Неужели это я написал?

Странное и нескромное чувство у меня появилось в крайние год-два. Иногда перечитываю свои рассказы, в основном, отвечая на отзывы читателей с литературного сайта «Проза.Ру». Вот вчера перечитал «В доме пахло хлебом», он написан лет 20-ть назад, а у меня мысль появилась: «Неужели это я написал?» - так понравился он, рассказ, мне уже сейчас. Так же было и со многими другими рассказами  - «Соринка», «Последний день рождения», «Прощание славянки». И вот сегодня перечитываю «Затеси» Астафьва, "Биение сердца". Виктор Петрович говорит, услышав биение своего сердца, что звук отвратительный, а доктор утверждает, что звук прекрасен.  Виктор Петрович делает вывод: «Будь то плотник, столяр, молотобоец, артист, писатель, если он профессионал, должен слышать предмет иль объект своей работы – только прекрасным. Без любимого, без прекрасного звука нет профессии, профессия же, исполняемая без любви – халтура, которая от веку и губит Россию.
Переставши слышать свой труд, любить его «звук», мы теряем себя».


Работой раньше считал инженерство своё, председательство, чиновничий труд, а когда писал ручкой за столом, это для меня не работа, - просто надо записать мысль, которая родилась вот сейчас, как правило – ночью, когда обдумываешь увиденное, услышанное сегодня, вчера, когда-то. Надо найти и правильно расставить слова, которые выражали бы то или иное чувство, определяли бы один или другой смысл, возникшие у меня от вчера, сегодня, когда-то увиденного и услышанного. Начинаю записывать, тороплюсь, потому как не успеваю от потока, вдруг возникшего, пользуюсь сокращениями, тут же вижу, что вот это слово неточное, вот другое, - зачёркиваю прежнее, другое пишу, и быстрее, быстрее, потому как мысли наплывают, растекаются, пополняются другими событиями увиденными и словами, услышанными вчера, сегодня, когда-то. Чистый только что лист бумаги весь пестрит зачёркнутыми словами, сверху написанными новыми, кружочки (с цифрами внутри, обозначающими порядок расстановки предложения), знаки вопросительные (уточнить), восклицательные (важно! не забыть углубить, расширить), линии со стрелками в разные стороны; (это туда, а это вот сюда вставить).

 В конце из всего этого хаоса, из только что ещё рыхлых фраз, слов, которых удалял десятками, как мусор, после всех перечисленных действий моих, получается чёткая, пульсирующая, последовательная, осмысленная частичка-картинка жизни, увиденная тобою вчера, сегодня, когда-то. Очнулся от такого самозабвенья, порадовался тому, что удалось, - вон сколько листов исписано! Глядь, а уже светает, и тебе снова инженерить, председательствовать днём. Бывало и матюкнёшься такому самозабвенью – трудно будет днём на работе. Выход тогда, ещё в молодые годы, я нашёл простой: перестал вставать ночью, когда поток, наплыв мыслей приходил.
Через пару десятков лет я стал свободным: решение тоже простое - я бросил все прежние работы и стал фермером. Появилось осенью, зимой свободное время, поток мыслей не иссяк, он стал настойчивым и устойчивым, и я опять вставал по ночам и записывал всё.
Я далеко не профессионал, как писатель (нет соответствующего образования, да и живу, существую не на литературные гонорары), но одно могу сказать точно – писал я всё с большой любовью, увлечённо, и, как это не свойственно мне, упорно. Это могу утверждать честно и без всякого лукавства. Чтобы научиться слышать предмет, объект своей работы, годы нужны этой самой работы. Годы, когда результаты этой работы не все и не всегда были прекрасными, годы, в которые ты приобретаешь опыт, умение делать свою работу хорошо, качественно. Ко мне опыт пришёл уже к исходу жизни, увы -  бесповоротно; желания и силы делать такую работу уже почти иссякли: устала душа взлетать и падать и требует покоя. Об одном сожалею, что долго не той работой занимался, не литературной. Это не значит, что я халтурил на инженерной, председательской работе. Нет, совсем нет – были и там результаты, от которых пела душа, взлетая на небеса. Но рад тому, что чувство это (неужели это я написал?) меня всё-таки посетило, так что не совсем оно и не нескромное, - за все эти годы чему-то научился я в этой литературной работе. Прошло 30-ть лет, на столе передо мною четыре моих книги, а я смотрю на них и опять та же мысль: «Неужели это всё я написал?»