Глава 2. Имя

Холод стал единственным реальным чувством, охватившим меня. Он пробирался внутрь костей вместе с осознанием того, что это не сон. Адреналин отчаяния притупил первоначальный шок, и вместо паники пришло оцепенение, ледяное и ясное. Я сидел под елью, в куче прошлогодней хвои, и смотрел на дымок из главного дома. Мой мозг, отточенный годами работы включился в режим анализа, отсекая несущественное – ужас, тоску, нелепость происходящего.
Я начал перебирать факты в своей голове.
Первое что стоило понять, что тело не мое, а какого-то молодого парня, лет 14-16, истощенное. Ощущение голода, видимо давно не ел. Следы ссадин на ногах и руках.
Место передо мной было небольшим поселением примитивного, первобытного тип, с низким уровнем технологического развития. Судя по всему – это железный век, между V и VII, и полное отсутствие развитие после него. Холодный северный ветер, снег и горы, да равнины.
Полное отсутствие памяти об этом мире и о теле, но все, что было со мной за 25 лет жизни в своем мире осталось ясным.
“И что же со мной произошло? Переселение или перерождение?” – в голове были только такие мысли.
Но все это было неважным. Важным был только вопрос того, что сейчас делать?
В первую очередь сейчас нужно закрыть базовые потребности тела, а именно еда и тепло, потом безопасность.
Я встал, держась за шершавый ствол ели. Ноги подкосились, в глазах потемнело. Голод и слабость были не метафорическим чувством, а конкретными физическими силами, сдавливающими горло и делающими мышцы ватными. Шкура на мне была тонкая и продуваемая, пахла дымом и тухляком, похоже начала уже гнить за время, которое она лежала под елью, и при этом почти не спасала от холодного ветра.
Я решил обойти поселение по краю, стараясь держаться в полосе леса. Нужно было оценить его масштаб, имеющиеся ресурсы и возможные угрозы. Ползком, от дерева к дереву, я двигался, стараясь не шуметь. Казалось, что на шум сразу побегут. Поселение было крошечным. Десять, от силы двенадцать полноценных строений из сруба, некоторые из них полуземлянки. Кроме центрального сруба и полуземлянок, были еще загоны для скота – низкие, сколоченные из жердей, где стояли мохнатые, невысокие коровы или волы и пара баранов. Запах навоза, дыма и немытого человеческого тела иногда долетал, зависая в воздухе плотной пеленой.
Люди. Я увидел их. Они были плотные, приземистые, одетые в грубые туники из ткани, похожей на дерюгу, и в шерстяные куртки, похожие на кухлянки, о которых я читал на википедии. У некоторых на ногах были что-то вроде поршней из кожи, у большинства – просто обмотки из той же дерюги. Лица – обветренные, жесткие, с пустыми или настороженными глазами. Они не суетились. Движения были спокойными и даже замедленными, что ощущалось после городской суеты. Особенно это замечалось в том, как люди ходили по улице, когда я привык носиться через метрополитен и по тротуарам от суда к суду. Одна женщина тащила деревянное ведро от колодца – обычной ямы с срубом. Мужчина рубил дрова тяжелым, неуклюжим на вид топором. Звук удара был глухим, дерево – промерзшим.
Их речь долетала обрывками. Гортанные, грубые звуки, полные твердых согласных. Почти ничего общего с русским, английским, любым языком, который я хоть как-то знал. И вдруг, сквозь этот поток невнятицы, пробилось слово, заставившее меня вздрогнуть.
“Мати!”
Кричала девочка лет пяти, выбегая из полуземлянки. К ней вышла женщина, вытерла руки о фартук. “Мати, мати!” — опять повторила девочка, что-то оживленно показывая. Женщина что-то ответила, и в ее ответе мелькнуло другое слово: “Фадр!”.
Похоже мама и папа. Это было… Древнескандинавское? Исландское? Древнегерманское или древнеславянское? Нечто непонятно. Лингвистический мусор в моей памяти от чтения исторических книг и просмотров сериалов выдал слабую, но надежду. Я не был на другой планете. Или был на другой планете, но с похожими языками. Я был… в прошлом? В какой-то изолированной глуши, где застыл древний уклад? Это объясняло технологический уровень, но не объясняло меня. Но все равно вопрос о том где я, оставался нераскрытым.
Я наблюдал еще пару десятков минут. Паттерны поведения были просты: работа, еда, дальше следовал бы сон. Никаких признаков нормальной письменности, никаких сложных механизмов. Оружия я не видел, кроме тех топоров. Но на одном из мужчин, вышедших из большого дома, была короткая, похожая на меч, железная полоса на поясе – признак статуса или оружие для наказаний. Он что-то покрикивал, и люди вокруг засуетились быстрее. Вождь. Или староста. Но похоже, кто-то значимый в этом поселении.
Живот свело от голода судорогой. Наблюдать было больше невыносимо. Нужно было действовать. Ждать милости от судьбы или этих людей – значит умереть. Что-то во мне подсказывало, что для установления контакта нужно в первую очередь что-то сказать, провести переговоры на непонятном мне языке.
Но, к сожалению, у меня не было ни знания языка, не понимания того, как отреагируют на меня здешние жители. Только осознание того, что я полуголы и беспомощный, изможденный голодом ребенок. Оставался вариант прийти попрошайкой или потеряшкой. Самый рискованный.
Я выбрал момент, когда у колодца никого не было, и вышел из-за деревьев. Шел медленно, держа руки по швам, стараясь выглядеть максимально неагрессивно. Я дошел до середины улицы, когда меня заметили.
Сначала я ощутил косые взгляды. Потом раздалось короткое, резкое слово, которое явно означало что-то вроде “Стой!”. Из-за угла дома вышел тот самый мужчина с железной полосой. Он был высок и широк в плечах, с рыжей, спутанной бородой и маленькими, черными глазами, рассматривающими меня с ног до головы, и его лицо выразило не гнев, а скорее… раздражение, как при виде назойливого насекомого.
Он что-то спросил. Звучало как: «Хвер ер пур? Хвер кем пур?» Кто ты? Откуда? Я понял только интонацию вопроса. Я открыл рот, чтобы сказать… что? “Я Александр, я из России, я плохо себя чувствую, можно позвонить?”.
Из моей груди вырвался лишь хрип. Я попытался повторить его слова, показать, что не понимаю. Затряс головой, развел руками. “Мати… фадр…» – попробовал я, скрещивая руки в крест на груди.
В глазах мужчины мелькнуло подозрение, сменившееся презрением. Он махнул рукой, сказал что-то вроде: “Бротт!” – и сделал жест, будто отгоняет собаку. Прочь.
К моему ужасу, я почувствовал, как глаза наполняются водой. От унижения, от бессилия, от голода. Я стоял, и слезы текли по грязным щекам сами собой. Это, видимо, выглядело еще более жалко. Мужчина фыркнул, плюнул себе под ноги и, бросив на меня последний уничижительный взгляд, развернулся и ушел.
Но я все же обрадовался, что опасность миновала. Он не счел меня угрозой. Счел каким-то ничтожеством.
Но пока я стоял, подавленный, произошло другое. Из одной из обшарпанных полуземлянок вышла старуха. Не просто пожилая, а древняя, сгорбленная, с лицом, как печеное яблоко, испещренным морщинами. Она смотрела на меня не с раздражением, а с каким-то безразличным любопытством. Потом она что-то хрипло крикнула мужчине, кивнув в мою сторону. Тот что-то буркнул в ответ, не оборачиваясь. Видимо, разрешил или просто махнул рукой.
Старуха подозвала меня движением костлявого пальца. Не было в этом жесте ни доброты, ни жалости. Было то же самое, с чем она могла бы позвать забредшую овцу. Я, движимый инстинктом и остатками надежды, поплелся к ней.
Внутри полуземлянки было темно, сыро и невыносимо вонюче. Запах плесени, старого пота, перемешанного с бабушкинским запахом, похожим на формалин,  тухлой еды и какого-то лечебного или ядовитого дыма. В центре тлел очаг, дым уходил в отверстие в крыше, но большая часть висела в воздухе едкой пеленой. Она указала мне на плоский камень у стены и налила из черного горшка воды в грубую деревянную чашу. Вода была мутной, но прохладной. Я выпил залпом, не думая о бактериях, или о том, что через пару часов меня схватит дрист – жажда была сильнее.
Потом она села напротив, уставилась на меня своими мутными, выцветшими глазами и начала говорить. Медленно, растягивая слова, будто разговаривая с глухим или с малым ребенком. Она спрашивала, я понимал только отдельные, угадываемые по контексту слова: “имя?”, “где?”, “семья?”, “один?”.
Я снова покачал головой. Языковой барьер был абсолютен и непреодолим. Она вздохнула, поковыряла пальцем в почти беззубом рту, потом вдруг ткнула пальцем в мою грудь. Потом – в свою. Потом широко раскрыла рот и отчетливо произнесла – Инга. Потом снова ткнула в меня, ожидающе подняв брови.
Тут я понял, что она представилась и дала мне возможность представиться самому.
В моей голове что-то щелкнуло. Если я не могу говорить, я должен показать. Язык жестов. Универсальный язык которым можно объяснить почти что угодно. Этим языком я пытался объяснить туркам, когда улетал в отпуск, что мне нужна водка и пиво, тыкая пальцем в нужные бутылки. Я ткнул пальцем в себя. Потом закрыл глаза, сделал вид, что сплю, склонив голову набок. Потом резко открыл глаза, огляделся по сторонам с преувеличенным недоумением, развел руками. Пытаясь донести, что я проснулся и не знаю, кто я и где. Это был первый жест.
Она прищурилась, кивнула – не, было похоже на то что поняла. Тогда я пошел дальше. Я сделал жест “есть”, поднеся ко рту сжатую ладонь. Потом потер живот и скривился. Она хмыкнула, полезла в темный угол, достала краюху черного, твердого как камень хлеба и сунула мне. Я отломил кусок, он практически не жевался, но я глотал, давясь, чувствуя, как жизнь по капле возвращается в тело.
Потом она снова ткнула в меня и подняла брови. Мое имя. Я не мог назваться Александром. Это звучало бы дико.
Я снова ткнул в себя. Потом указал на нее, на темноту вокруг, на дыру входа, ведущую в чужой мир. Потом снова на себя и медленно, стараясь вложить в это смысл, покачал головой.
И произнес. Первое слово, которое пришло в голову, когда я пытался описать свое состояние на этом примитивном, жестовом наречии.
– Иной, – сказал я, стараясь вложить в это слово всю свою потерянность и чужеродность.
Старуха, Инга, замерла. Ее глаза, тусклые, вдруг вспыхнули каким-то странным, острым пониманием. Не страхом, а признанием. Она медленно кивнула, будто что-то подтвердила для себя.
– Иной, – повторила она, и в ее голосе прозвучало нечто вроде уважения.
Но что-то подсказывало мне, что видела она не не мальчика, а одержимого духа, забредшего в ее хижину. В ее мире это было объяснением. Возможно, единственным.
С этого момента мы нашли общий язык. Примитивный, состоящий из десятка жестов и двух десятков слов, которые она терпеливо повторяла, указывая на предметы: огонь, вода, хлеб, дом, лес, человек. Я ловил каждое звучание, повторял, коверкая, но стараясь запомнить.
Она давала мне пищу и слова, я давал ей… что? Объект для наблюдения? Заботу, которой ей не хватало? Или просто подтверждение старых суеверий?
Я просидел у нее до вечера. Когда стемнело окончательно, она махнула рукой на груду сухих шкур в углу. Я свалился туда, не раздумывая. Тело горело от усталости, разум был переполнен обрывками новых звуков, запахов, ощущений.
Лежа в темноте, под храп старухи и треск огня, я думал. У меня теперь было имя – Иной. Это был первый шаг к легитимации в этом мире.
А завтра… Завтра нужно будет показать, что я не дух, а человек, который может быть полезен. Начать с малого. Помочь по хозяйству. Узнать больше слов. Выжить не за счет подачек, а за счет договора, пусть пока невербального. Сперва – жесты и гортанные звуки. Потом – что-то большее.