Бомжи. Часть четвёртая, заключительная

Боярышник, перчик, трояр - это не водка, что я пил в начале запоя. С них намного хуже. Похмеляешься - хорошо не становится, состояние лишь переходит из «очень плохо» в «просто плохо». Мне всё хуже с каждым днём. Не знаю, как бомжи живут в этом состоянии годами. Моего здоровья осталось ещё на несколько дней.

Сплю в подъезде на картонках. Снится Марина. Я хочу её поцеловать, но появляется фармацевт Ира и прогоняет меня - недостоин, мол, грязный бомж. Я  хочу уйти, но слышу сзади голос Марины - что, мол, и побороться за свою девушку не хочешь? Оборачиваюсь и вижу, что у Марины, которая только что была нормальная, вместо лица кровавое месиво после того ДТП. И она улыбается улыбкой без передних зубов, как у меня теперь. Ору, хочу проснуться, но не могу. Где-то вдалеке маячит повар Серега с тележкой и, как мне кажется, перегораживает выход в пробуждение.

Потом просыпаюсь, как мне кажется, но не могу встать. Лежу в том же подъезде, где уснул. А на пол-этажа ниже стоит красный баллон, типа пропанового, только какой-то пузатый. На баллоне нарисованы череп с костями. Он пульсирует, распространяет ядовитый газ и издаёт страшные звуки. Время от времени с него слетает крышка и с грохотом катится по лестнице вниз. Но в баллоне ничего не меняется, крышек там бесконечно. И от этого зрелища мне почему-то ещё страшней, чем от вида изуродованной смеющейся мёртвой Марины.

Просыпаюсь по настоящему. Сначала ощущение, что я стою, а весь подъезд боком. Потом понимаю, что всё-таки лежу. Поднимаюсь. Страшного баллона нет. Мысли в голове нереально путаются. Думаю: «а ведь у Маринки и правда от лица мало что осталось. И зубы ей тоже наверняка выбило. И у меня теперь зубов нет. Я двигаюсь туда же, куда и она». Потом приходит ещё более нелогичная мысль: «но у фармацевта Иры все зубы на месте. Значит, и у меня когда-то будут. Она же Ира».

С такой кашей в голове и выхожу из подъезда. Стоит прекрасное солнечное  утро. Отличная погода всё ещё держится, и на том спасибо. Направляюсь к приёмному пункту, туда должен подойти и Саня. Вижу знакомых бомжей, здороваюсь.

- А, Санин напарник, А Саня твой всё.
- Как всё?!
- Ночью за сердце схватился - плохо, говорит. Мы ему вон с автомата скорую вызвали. Но он что-то быстро свернулся. Скорая уже труп увезла.

И они отворачиваются от меня, продолжая обсуждать свои бутылки и боярышник. Я даже немного растерян. Вокруг меня умерло немало алкоголиков. Но везде, где это происходило - в больницах, в алкашных притонах - этому уделялось куда больше внимания, люди испытывали хотя бы минимальную скорбь. А у бомжей, оказывается, вот так. Умер - как будто за хлебом пошёл.

Решение что-то делать дозревает, и я направляюсь к тому самому телефонному автомату, с которого Сане вызывали скорую. Заказываю звонок в другой город за счёт абонента - если абонент согласится, конечно. Звоню маме. Объясняю ситуацию, прошу сказать брату, чтобы забрал меня и привёз домой. Брат учится в этом городе в институте, ездит на машине. Ни за что бы не позвонил, но фармацевт Ира, сама того не зная,  как будто вложила мне в голову: «выживи любой ценой». Одним своим видом. Словно показав, что есть он - другой мир. И я должен когда-то в него вернуться. Не сейчас. Сейчас надо просто выжить.

Мама долго отнекивается - ну и помирай, мол. Я её не осуждаю. Я тупо настаиваю: ну скажи, пусть заедет, ему же недалеко. Наконец она соглашается. Спрашивает место. Говорю. Она говорит, что заедет, но когда - точно не знает.

До этого надо похмелиться. Я понимаю, что у меня нет ни физических, ни моральных сил собирать бутылки без Сани. Да и уходить с этого места уже нельзя. А похмелиться надо. Что делать? Смотрю по сторонам. Двое бомжей пристают к тому самому Тамазу, просят денег. Разумеется, это бесполезно:

- Э, слюший. Мене никто ничего не даёт. Я работаю. Я выходной забыл что такое! А тебе просто так дай, да? Нет уж! Заработать надо!


Я подхожу к ним:

- Тамаз, ты скажи, что делать. В разумных пределах, с учётом нашего состояния. Ну там, ящики какие потаскать, бутылки у твоей жены рассортировать. Чтобы нам на опохмел заработать.
- Вот! - показывает на меня пальцем Тамаз - Вот это мужчина! Алкаш, но мужчина! А вы - попрошайки! Вот давайте, помойте мене машину, будет вам спиртное! Воду дам, тряпки дам, моющее средство дам!

И мы моем старый жигуль Тамаза. Втроём это недолго. А когда заканчиваем и он даёт деньги одному из бомжей, подъезжает машина с моим братом.

Он не будет ждать, пока мы купим и похмелимся. Поэтому я иду к машине, помахав на прощание рукой удивлённым бомжам. Только алкоголик поймёт, как трудно в таком состоянии уехать от опохмелки. Но я должен выжить.

На заднем сиденье постелена какая-то клеенка. Состояние моей загрязнённости было предусмотрено заранее. Я ложусь на неё. И нахожусь в полудрёме до тех пор, пока брат не будит меня у моего подъезда и даёт ключи от моей квартиры.

Захожу домой. Прямо на пороге раздеваюсь догола и скидываю одежду прямо на коврик у двери - он-то, пожалуй, ещё почище одежды будет. Лезу под душ и, несмотря на жуткое состояние, тщательно отмываюсь, яростно тру себя везде, чуть не теряя сознание при этом. А потом падаю прямо голый на кровать и лежу в полубреду ближайшие три дня. Постоянно просыпаюсь от собственного крика, в очередной раз вызванного видом изуродованной Марины. Но белая горячка в этот раз не пришла. Я выжил.

P.S. Этот эпизод меня так встряхнул, что, выйдя из запоя, я в очередной раз повторил свой рекорд трезвости - два с половиной месяца. Всего через неделю устроился на работу грузчиком, а через месяц даже стал там бригадиром. После второй зарплаты снова сорвался и понёсся по тем же ухабам, но это, как говорится, уже другая история. А так откровенно бомжевать мне больше не доводилось. Учтя этот опыт, я впоследствии просто более оперативно закрывался в соответствующие заведения.


КОНЕЦ