Беседа о Мандельштаме

Михаил Болотовскиий: Великий поэт, вне зависимости от вызова "кремлёвскому горцу". По уровню вклада в русское стихосложение - точнее, в его продолжение - почти равный Пушкину. Как это получилось у еврея и протестанта - сия тайна велика есть, и остаётся таковой. Практически никого равных после него не было. Ну, отчасти, Арсений Тарковский, Чухонцев. Жданов. Ушаков. Но это доработки уже. Нечто необъяснимое.
Виктор Аксючиц: Меня потрясают в буквальном смысле трясут многие его стихи. Музыкальностью, несущей образы-откровения... Его проза - это зачатки великой философичности...
МБ: Фантастика, говорю же. Близко нет ничего.
ВА: Убили, суки, величайшего гения...
МБ: Чисто технически. В этом, в значительной степени, суть большевизма: если не можешь понять и оценить - убей. Так не только с ОЭМ было - это общая практика. Большевизм изначально не подразумевал усложений, а философия есть классическое усложнение. Пуля эффективнее спора.
ВА: Бердяев говорил, что убийство это, проявление онтологической слабости как неспособность убедить или победить в слове...
МБ: Именно.
Мандельштам: Я вздрагиваю от холода —
Мне хочется онеметь!
А в небе танцует золото —
Приказывает мне петь.
Томись, музыкант встревоженный,
Люби, вспоминай и плачь,
И, с тусклой планеты брошенный,
Подхватывай лёгкий мяч!
Так вот она — настоящая
С таинственным миром связь!
Какая тоска щемящая,
Какая беда стряслась!
Что, если, над модной лавкою
Мерцающая всегда
Мне в сердце длинной булавкою
Опустится вдруг звезда?
ВА: Вдумаемся, о чём это? Представим, что вечная человеческая душа, бытийствует до земного воплощения и после него (иначе она не вечна). Творец бытия создал сотворца Богу, "малого творца" - вечные души для совместного созидания бытия и вселенной (а не только для однопланетного существования). Вечный индивидуальный дух в земной жизни, скованный и ограниченный плотью, только иногда прорывается в горизонты вечности, в ощущение своего участия в космической "эволюции".
Душа гения, обогретая земным существованием, "вздрагивает от холода" в чувстве космической инаковости и "немеет" перед явлением беспредельнои.
Но это и откровение Самого Творца ("в небе танцует золото"), напоминающего о Богочеловаеческой сотворческой миссии и призывающего нести эту весть ("Приказывает мне петь").
Это величайшее бремя крестонесения творческой личности ("Томись, музыкант встревоженный"), назначение которой напоминать душам, мучающимся в земной юдоли, о величайшем бремени любви к Богу и человеку, что и являет бремя крестонесения-сотвочества Богу ("Люби, вспоминай и плачь").
Оттуда, с высот предвечности и космоса, который созидался и той индивидвальной душой, которая со дна природного воплощения пробивается ввысь к отзвукам вечности: "И с тусклой планеты брошенный, Подхватывай лёгкий мяч!"
Это призыв к прозрению смыслов бытия: "Так вот она — настоящая С таинственным миром связь!"
Но это то самое знание, которое не облегчает жизнь, а увеличивает бремя, ибо в этом смысл крестонесения ("Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь").
Поэтому-то "Какая тоска щемящая, Какая беда стряслась!"
Да, эта неизмеримость бытия обрушивается в суете и тленности нашей жизни, навсегда пронзает мучительно-сладостно сердце и душу творческой личности:
"Что, если, над модной лавкою
Мерцающая всегда
Мне в сердце длинной булавкою
Опустится вдруг звезда?"