Тепло одной зимы

Юсуф вернулся с войны контуженным. На оба уха. С хромой ногой. Два брата с семьями ютились в двух комнатах. Война все отобрала у них. Чтобы не напрягать братьев, Юсуф построил на краю села землянку. Он умел копать такое сооружение, война научила. И стал в ней жить. Больной, контуженный, и никому не нужный. Чтобы прокормиться, он нанялся пастухом и пас коров с утра до вечера.
Юсуф молча пас коров. День за днем. Он не слышал, как его зовут, не слышал, как дети смеются, как собаки лают — тишина и звенящая пустота жили внутри него. Лишь ветер в степи, да шаги копыт были ему знакомыми звуками — не ушами, а телом чувствовал он их.
Сельчане привыкли к нему. Старики кивали с уважением: «С войны вернулся, живой остался — и то счастье». А дети его боялись: высокий, хромой, с глазами, будто вглубь времени смотрит.
— Мам, а почему дядя Юсуф в землянке живет? — спрашивали.
— Он не хочет мешать своим, сынок, — отвечали матери. — Он добрый. Просто такой у него путь.
Жила в селе одна немолодая женщина — Диляра. Татарка, спокойная, трудолюбивая. Мужа у неё не было, детей тоже. Одна, как перст. Люди в селе её уважали, но и жалели: одной жить — нелегко.
А в другом конце села жил Юсуф. Такой же одинокий, только характером — суров, нелюдим. Жил в маленькой, бедной землянке, топил дровами, варил себе скромную еду.
И вот однажды сельчане заговорили:
— А почему бы Диляру и Юсуфа не свести? Оба одиноки, может, хоть теплее будет жить вдвоем...
Сначала и Диляра, и Юсуф отмахивались:
— Что я, замужем не была, и теперь начинать? — смеялась она.
— Я привык один, — бурчал Юсуф. — Кто ко мне пойдет?
Но зима наступала суровая. А у Диляры печь барахлила, крыша текла. И одна соседка как-то прямо сказала:
— Иди к Юсуфу. Не для свадьбы, а для жизни. Согреетесь хоть. А вдруг сложится?
Диляра подумала. День думала, два. А потом, собрав свои нехитрые пожитки — мешок с одеждой, подушку, да пару кастрюль, — постучала в землянку Юсуфа.
Он открыл дверь, как всегда хмурый:
— Чего пришла?
— Жить, — просто ответила она. — Если не против.
Юсуф посторонился. Молча. Места хватит. И с тех пор в землянке стало теплее — не только от печи, но и от того, что два одиночества наконец нашли друг друга.
Весна в том году пришла рано, как будто спешила разбудить землю. Но Юсуф этого уже не увидел. Он долго держался — не жаловался, не стонал. Только по ночам, когда думал, что Диляра спит, тихонько ворочался, прижимая руки к груди. Старые раны не забываются, особенно если жить в землянке, где холод пробирает до костей.
В начале весны он просто не проснулся. Лежал спокойно, будто уснул ненадолго. Диляра сидела рядом, не веря. Слезы текли по лицу, она держала его руку — уже остывшую, крепкую.
— Ты мне стал родным, Юсуф... — прошептала она, глядя на неподвижное лицо. — А я опять одна...
Похоронили его в селе. Люди, кто знал его, пришли, чтобы проводить. Без пышных речей, но с искренней печалью. После похорон Диляра еще несколько дней сидела в землянке, будто ждала, что он вот-вот войдет, скажет своё тихое:
— Диляра, чай готов?
Но тишина была ответом. Она собрала свои нехитрые вещи. Положила в узел старый платок, в который Юсуф однажды завернул для неё горячую лепёшку. Перед уходом зашла к его могиле.
— Ты стал мне домом, Юсуф... Прости, что ухожу. Больше не могу здесь одна... — тихо сказала она, и долго стояла в прощальном поклоне.
Землянка опустела. Весна пришла. А Диляра ушла — искать родных, или хоть кого-то, кто согреет её одиночество...