то рыдать! И в безумии этом я засыпаю, и снится мне жизнь вольная (я на свободе и никаких мыслей даже, никакого намека, ни подозрения о темнице, о неволе), что вместе с женой и с детьми отдыхаю на берегу реки, где мы и расположились на зеленой поляне. Дети играли на лужайке, а мы с женой весело и шумно плескались в речке, наслаждаясь ее теплыми водами. И тут вдруг нашу радость встревожил крик сынишки: он так закричал, будто его что ужалило. Мы переглянулись и, подняв фонтан брызг, побежали к детям. Магашка плакал, держась обеими ручками за ногу, а Сабина, дрожа от страха и выпучив глаза, молча, открыв рот, указывала пальцем в сторону садов: там бесшумно ускользала от нас змея. Я рванулся и закричал - и проснулся. Проснувшись, я все еще кричал и судорожно вздрагивал телом. Я пребывал в таком состоянии, будто меня выпотрошили и выскребли все нутро. Щемящая тоска и боль пронзили мне грудь, я сжал кулаки и, прижав их к лицу, завыл как волк в одиночестве: “За что?!” В эту минуту мне ужасно захотелось увидеть детей своих и жену, прижать их и расцеловать… Я жаждал этого до сумасшествия!
Нет, Бог не даст мне погибнуть, не даст душе моей познать позор... и примет земля тело мое, а душу - Бог! Я верю в это и к этому готов. Я оторван от жизни, от общества, от мира, от родных, от тепла и любви и заточен в ад... Меня лишили счастья, радости жизни! За что?!
Неужели все то, что рассказывают о наших тюрьмах, правда? Неужели человек и вправду дошел до такой низшей точки, что стал хуже зверя, подлее твари всякой? Неужели, правда? Мысли, одна ужаснее другой, не оставляли меня. Я был разбит и подавлен. Люди разве способны сочувствовать и любить, сострадать чужому горю? Они унизили меня, лишили последних сил и надежды. Я стал живым трупом, безразличие и бесчувственность обволакивали меркнущее сознание. Это было хуже смерти... О Господи, я чужой в этом мире. Разве это люди? Одно подобие людей! Тени! Тени! Господи, это же не люди, а призраки! Призраки!.. Ха-ха… И вдруг смех резко оборвался, и рыдания заглушили мой голос. Мне страшно, Боже, страшно!.. Я боюсь!.. За что-о!!!
Но сам осужденный не понимал своих действий, крик исходил из глубин его израненной и оплеванной души. Разум его ни на что не реагировал, отказавшись принимать и созерцать земной мир. Теперь только боль и жила в нем, да тоска...

С утра зачастил дождь, он лил мелко и нудно, и казалось, что он никогда не перестанет. По омытому дождем тротуару, укрывшись одним зонтом, плелись две старушки.
— А знаешь, сестрица, говорят, что этот насильник сошел с ума и вместо тюрьмы его поместили в психбольницу.
— Неужели?! В психбольницу, говоришь? М-да, это, видимо, неспроста. Это они специально, чтобы тюрьмы избежать... Уж поверь мне, сестра, хитер человек! Ну и народ, сперва насилуют, а после сумасшедшими прикидываются.
— Сестрица, а может, и на самом деле тронулся в уме, а? Может, это Бог Всевышний наказал его за содеянное, и лишил ума?
— Бог? Где ты видела, чтобы Бог за преступление наказывал? Что эти бандиты живут припеваючи и на иномарках разъезжают, а? Им бы давно в аду гореть, если б нас в этой жизни Бог наказывал! Прости меня, Господи. Не-ет, это он специально дурачком прикинулся: или заплатили, или свои люди им помогли...
— Ты так думаешь?
— Да что думать? Я уверена в этом! Да этих извергов, насильников всяких надо на виду у всех – на площади! – огнем сжигать, вещать, расстреливать!
— Нельзя же быть такой жестокой!
— Так и только так надо бороться с ними, искоренять зло: око за око!
— Ой, разве так можно? Человек все-таки! У него же семья, дети малые...
— Человек?! Не-ет, сестра, это не человек, а Черт – настоящий черт! Как можно: свою же ученицу? Это разве человек?
— Не знаю, не знаю! Пусть Бог рассудит: Бог тут судья – не мы. Душа человека – тайна! Кто знает, как все было...
— А так и было: поддался он сатане, вот и соблазнил страстью и красотой. Искушает нас дьявол. Нельзя им верить, говорят одно, а делают другое: прочтет тебе заповедь, на путь наставит, а сам будет делать обратное. – И взмолилась. — Прости меня, Господи, ибо я не в тебе разуверилась, а в творении твоем – в человеке! В человека твоего не верую!  Обман!  Обман!  Обман!
— Да помилуй нас, Господи! Как же так? Как жить-то с людьми, не веря им? Нельзя без веры-то совсем.
— Ага, ну как же! – передразнила она сестру. — Ты к нему с верой и любовью, а он – топором! Вот и верь, и люби!..
— Человек – это океан, он глубок и широк, и нельзя всех под одну гребенку: из-за одного барана всю отару не режут.
— Да, да, все до поры, до времени! И не смейся, в каждом из них живет наполеончик... И все они стремятся лишь к одному – к удовольствию страсти своей, к власти над другими! И все слова их о любви – обман: они, волки, насладятся – и бросят...
— Нет, сестрица, не убеждай! Я тут не судья и не хочу судить, - вздохнула сестра. Сделав несколько шагов, она продолжила. — И я любила, и меня любили...
— А меня предали...
— Ах, сестрица, никак ты не простишь! Помирать скоро пора, а ты... Да забудь ты эту обиду свою. И не забывай, за что Бог наказал сатану...
— И за что же?
— За то, что человека не признал и не поклонился ему.  «Если бы вы знали, что значит: “милости хочу, а не жертвы”, то не осудили бы невиновных.”        / От Матфея, 12:7/