Жидкое солнце

Лищинский прибыл в колонию строгого режима "Северная мгла" ровно к семи утра. Вокруг колонии - куда ни глянь - бесконечные снежные просторы. И полный северный мрак.

В кабинете его ждал начальник колонии Пугачкин Сидор Сидорович.

- Проходи, располагайся, Филипыч, раз уж нагрянул, - пожал руку гостю. - Я, по твоему звонку, все дела подготовил. Отобрал самых отборных негодяев. Все - орлы, как на подбор. В смысле - шакалы. Готовы рвать, терзать и все такое остальное, ну, сам понимаешь.

Начальник указал на стопку документов на столе.

- Желаешь ознакомиться? - спросил для формы.

Лищинский осклабился.

- Да мне б, с дороги, Сидорыч, кофейку для начала, что ли? Аль не имеется?

Начальник кивнул.

- За этим дело не станет.

Пугачкин глянул на охранника, и тот мигом скрылся за дверью, ведущей в мини-бар. Оттуда выпорхнула молодая грудастая дама в форме охранника, с подносом, на котором красовались китайские фарфоровые чашки, кофейник и тарелка с горячими ароматными пончиками. Поставив поднос на журнальный столик, дама тут же шустро упорхнула.

- Слыхал, Филипыч, ты по утрам любишь сладкое,  - усмехнулся Пугачкин. - А если ошибочка вышла, так можно не пончики, а что нибудь более существенное.

Гость пожал плечами.

- Да я на такой балдежь в твоем "Северном мраке"...

- В "Северной мгле", - поправил начальник

- Ну да, в твоей "академии"... и не расчитывал!. Знаешь, приехать в такую глушь и чтоб на тебе - и кофе, и пончики, и дамка сиськастая с подносом. Вжарить бы такой! Жирно живете, вижу.

Пугачкин нахмурился.

- Это не дамка, Сидорыч. Это старший лейтенант...

- Ясно, не тушуйся, Филипыч, я ж шутя...

Пили кофе молча. Пончики гость съел все, быстро, почти глотая. Начальник терпеливо ждал.

Приезд Лищинского его бесил. Как же. Пожаловал большой человек. Только вот что ясно и идиоту: это сегодня Лищинский большой. А вчера - вшивый зэк. И завтра, опять же, неясно во что вляпается. А как вляпается, то потянет за собой всю шелупонь, которая к нему лепится.

А Пугачкин смешиваться с всякой шелупонью не желает. Самое последнее это дело - забывать прошлое уголовника. Пугачкин не забывал ни на минуту.

Сели за стол смотреть дела.

- Так, берём только молодых говнюков, от двадцати до тридцати пяти, - начальник открыл самую верхнюю папку. - Чтоб бегали на твоей войнушке быстро, как зайцы. Согласен?

- Естественно, - кивнул Лищинский, - деды мне не нужны, я сам дед, знаю, каково это.

Лищинский засмеялся. Пугачкин с раздражением слушал его надтреснутый, противный смех, какой бывает только у матерых уголовников.

- Дело первое. Николай Жирнов, двадцать два года, зарезал свою мать-инвалида, пожизненное.

- Годится, - согласился Лищинский.

- Второе. Пётр Агафкин, девятнадцать, изнасиловал и задушил пятилетнего ребёнка, пожизненное.

- Зырю, у тебя тут крутая шобла. Погнали дальше.

- Третье дело, Юрий Никитин, двадцать, груповое изнасилование несовершеннолетней неестественным способом с последующим удушением, пожизненное.

Лищинский сально прищурился:

- А тут,  Филипыч, подробней хотелось бы... в смысле - каким именно "неестественным" способом, мне аж интересно стало...

А во дворе колонии тем временем построилась сотня отобранных заключённых. Приказано стоять смирно, не шевелиться. Иначе вернут в барак. А хоть и мороз минус тридцать. Туда, куда их отправляют, морозы не меньше. Надо терпеть. Ведь это же шанс. Какой смысл гнить в "Мгле" пожизненно? А на фронте - свобода. Небо. Друзья. Риск. Приключения. Азарт. А главное...

 - Главное, братаны, срок скосят! Круто! Двигать надо с зоны! - гудела колония. Да конечно, какой дурак откажется. Зэки давно ждали и молились на Лищинского.

- Филипыч наш Батыр! Наше спасение! Мы ему, родному батьке, по гроб за волю обязаны!

Зэки терпеливо ждали, по стойке смирно, своего дорогого пахана, напрочь забыв про мороз.

Наступал рассвет. Над колонией "Северная мгла" всходило блеклое жидкое солнце.