Достоинство и честь

Танкистам посвящаю…

Мой дядя Краснопёров Михаил Алексеевич (03.11.23—01.02.13), родной брат мамы, полковник запаса, прошёл всю Великую Отечественную войну и участвовал в разгроме японской Квантунской армии.
Требовательный, принципиальный, дисциплинированный, настоящий боевой офицер, не терпел людей безвольных, слабохарактерных. В своих частях кадрового офицера-танкиста не просто любили, его обожали. Однако в бронетанковые войска дядя Миша попал, можно сказать, по воле случая.
В сороковые годы прошлого столетия авиация набирала силу и очень многие хотели покорять небо. Однако не всех брали в лётные училища по состоянию здоровья. А у юного Михаила самочувствие - отменное, друзьям на зависть. Когда в 1940 году поступил в аэро-клуб, что в городе Сарапуле Удмуртской АССР, все деревенские земляки из Афонино-Бобровки просто обзавидовались.
Его мама (моя бабушка), Ефимья Гавриловна Краснопёрова (Кирьянова) (1895—21.03.1966), категорически возражала против такого жизненного расклада и говорила:
— Если с трактором неожиданно что произойдёт, механизатор по родной грунтовке дорогу всегда до дому сыщет. А если у самолёта поломка в небе приключится, опереться на родную земельку уже не получится. Я лично похоронное известие из сарапульского аэроклуба получить не хочу.
Друзья, как один, были категоричны в выборе — одобряли поступок смелого парня:
— Дурак, Мишка. Девки, кого-кого, но точно любят поднебесных соколов. В то же время полетаешь, земли, города новые увидишь. На людей с высоты птичьего обзора посмотришь.
Но Михаил очень любил свою маму и беспрекословно выполнял её советы. По традициям пращуров ослушаться на селе было нельзя. Ни-ни. Излишняя самостоятельность без родительского напутствия не соответствовала деревенской морали. Переступив через молодецкое, бесшабашное «не хочу», аэроклуб пришлось оставить.
В то же время до войны с популярностью танкистов могли сравниться лишь лётчики-истребители. Быть танкистом — означало не только иметь высокую зарплату, полное довольствие, но ещё и форму серостального цвета, кожаную куртку и танковый шлем, в народе прозванный танкошлемом.
Командиру выдавали планшетку-формуляр, перочинный нож и часы. Чтобы прихвастнуть в народе, молодые парни частенько носили с собой казённый хронометр. Не для променада, а для фильтрации топлива полагался белоснежный шёлковый платок. Кстати, приличную вещь можно было негласно подарить девушке.
Расставшись с небом, Михаил желал поступить в танковое училище. Военная карьера завораживала. Тогда кадровый советский броневой специалист обучался два года. Он познавал все виды танков, которые были в Красной армии. Его учили водить технику на гусеницах, стрелять из пушки и пулемётов, давали знания по тактике боя.
Отважный мастер своего дела не только был командиром боевой машины, но и мог выполнять обязанности любого члена экипажа. Молодому человеку среди товарищей и в обществе равных прав и возможностей гарантировалось уважение.
Никто тогда не догадывался, что война станет для танкистов и стальной техники испытанием куда более серьёзным, чем того ожидали в мирное время.

Однако грянуло лихолетье. Пришло время поколению Михаила Краснопёрова освобождать землю от вражеского нашествия. Миллионы мужчин и женщин вынуждены были оставить своих близких, мирные профессии, чтобы научиться нужному фронту ремеслу.
Вчерашние рабочие, инженеры, учителя, студенты стали пехотинцами и лётчиками, артиллеристами и моряками, десантниками и танкистами. Они все были обязаны принять новые условия существования, научиться профессионально воевать, выживать и побеждать.
Наступало время великого испытания. История не предоставила пасынкам судьбы других раскладов и вариантов.
Нехватка танкистов стала очевидной ещё осенью 1941 года. Чтобы укомплектовать вновь формируемые танковые соединения офицерами, с фронтов ежемесячно направлялись в танковые училища не менее пяти тысяч человек рядовых, сержантов, младших офицеров с образованием семь классов и выше.
Для подготовки сержантского состава ежемесячно с передовой отзывалось до десяти тысяч солдат с образованием не ниже трёх классов.
Ратоборцы-передовики становились стрелками-радистами, механиками-водителями, заряжающими. Курс обучения был сокращён с двух лет до шести месяцев, а программа урезана до минимума. Времени катастрофически не хватало, заниматься приходилось по 12 часов в день.
Те, кто тянул знания на троечки-четвёрочки или проявлял неуважительное отношение к технике, получали звание младший лейтенант. Более сноровистые курсанты становились лейтенантами, командирами танковых взводов.

В 1942 году, по весне, в Сарапул приехал «хозяин» из танковой части. Местный военный комиссариат начал набор восемнадцатилетних юношей-рекрутов в бронетанковые войска. Помните крылатые фразы из легендарной песни: «Три танкиста, три весёлых друга…»
Михаил вместе с другими призывниками прямым ходом отправился в Челябинск, на тракторный завод. Уже здесь вновь сформированные экипажи самостоятельно получили новенькие Т-34.
Боевая дружина состояла из четырёх человек. Командир танка имел звание младшего лейтенанта (лейтенанта).
Заряжающий (башнёр) утверждался вторым по должности человеком в экипаже после командира и носил воинское звание старшины.
Механик-водитель (мехвод) — сержант, стрелок-радист имел звание ефрейтора.
Получив на заводе танк, экипаж совершил на полигоне пятидесятикилометровый марш, который закончился плановыми боевыми стрельбами. После маломальского поле-вого испытания танки погрузили на грузовые платформы.
Перед отправкой, на общем построении, представитель штаба части взял под козырёк и доброжелательно напутствовал новобранцев:
— Ну что же, сынки, командование вполне понимает, что вы программу обучения проскочили достаточно быстро, знаний у вас твёрдых нет, практики — тоже, но в бою скоренько доучитесь, — и мрачно добавил: — если посчастливится в живых остаться...
А дальше эшелоны стремительно мчали вновь сформированную танковую дивизию на запад, на фронт, навстречу неизвестности.
Впоследствии события разворачивались стреми-тельно. На передовой танкистов встретили неласково. Ситуация на фронте была критическая. Пополнение без всякого предварительного обучения сразу бросили в бой, в самое пекло кровавой сечи. Пан или пропал, другого расклада попросту не существовало.

Дядя Миша рассказывал:
— Сражение было ужасным по своему ожесточению. Возможности оглядеть местность, выбрать правильную позицию, присмотреться к реалиям никто из командиров предоставить не мог – не театр. Множество бронированных машин, что справа или слева, горели чёрными факелами.
Мой механик-водитель резко взял на заболоченный взгорок, застрял и Т-34 неожиданно заглох. А навстречу нашей машине неспешно выкатывался фашистский монстр «Т-3». Подумалось, что это последнее моё видение. Хана дело, верная погибель.
Но тут вспомнилось о дымовой шашке, по случаю прихваченной накануне боя. Быстро приоткрыв люк, заросил её на вентиляционную решётку моторного отсека. Немецкий обер-офицер, увидев взметнувшийся шлейф красно-чёрной сажи, посчитал нас уничтоженными и дал задний ход. В этот раз пронесло. От сердца отлегло.
С непривычки тошнило, когда приходилось выковыривать из гусеничных сцеплений фрагменты человеческих тел. Не определить: немецкое это мясо или раздробленные кости русского красноармейца. Никак не мог привыкнуть к запаху кишок и требухи, особенно прокисшей. Но члены экипажа уважали своего молодого командира, поэтому от крайне неприятной процедуры освобождали.
Трак в крови — это, скорее, образное выражение. Танк идёт гусеницами по земле, по траве и грязи. Так что любые ошмётки мышц, лоскуты кожи быстро затираются в стальных пластинах, навскидку не понять, что к чему.
А вот корма танка частенько бывала в костной шрапнели и размозжённых фрагментах людских остан-ков. Зрелище для танкистов обыденное. Ко всему привы-каешь. Обходилось без истерик, даже когда приходилось выгребать из сгоревших машин смердящие клочья обуг-ленных тел своих товарищей.
Перед боем опытные танкисты давали советы мо-лодым.
Во-первых, необходимо снять пружины с защёлок люка, чтобы при ранении в случае экстренного покида-ния машины можно было открыть защитную пластину головой в танкошлёме.
Во-вторых, обязательно почистить разъём ТПУ , чтобы штекер легко вынимался и не дёрнул бы вниз, при срочной эвакуации. Вдруг случится в авральном порядке выскакивать из горящего танка.
В-третьих, снять штатный ремень с пояса, спороть карманы с ватника. Даже можно было распороть по швам снизу штанины комбинезона, чтобы натянуть по-верху сапог или валенок зимой. Процедура считалась же-лательной, чтобы, выпрыгивая из люка, случайно не за-цепиться, совершенно неожиданно приговорив себя к внеплановому убытию.
Эти нехитрые премудрости спасли жизнь многим, ведь покинуть машину в спешке могло помешать что угодно, даже неудобная одежда. Доли секунды станови-лись определяющими в вопросах между бытьём и бес-смертием.

22 танка — это штатная численность машин в ба-тальоне. Во взводе — 3 танка. Три взвода — это рота, к которой закреплён ещё один танк — командирский, деся-тый по счёту. Две роты — батальон, 22 боевых машины.
«Вот едешь в танке. Справа танки, слева танки, сзади танки, спереди танки. Вот загорелся один танк, за-горелся другой, загорелся третий. В одном бою, когда мы брали под Харьковом безвестный населённый пункт на стратегической высоте, у нас из 22 танков сгорело 17 единиц.
Случалось и гореть. В одной схватке по очереди с заряжающим выскочили в верхний люк из ржавой из-нутри бронебашни. А у бывшего тракториста что-то не заладилось с эвакуацией, зацепился складкой промаслен-ной одежды за рычаг КПП. Секунды не хватило, чтобы боднуть головой спасительный люк на лобовой укосине. Тем самым приговорил и себя, и стрелка-радиста, нахо-дившегося справа. Жаль, но погибли ребята.
Однажды комзвода сам себя загнал в ловушку. При захвате хорошо укреплённого посёлка, напоролись на подготовленные позиции фрицев. Из лесочка прямым хо-дом выскочили на длинную, прямую улицу, которую с прямой наводки простреливали 3 пушки — батарея.
Желая придушить опасность в зародыше, въехали в дом, разрушив его. Поехали дальше — раскурочили сле-дующий. Однако упёрлись в кирпичную стенку. Дёрну-лись назад, а там путь преградила гора оплавленного камня. Приехали — обездвижены.
Первая спонтанная и необдуманная реакция — вытащить из гнезда пулемёт и рвануть наружу. Отгово-рил заряжающий, мужик многоопытный и в годах. Типа того, что при таком раскладе либо положат всех, либо прямая дорога в плен.
А тем временем немцы окружили машину, издева-тельски кричали: «Рус, сдавайся!». Солдаты вермахта торжествовали, готовясь подорвать танк снизу, под дни-щем. Счастье свалилось откуда не ждали. Разведгруппа случайно услышала гортанные крики немцев и метким огнём из ППШ разогнала нерусских нелюдей.
С белым светом попрощались, когда в обороне из-за бугра напрямую попёрли десять новеньких «Тигров» (Т-6). Эти монстры в лоб могли прошить Т-34 с расстояния в километр. Так и сближались.
Парочку Т-6 обездвижили ребята противотанки-сты, остальные с маниакальной обречённостью накаты-вались, временами для острастки постреливая осколоч-ными. Ближе, ближе враг. Совсем близко. И что здесь по-делать?
Невероятно, но в разгар боя у некоторых не вы-держали нервы, началась паника, трое друзей: мехвод, заряжающий, стрелок-радист выскользнули в люки и брызнули по сторонам. По наступающим монстрам при-шлось палить одному из пушки.
В другой раз смеялись до слёз. Дело было так. Взяли какой-то фольварк. Немцев сдалось — куча. Согнали их в одно помещение, те трясутся от страха и неизвестности. Мандраж — неописуемый, воздух вибрировал. Однако надо было показать им, кто хозяин на этой земле, кто ре-альный победитель.
Приняв воинственный вид, пришлось появиться в дверном проёме и благим матом заорать: «Их бин юде (я еврей)! Я вас нацистов всех сейчас расстреляю!»
Немцы от этих страшных слов попадали на колени. Плакали, умоляли, доказывали, что они не нацисты. Кру-гом панические крики, вой, причитания, Дева Мария под потолками — всё перемешалось.
На шум-гам прибежал офицер из штаба полка и приказал прекратить балаган. Что тут говорить, нам тоже было достаточно. Дали немчуре просраться, прочувство-вать на своей шкуре вину за невинно убиенные еврей-ские души.
Теперь-то  уж всем стало понятно, что высший суд в руках воинов Красной армии. Если что, можно без промедлений приложить к ногтю нацистских преступни-ков».

В наушниках танкошлемов прозвучал сигнал к ата-ке. Командир танка Михаил Краснопёров толкнул меха-ника-водителя по голове ногой, обутой в грязный кирзач и во всю глотку проорал:
— Вперёд!
Машина взревела пятьсотсильным двигателем, лязгнула гусеницами и тронулась с места, вздымая в небо облака пыли.
При движении на марше механик-водитель мог видеть перед собой в приоткрытый на ладонь лобовой люк максимум на сто–сто пятьдесят метров. Очень мно-гое зависело от шестого чувства, от интуиции.
От опыта бывшего колхозного тракториста зависе-ла жизнь экипажа. Именно он должен правильно оценить обстановку: как танку двигаться по местности, при необ-ходимости найти укрытие, случайно не подставить борт противнику.
Стрелок-радист отвечал в эфир только на приём  и целился в отверстие для пулемёта, диаметром с указа-тельный палец. Гиблое и бесперспективное дело, когда при наводке визира в глазах попеременно мелькали то земля, то небо, то земля, то небо. Плюсом здесь ещё и по-стоянная трясучка. Поди тут, пальни из ствола прицель-но. Невозможно. Разве что в «молоко» для острастки фрицев.
Заряжающий наблюдал в обзорную панораму толь-ко за правым сектором обстрела. Его задача — не только заряжать пушку, но и подсказывать командиру о про-тивнике справа по курсу движения танка. При повороте башни виделась только та часть поля боя, куда был раз-вёрнут правый бок бронированной машины. Всё осталь-ное — мёртвая зона.
Командир же смотрел только вперёд и влево, искал одному ему известные ориентиры и цели.
Вот и получалось, что от слаженности действий танкистов напрямую зависела их жизнь: один видел справа, другой — слева, третий — на чуть-чуть вперёд, а четвёртый вообще ничего не видел, тупо подпрыгивая на пятой точке, восседая на промасленном боекомплекте,  расположенном на днище.
Из-за тесноты внутри башни (два человека и меха-низмы) руки командира были сложены вдоль груди крест-накрест. Левая — на турели подъёма орудия, пра-вая — на рукоятке поворота башни (в Т-34 стабилизатора орудия не существовало до конца войны).
Тут уже не до страха. Испуг, медлительность, не-решительность уходили прочь, сменяясь холодным расчё-том. Люди размышляли очень быстро, буквально на ин-стинктах. По-человечески рассуждая канителиться, мыс-лить в неспешном ритме не получалось. Может быть, как раз природная составляющая организма и спасала. Обычно других вариантов ситуация не предоставляла. Иначе верная гибель.
По пересечённой местности машины как можно быстрее мчались постоянно на одной второй передаче зигзагом на скорости 20-30 км/час.
Чтобы переключить кулису КПП , требовалась смертью пахнущая задержка в движении. Требовался хоть на пять секунд, но промежуточный интервал для перемещения несчастного стального рычага кулисы.
Стоп-машина!
Стрелок-радист, сидевший справа от механика, словно циркач просовывал свой сапог между ног механи-ку и упирался в лобовую укосину. В четыре руки, взяв-шись за ненавистную рукоять,  они с трудом втыкали четвёртую скорость.
Но крайне дискомфортная, с нервозным оттенком эквилибристическая процедура не представляла ничего хорошего. Выбранный режим движения ненадолго. За-кончится ровная луговина и манипуляцию придётся по-вторить в обратной последовательности.
Дурдом. Но хочешь жить — умей вертеться.
Когда Михаил видел цель, не раздумывая, пинал достаточно сильно сапогом в спину бывшего тракториста и кричал:
— Короткая!
Громогласный возглас означал снова непродолжи-тельную остановку. После чего командир совал в лицо за-ряжающему правый сжатый до побеления кулак и вопил с остервенением:
— Бронебойный!
Механик-водитель, в очередной раз, видя перед со-бой относительно ровный участок местности, в ответку надсажено горланил, буквально вопил командиру:
— Дорожка!
Это означало, что сидящий сверху начальник мог дать команду остановить танк и сделать прицельный вы-стрел.
В свою очередь заряжающий досылал в казённик снаряд и, пытаясь перекричать рёв двигателя, лязг за-твора, кричал со всей силы:
— Бронебойным готово!
Раз!
Т-34, резко остановившись, ещё какое-то время раскачивался. Пошли убийственные секунды ожидания, когда судьба всецело находилась в руках солдатского бога. Теперь всё зависело от командира, его навыков и везения красноармейцев. Ведь неподвижный танк — это лакомая цель для противника.
Два!
Пот заливал глаза. Тем временем правая рука лей-тенанта вращала поворотный механизм башни, прицель-ная метка совмещалась с целью.
Три!
Левая кисть крутила отполированное колёсико подъёма орудия, совмещая перекрестие по дальности.
— Ориентир: пенёк у горки. Правее пятнадцать метров. «Тэшка». Под перекрестие ловлю бочину немца. Заеб…ню в щель с корпусом, чтобы сразу клинило бош-ку...
— Выстрел! — кричал командир Михаил Краснопё-ров и нажимал педаль спуска.
Раскатисто звучал хлёсткий залп танковой пушки.
Заряжающий открывал затвор и, боясь обжечься, ловил вылетающую раскаленную гильзу голыми руками. Если повезёт и не промахнётся, латунный стакан выбра-сывался ближе к небесам, аккурат мимо начальствующей задницы в верхний люк.
Когда вследствие тряски ефрейтор промахивался, то болванка от края отверстия гарантированно рикоше-тила в голову.
Подбирать смертельно воняющее кадило на днище уже не было времени, надо было втолкнуть в ствол новый подкалиберник.
В это время из основания дула в обратку смачно клубились облака пороховых газов.
Коль скоро в трясучке люк мог случайно захлоп-нуться или не дай бог, его заклинит — приговор от уду-шья случайным не назовёшь, он будет гарантированным. На всё воля божья, человечью удачу тоже списывать со счетов не стоило.
Однако вражеский монстр всё-таки успел сделать свой дуплет. Снаряды попали в лобовую укосину и сри-кошетили в сторону. От удара вольфрамовых болванок о броню звенело в ушах. Металлическая окалина, отлетев-шая от легированной стали внутри башни, впивалась в лицо, скрипела на зубах.
Не дожидаясь команды сверху, механик-водитель сорвал машину с места. Молодец парень, проявил иници-ативу. Жить будем — не помрём! Бой продолжался.
Хорошо, если снаряд попадал в моторный отсек. В этом случае танк глох, но экипаж мог своевременно эва-куироваться. Если же крупповский вундерваффе  про-бивал башню или боевое отделение, то чаще всего осколки ранили кого-то из членов экипажа, растёкшееся горючее воспламенялось.
Тут вся надежда была только на смелость, реакцию, силу, ловкость каждого танкиста. В запасе оставалось 2-3 секунды, пока огонь не охватит всю боевую часть внутри машины.
В основном, молодые ребята были сноровистые. Пассивные, медлительные быстро погибали. На войне, чтобы выжить, надо было быть энергичным, быстрым и, самое главное, — везучим.
Ещё страшнее приходилось тем, чей танк стоял без движения, но не горел. В бою не требовалось приказа ко-мандира, чтобы покинуть горящий танк. Тем боле, что лейтенант мог быть уже убит. Но категорически нельзя покинуть танк, если у тебя повреждена только гусеница.
Как бы обидно не было, здесь «ремонт» и скорый позорный «расстрел» перед строем — два слова синонима. В этом случае экипаж был обязан вести огонь с места, пока броню не прошьёт очередной привет от Гитлера и осколками не перебьёт весь экипаж.
В замкнутом пространстве ситуация зачастую ста-новилась сразу же катастрофической. Летом, в зной, это была неимоверная пытка жарой. Зимой, в стужу, запро-сто можно было околеть от мороза.


В шестидесятые годы двадцатого столетия наша дружная семья жила в посёлке Центральном (Кечёво) Ижевского (Малопургинского) района Удмуртской АССР.
Папин друг, Андрей Павлович Бызгин, работал в Кечёвской восьмилетней школе учителем. Жил он в пя-том доме с краю в деревне Среднее Кечёво, как раз на улице вдоль дороги со стороны Ягана, что вела к мосту через речку Кечёвку.
В дожди полотно, идущее от моста, напитывалось влагой, и глиняная размазня не позволяла технике, гуже-вым обозам подняться по крутющему Среднекечёвскому взгорку. По снегу одно удовольствие было кататься с кру-тизны на лыжах. Ребятня так и поступала. Андрей Пав-лович смотрел в небольшое оконце хорошо проконопа-ченной избы и радовался прелестям мирной жизни.
В зимнюю стужу, деревянная восьмилетка обогре-валась печным отоплением. Но мы, ученики, во время уроков всё равно здорово мёрзли. Андрей Павлович оде-вался практично и тепло, частенько щеголял в крупновя-заном свитере коричневого цвета и овчинной душегрей-ке.
Опрятный, пахнущий одеколоном «Красная Москва», подтянутый, с фронтовой выправкой — одно загляденье, красавец мужчина.
На всю жизнь запомнились его до умопомрачения красивые, белые рукотворные валенки-чёсанки. Сверху голенищ — фигурные отвороты. Для прочности задники подшиты кожаными запятниками ярко-рыжего оттенка.
Наш любимый учитель тоже гордился войлочной обувкой, берёг дефицитные и дорогущие вещи. По холо-дам, в весеннюю распутицу, даже надевал на катанки чёрные лакированные калоши. Блеск и красотища неопи-суемая!
Андрей Павлович был единственным на всю округу обладателем белых чёсанок с блестящими мокроступами. Особый шик — изнутри резиновых изделий местпрома ярко-красные фетровые обойки. Школьные сорванцы точно подметили острым глазом деревенский эксклюзив — фасонистый блеск, парадный глянцевый форс. Кондо-вые, богатые кондибоберы!
Андрей Павлович слыл замечательным человеком, преподавал историю и был строгим учителем. В класс за-ходил неожиданно, эффектно, стремительно.
Фронтовик был невысокого роста, сухопарым, по-военному категоричным и резким в движениях. Как правило, левой рукой он придерживал учебник с тетрад-ками. В правой руке находилась указка с заострённым верхом. Ею он энергично указывал на карту и ограничи-вал территории, подлежащие дальнейшему коммунисти-ческому освоению.
Идеям партии (КПСС) мы все привыкли беспреко-словно верить. Никто не возражал, даже пикнуть не сме-ли. Школьники побаивались требовательного учителя Бы-згина. Любимчиков у него не было, и спуску ждать не приходилось.
Но я-то знал, какой жизнерадостный в быту был Андрей Павлович. Заядлый курильщик и балагур на всю округу слыл интересным собеседником. Частенько случа-лось, что заразительно, громко хохотал.
Когда у папы заболел зуб, он смеялся над страдаль-цем и говорил, что в Малопургинской больнице ещё те врачи живодёры практикуют. То ли дело у них на фрон-те. И зубного порошка не полагалось, и резцы с клыками здоровыми были, кариеса не знали. При этом он улыбался и показывал частокол из двух рядов замечательных крепких зубов.
А моему папе приходилось ехать на лечение поез-дом через крупный железнодорожный узел Агрыз (Татар-ская АССР). В трёх километрах от города через поле рас-полагалось крупное удмуртское село Малая Пурга.  В этом райцентре как раз находился ближайший стоматологиче-ский кабинет. Вроде бы больница за тридевять земель, но когда приспичит… Сами понимаете.
Полина Ивановна, жена Андрея Павловича, урож-дённая казачка, мамина подруга, трудилась школьным библиотекарем. Её и мою маму Полину Алексеевну звали «две Полины-неразлучницы».
Иногда папа уходил в гости к Андрею Павловичу. Однажды он пришёл весёлый, улыбчивый и очень доб-рый. Угостив меня ирисками «Золотой ключик», улёгся отдохнуть на диван-промокашку возле окон.
В то лето стояла невыносимая жара, от мух спасу никакого не было. Папа на летающих жужжалок-кровопийцев никогда не обращал внимания. Он всегда упоминал, что любая свободная минутка на фронте была дана для отдыха. Ничто не могло помешать офицеру в запасе крепко выспаться. Так что в мирной жизни воен-но-полевой принцип не нарушался.
Вот и сейчас папа прикрыл лицо распахнутой газе-той «Пионерская правда», которую обожала сестра Татья-на, и от души захрапел. На печатную бумагу тотчас устроилась беззаботная стайка крылатых разбойников.
Я подкрадывался очень медленно, лишь бы не раз-будить любимого родителя. Надо было всего лишь тихо-нечко отогнать назойливых насекомых. Однако видимо, перестарался.
Взмахнув кухонным сырым вафельным полотен-цем, со всего маху ударил по зловредным паразитирую-щим наездникам. Противные вислокрылые козявки без потерь брызнули по сторонам. Папа вскочил, как ошпа-ренный, и зычно закричал:
— Рота-а-а, к бою! — и тут же без задних ног рва-нул к дверям.
Через пару шагов до него стало доходить, где он и что произошло на самом деле. Естественно появился во-прос:
— Куда же всё-таки подевался его пострелёнок, ви-новник авральной и безбашенной «тревоги»?
В это время я тихо сидел под кроватью с панцир-ной сеткой, что располагалась за печкой и не смел ше-вельнуться. Папа сделал вид, что не видит, где примо-стился затаённый сорванец.
Постепенно, тихо-мирно, мы оба заснули. Каждый на своём месте. Сквозь сон я слышал, что пришла мама, и вместе с папой они стали искать меня. В конце концов, удача улыбнулась, проказник нашёлся.
Папа вытащил из-под кровати разомлевшего сы-ночка, ласково взял на руки и уложил в мягкую кровать с периной, что находилась за сервантом.
А мама шёпотом ругала папу за то, что он в кото-рый раз гостевал у Андрея Павловича. Опять же за то, что по приходу своим видом напугал сына так, что тот аж, спрятался под кроватью. Эх, знала бы мама о моём реальном и сногсшибательном баловстве.
Иногда, бывало, что оба фронтовика собирались у нас на кухне (так назывался закуток между печкой, сит-цевой занавеской и углом избы). Закадычные друзья тихо вели беседу, слегка громыхали посудой, глиняной кера-микой, гранёными стаканами имени Веры Мухиной.
Не выходя на улицу, мужчины курили по очереди, выпуская дым в приоткрытую печную дверцу. Места бы-ло маловато, им приходилось по очереди, сидя на корточ-ках, наклоняться, пуская струю дыма прямо в пасть рас-калённой каменки.
Хочешь, не хочешь, но иногда случалось наблюдать за взрослыми авторитетами. Волшебство мужского разго-вора завораживало. Кровать находилась прямо за занаве-сом, и я частенько был в курсе дел.
Особенно впечатлила меня история о том, как Ан-дрей Павлович вытаскивал из подбитого танка заживо сгоревших друзей, тела которых месяц находились на ни-чейной территории. Он неторопливо оправдывался:
— А что было делать, если пацанов из штрафной роты поблизости не было. Да и мы, танкисты, ничем практически от них не отличались, сами постоянно в смертниках ходили.
Под знойным, палящим солнцем, одетые в броню трупы разбухли, и чтобы достать мертвецов, пришлось распиливать тела столярной ножовкой по частям.
Отрезанные куски рук, ног, головы вытягивали гу-жевыми вожжами. Смрадную человеческую требуху за-талкивали в вёдра с нацеженой из бочек солярой. Это для того, чтобы меньше воняло и шибало прегаром в ноздри.
Разваливающиеся в руках синюшные конечности с лохмотьями кожи тоже тащили туда, наверх, в коман-дирский люк.
В общем, сами понимаете, как это было тяжело вспоминать взрослым мужикам. А мне в то время было даже очень ничего, совсем не страшно. Я представить себе не мог, как можно распилить человека по частям на мелкие кусочки. Чудеса да и только.
Странные откровения. В малолетнем сознании не укладывалась обязательная процедура танкистов для приведения боевой машины в полную готовность. Короче говоря, всё это ерунда какая-то, и подобное не могло слу-читься в реальной жизни. По крайней мере, тогда мне так казалось.
— Не дай бог ужасающее зрелище видеть и бес-славно закончить жизнь брошенным, всеми забытым, да ещё с протухшим сердцем, — говорил Андрей Павлович, — помянем фронтовых товарищей.
— Не чокаться, не чокаться. Ложкой, ложкой, гово-рю, кушай и не морщись при жутких воспоминаниях.
— У самого-то, Иван, небось, ещё похлеще бывало на Северо-Западном фронте, когда тонул в болотном се-роводороде раненым. Расскажи брат, как оно было.

— Видимо, у меня девять жизней, если до сих пор во здравии. Закрепиться бы в одной, остальные восемь ни к чему вовсе, одна обуза — воспоминания. Страхи, видения, бесперспективные надежды — тоже побоку.
19, 20, 21 августа 1943 года на западном берегу ре-ки Полисть бой был кровопролитным, жертвенным и безысходным. Но приказ мы не выполнили.
14 гвардейский стрелковый полк 7 гвардейской стрелковой дивизии почти в полном составе лежал здесь, на очереди в братский погребальник, в сыру землицу. А немец как замер, словно вкопанный на своих позициях, так и отдыхал там спустя некоторое время после схватки.
По глади реки издалека слышались стукотня и бря-канье полевой кухни. Послеобеденный неспешный пере-кус у фрицев: шоколад баварский кушают, тушёнку с гречневым сухпайком едят. Кофе пьют победители, меж-ду делом балуются, играют на губной гармонике.
Вдоль станового течения, у топких берегов с окоё-мом из тростника и осоки, стелется совсем неширокая полоска земли. Не умиляет с виду неказистая, извилистая ленточка божьей тверди шириною от пятнадцати до тридцати метров. Именно на этом месте, вдоль реки об-рели покой и встретили смертный час ратные однопол-чане.
Кто бы мог подумать, что невероятно гиблое место предназначено для человеческой трагедии вселенского масштаба. Не на картах, а из солдатских уст воняющий тяжёлым духом, ужасный и проклятый всеми клочок земли получил название «излучина смерти». 
Людям, не побывавшим на поле боя, трудно вооб-разить истинную картину результатов кровавого проти-востояния. В кошмарном сне невозможно представить пристанище могильного упокоения. Однако вот он — на-яву солдатский погост на изломе реки — результат безыс-ходной срубки. Траурный вид побоища. Кладбище.
Под летним палящим солнцем смертью пахнущее, смрадное месиво. Сплошная винегретная мешанина из тысяч протухших человеческих кусков мяса покрыта трупными червями, обвязана раздёрганной на волокна суконной материей, утыкана кольями расколотого на щепки оружия, переплетена вдоль и поперёк кореньями, вырванными с плодородным слоем, унизана по высоте подствольниками молодых осинок, гибкими вицами обо-дранного чапыжника.
Шлифует чудовищную картину светопреставления зловонное крошево раздробленных в прах костей, обсы-панное миллионами жужжащих, зелёных, жирных па-дальных мух.
Смачные прослойки из дурно пахнущих чёрных фигур, раздутых до размера бочки, начинают приедаться взгляду и не пугают как прежде до беспамятства. В руко-творно сотворённой окрошке с ядрёной закваской мно-гим нашлось неприглядное место.
Вся территория поля боя хорошо просматривается и простреливается немцами. Справа — река, слева — бо-лото, впереди — враг. Нет никакой возможности мино-вать или обойти чудовищный передовой рубеж. Может быть, это оптический обман или чертовски устрашающее криводушие с элементами упаднических настроений?
Хотя нет. Именно там, на солдатском кладбище, за пирамидами вонючих трупов, дурно воняющих размоз-жённых фрагментов человеческой плоти пластаются ещё оставшиеся в живых друзья, непокорённые боевые това-рищи.
Среди атакующих бойцов должен быть корректи-ровщик, ефрейтор из второго взвода, балагур и весель-чак, любимец санбатовских девок Стасик Кулёмин. Жив он или нет уже — неизвестно.
Но кто-то же отстреливается на «передке» от насе-дающих фашистов? Если Кулёма всё-таки убит, место наблюдателя предстоит занять мне, наводчику.
До месторасположения ротного баловня по грудам смердящей падали тянется телефонный кабель, переби-тый фугасной сталью.  Во что бы то ни стало и как мож-но быстрее предстоит восстановить разорванный кон-такт связи. При атаке на врага, словно воздух, нужна ог-невая поддержка миномётной роты.
Чтобы выполнить приказ, надо проползти по ли-шённым жизни телам. Гадко. Побеждая блевотную тош-ноту и отвращение, заставляю себя пластаться сквозь ядовитое зловоние, между истлевающими, распадающи-мися, гниющими кусками мертвечины.
Безропотно не раскрывают рта, помалкивают, не возмущаются потревоженные боевые товарищи-кореша, а сейчас дохляки бездыханные.
С ужасом, отчаянием и безнадёжностью озираюсь. Хоть вешайся, в округе только костенеющие субстанции. Омерзительно распухшие туши местами навалены в три-четыре слоя. Мерзко.
Людской перегной, разложившиеся и вздутые ист-левающие фрагменты кишат пожирателями пропавшей человечины, испускают тошнотворный сладковатый трупный запах, распадаются в прелую биомассу.
Ни ветерка. Над мамаевым побоищем нависла пе-лена из гремучей смеси тухлятины, пороховых газов, чёрных облаков сажи от горящей резины, омерзительного духа заживо тлеющих белковых субстанций. Ужасное ды-хание боя.
Кровь стынет в жилах, настолько страшно своим нутром чувствовать по соседству неприкрытую, разлага-ющуюся мерзость неизбежного преставления. Вдруг и моя череда дойдёт околеть бесславно? Тогда грош цена душеньке, растворится тело без остатка под летним ис-пепеляющим светопреставлением.
Страх берёт, когда продвижению вперёд мешают разрубленные осколками синюшные клочья. Плоть уби-енных сотоварищей, ставшую комками мяса, истекаю-щую алым клейстером со сгустками хрящей, приходится отталкивать в сторону, откидывать руками.
Как же иначе подготовить свободный пятачок зем-ли для очередного рывка? Бросок-то вперёд должен быть неожиданным для фашистов, резким и быстрым. Если возюкаться, ерундой маяться — это будут кранты немыс-лимым стараниям. При таком раскладе лучше не начи-нать пахнущую смертью отчаянную попытку.
Неожиданный разрыв мины загоняет под штабеля мерзопакостных останков. Почва содрогается. Осыпая червями, смердящие тела валятся на спину. В лицо и ноздри бьёт фонтан тяжёлого духа.
От чудовищного тлетворного зловония хочется очи-стить легкие и вздохнуть глубже полной грудью. Однако не дышится всей диафрагмой, липко и мерзко. Комок в горле.
Ой, как погано внутри отравленной в хлам дыхал-ки, законопаченной токсичными расходниками с поля брани. Хотя отхаркать уже не получится, головушку бы оставить в целости, сохранности и применительно по назначению.
Поблизости оглушающе грохнуло.
Взрыв!
Ещё со свистом долбануло!
Расхерачило воздух так, аж позвоночные диски не выдержали, затрещали.
Снова бьёт фонтан раскалённого воздуха.
Огонь и пепел, взрыв!
Как назло, струя рокочущего жара сифонисто и больно-пребольно ударила в перепонки. Звон в ушах. Над головой облачённые в стальную одёжку провизжали осколками тысячи смертей.
В этот раз касатики пролетели мимо. Меня слегка контузило, пришлось разинуть скособоченный рот. Надолго ли привалило счастье грешной душе?
Вновь полоснул вдоль и поперёк жуткий грохот!
Затишье опять распотрошило. Начался шквальный миномётный обстрел. Над головой раскатисто, звучно грохнуло и засвистело.
Ещё раз жахнуло! Придётся залечь.
Взрыв! Шибануло наотмашь резко, хлёстко. Желез-ки смачно воткнулись в мясо до самых костей. Фонтан кровищи секанул из аорты. Гибельное истязание.
Нечеловеческое страдание. Боже мой, неужели кро-вавый ад предназначен мученическим крестом? Мамочка моя родная, защити!
Сука! Я-то почему здесь крайним оказался? Смерть же для кого угодно, но только не для моей персоны. Тварь костлявая, не дотянешься. Не нужны твои поцелуи. По-боремся ещё за право жить на земле. Повоюем!
Грохот! Ч-ч-чёрт, гадство какое. Неожиданно, с размаху хлёстко, наотмашь со всего плеча шибануло по темечку.
Грудь, ноги, руки обвило тяжеленным гнетущим обручем и рвануло к земле. Свинцовой плёткой перепоя-сало, замертво обрушило навзничь. 
Оглушающая контузия. Упав на спину, затылком уткнулся в мерзко пахнущее, развороченное брюхо трупа. Из утробы отрыгнуло свежим запахом человеческих ки-шок. Глаза залепило ошмётками грязи, лоскутами окро-вавленной, мерзко воняющей ткани.
Вспышка!
Снова ахнуло!
В который раз жуткое испытание. Мука. Томлёные брызги расплавленного ферросплава воткнулись в грудь. Ужас как больно.
Шарахнуло острым перегаром взрыва!
Жутко полыхнуло!
Обдало жаром, опалило огнём брови, ресницы, во-лосы.
В обожжённой глотке застрял хрипящий крик от чудовищной пытки. Коса перерезала мышцы на ногах и вжикнула в коленки. Ни вперёд, ни назад — воткнув-шись, застряла.
Чёртов нож. Из венозных кровотоков плеснул фон-тан кровищи. Больно-то как, даже забылось, что надо дышать, словно за гладкие рёбра оголили разодранное в клочья нутро.
В сердце остриём лезвия по самую рукоять воткну-лось нечеловеческое страдание. Мамочка моя родная, ги-бельная мука ужас какая страшная.
Боже мой, неужели этот кровавый ад предназначен живодёрским испытанием?
От страха тело содрогнулось. Замыленное сознание отказалось воспринимать реальное положение дел, разум на мгновение окунулся в пелену тумана. Перед глазами поплыла искажённая картинка восприятия поля боя.
Эх, оглянусь назад, ведь заглянуть вперед теперь уже не получится. Наверное, заново жизнь не сотворить. И как оно сложится, одному богу известно…

Полина Ивановна о боевых заслугах своего мужа не догадывалась. Я тоже спустя годы сказал маме о том, что хотел бы знать, где воевал отец. К моему великому удив-лению, разочарованию и расстройству, она даже не зна-ла, что папа сражался на дальних подступах к Ленингра-ду: тонул, гнил, и, будучи раненым, валялся окровавлен-ным в Новгородских болотах.
Эх, женщины. В послевоенные годы не до ласк и разговоров им было. Люди без сантиментов просто вы-живали, как могли, потомство своё растили. Опять же, как не знать героическую подноготную самых близких людей? Ради справедливости стоило не забывать, переда-вая среди родни из уст в уста.
У меня сложилось устойчивое мнение, что воевав-шие фронтовики все сплошь и рядом старались не беспо-коить тяжёлыми воспоминаниями мирных людей. Война не кино. На фронте всё происходило кроваво и страшно, словно в кошмарном сне. Зато не остановить было в рас-сказах обозников, тыловиков и всякую остальную литер-ную «рассаду».
Между прочим, фронтовая биография Андрея Пав-ловича Бызгина тесно переплеталась с бронетанковыми войсками легендарного генерала Батова и битвой на Ста-линградском направлении.
Когда папа и Андрей Павлович встречались, их раз-говоры и воспоминания были долгими, тягучими и нескончаемыми. Кое-какие сведения мне довелось уло-вить и запомнить.

На 1 июня 1941 года Германия имела более 5000 танков и САУ . К первому дню войны около 4500 боевых машин было сосредоточено на границе для нападения на Советский Союз.
Кроме немецких, у фашистов были чехословацкие от завода «Шкода», французские «Шнейдер-Крезо», «Рено», и даже захваченные в Польше танкетки английских заво-дов. Среди них тяжёлых танков не было вовсе. На Гитле-ра работала вся промышленно развитая Европа.
Немецкие войска включали в себя четыре танковые группы, которые являлись основой вражеских ударных группировок. Они должны были прокладывать путь пе-хоте, стремительно продвигаться вперёд, взламывать оборону и устремляться на большой скорости к главным объектам операции.
В их задачу не входило удержание определённой территории. Главным образом, бронированные зон-деркоманды должны были прорываться вперёд для дез-организации работы тыла и нарушения обороны на ру-бежах вторых-третьих линий.
Для решения стратегических вопросов и альтерна-тив в состав танковых групп входили: полевая и зенит-ная артиллерии, мотоциклетные части, большое количе-ство автомобилей, а также выделялись специальные авиационные корпуса — один на группу.
На удар немецких танковых клиньев советское ко-мандование ответило введением в бой соединений, со-стоящих в основном из лёгких танков БТ-7 и Т-26.
Советские автобронетанковые войска находились в процессе перевооружения. Новые ещё не обкатанные средние танки Т-34 и тяжёлые пятидесятитонные КВ только начали поступать в части, в результате личный состав просто не успевал освоить технику. В результате даже малейшая поломка этих машин приводила к тому, что их просто бросали на обочинах дорог.
Жертвы подобного рода были очень велики и ужа-сали: к концу осени 1941 года из более чем 30000 танков, находившихся на вооружении Красной армии, было по-теряно 20000. Большая часть броневой силы выходила из строя из-за поломок, отсутствия горючего или снарядов.
Многие храбрые воины, члены механизированных экипажей, сменили свою униформу на защитные гимна-стёрки пехотинцев, оставив себе лишь танкошлемы. Но в душе полевые бойцы всё равно оставались танкистами.
В конце декабря 1942 года, когда эвакуированная на Урал промышленность начала воспроизводить броне-вую защиту Родины в прежних объёмах, последовал при-каз Сталина. Предписывалось всех танкистов, находя-щихся в других родах войск, немедленно направить в распоряжение автобронетанкового управления РККА.
Категоричный приказ завершался фразой: «Впредь использование личного состава танкистов всех вышеука-занных категорий и специальностей не по назначению, кому бы то ни было, категорически запрещаю. За неис-полнение — расстрел на месте».
Основные силы бронетанковых войск выпускались в Горьком, Нижнем Тагиле, Челябинске и Омске. С кон-вейера каждого из этих заводов ежедневно сходил бата-льон Т-34 .
К лету 1943 года Т-34 стал основной боевой маши-ной РККА, заменившей устаревшие легкие машины Т-26 и БТ.

Почему мы проигрывали танковые сражения? Прежде всего, вам надобно выбросить из головы сло-жившиеся стереотипы. Объясню, как выживал в бою танк Т-34.
Да-да, вы не ослышались, именно выживал. Танк Т-34-76 с танковой пушкой 76 мм был во многом рево-люционной конструкцией. Он, как и любой переходный образец, сочетал в себе технические новинки и компро-миссные конструкторские решения.
На танках стояла устаревшая коробка передач, ко-торая требовала очень хорошей выучки механиков-водителей.
Гидравлики у Т-34 никогда не было. Все механиче-ские манипуляции с ходовой системой производились при помощи стальных рукоятей. Даже при стоячем танке очень сложно передвинуть кулису коробки передач.
Рукой переключить рычаг практически невозмож-но. Механик-водитель помогал себе коленом или передачу втыкали вдвоём, в четыре руки, вместе со стрелком-радистом, располагающимся справа от водителя. Тем бо-лее что в довесок к другим сложностям на ходу переклю-чить скорость ККП было невозможно. Требовалась полная остановка танка.
Если механик-водитель был не натренированным военнослужащим, он мог вместо первой передачи во-ткнуть четвертую, потому что она тоже включалась дви-жением рычага назад. Или вместо второй — третью, что приводило к поломке КПП.
Навыки переключения скоростей требовалось дово-дить до автоматизма, чтобы во время боя человек мог переключать скорости чисто интуитивно. А вдруг оши-бётся? Тогда смерть распахнёт свои ворота в ад. Если экипаж выживет, в лучшем случае, за поломку техники ожидал военный трибунал.
Понижающего редуктора не было. Отсюда трудные препятствия преодолевали задним ходом вследствие са-мого низкого передаточного числа в редукторе.
На шоссе танк трогался сразу с четвёртой переда-чи, а по пыльнику двигался на третьей. Для боя суще-ствовала универсальная вторая скорость: если без огра-ничителя, то разгонялись до 25-30 км/час.
Механики-водители зачастую специально подкру-чивали ограничитель оборотов двигателя, таким образом, увеличивая его мощность. Подобная вольность была строжайше запрещена. При такой нещадной эксплуата-ции облегчённый мотор быстро выходил из строя. Зато увеличенная мощность давала преимущество, которое становилось решающим фактором на поле брани.
Но при любой скорости воздушных фильтров хва-тало лишь на 50 километров. Как бы то ни было, после «полтинника хода» обслуживание требовалось хотя бы для того, чтобы прочистить масляные фильтры и дозапра-виться.
Плавный ход у Т-34 отсутствовал. Для наведения орудия по цели и последующего выстрела танку полага-лось качнуться на тормозах и замереть, после чего его долго болтало. При этом ствол прыгал вверх-вниз и никак не мог успокоиться. Возможность тщательного прицели-вания и точного выстрела исключалась. Орудийного ста-билизатора у Т-34 никогда не было.
Как только танк останавливался для прицельного залпа, а это ему сделать было крайне необходимо, его тут же мог поджечь противник.
3-5 выстрелов немецкими подкалиберными снаря-диками 37 мм вполне хватало, чтобы полностью обез-движить бронированную машину. Снаряды легко проби-вали некачественную легированную сталь и кувыркались внутри коробки танка, высекая из советской брони страшно ранящие осколки.
Обычно всё заканчивалось смрадным факелом. В ещё более худшем случае — взрывом изнутри, в замкну-том пространстве. При смертельном раскладе — с «мясом» вырывало башню, в клочья разносило, сжигало пламенем всё, что могло гореть.
Ад кромешный, когда плавилось технологичное оборудование, начиная с двигателя из американского алюминия, топливных и масляных путепроводов, закан-чивая телефонными проводами и легкосплавными систе-мами наведения.
Человеческий материал для мартеновского огня здесь был несущественным, вторичным ресурсом, под-держивающим вулкан из преисподней. Воспламенив-шийся комплект боеприпасов обычно довершал плачев-ное дело, рачленяя броню на молекулы.
Выхлопные газы уводились позади самого корпуса в землю. Поэтому по пыльным грунтовым дорогам либо по снежникам в колоннах двигаться было совершенно невозможно.
Идущим следом танкам облака пыли или снега за-бивались в открытые лобовые люки. Видимость была ну-левой. В результате движение происходило скорее на ин-стинктах, нежели в соответствии с технологией переме-щения и учётом дистанции.
Светопреставление кромешное. Если ясная, сухая погода, в связи с имеющейся наяву ужасной реально-стью, хроникёры очень не любили снимать документаль-ное кино про движущиеся на марше победоносные бро-неколонны — незавидное зрелище.
Профессионалы считали, что Т-34 был самым раз-болтанным, демаскированным и грохочущим танком Второй мировой войны. Шум, лязг, вибрация внутри танка были невероятными.
Чтобы представить себе невообразимый трам-тарарам, попробуйте уместиться внутри двухсотлитровой бочки, по которой со всей дури вдарит кувалдой лютый недоброжелатель. Страшное дело!
«На поле танки грохотали…» — и это всё о нём, о самом известном и массовом стальном «чудовище» Вели-кой Отечественной войны. Другой, аналогичной альтер-нативной броневой системы, у РККА попросту не суще-ствовало.
После выстрела из казённика орудия и стреляной гильзы выделялся токсичный, страшно ядовитый газ. Тряпочный, иногда брезентовый, зачастую холщовый гильзоуловитель, почти сразу же прогорал, в результате латунные «папиросы» падали на стальное, маслом отполи-рованное днище.
От смертельно опасной вони, через три-пять вы-стрелов можно было потерять сознание, что и периодиче-ски происходило с экипажем. После выстрела башня за-полнялась пороховыми газами, разъедающими глаза. Вентилятор в башне был слабеньким и не успевал выду-вать дым. Сизый угарный газ быстро заполнял ограни-ченное пространство, особенно когда ветродува не было вовсе по причине поломки моторчика.
Т-34 был небольшим по габаритам, поэтому места в башне было только для двух человек, а старший по зва-нию выполнял функции и командира, и наводчика.
Башнёра с лейтенантом разделяла пушка.
Заряжающий подавал снаряды из боекомплекта, расположенного снизу на дне, а после выстрела голыми руками (перчатки были не положены) выбрасывал раска-лённую стреляную гильзу мимо задницы начальника прямо в открытый башенный люк.
Если неловкач промахивался, злодейная «беломори-на» рикошетила в обратную сторону и прилетала в голову простофиле. Хорошо, если горячий кусок металла не вы-носил распухшие от грохота мозги.
Изначально, заряжающий слыл ловким, сильным, жизнелюбивым и сообразительным воином. Стоя на бое-вых снарядах, он одновременно отпинывал дымящиеся не выброшенные гильзы, следил за тем, чтобы не зажева-ло башней фуфайку и чтобы голову свою любимую не расплющило при повороте верхней части броневой ма-шины.
При вылете «цветмета» из казённика пушки следо-вало быть особенно вёртким. Хлюпиков и неуклюжих размазней в танкисты не брали.
Неоспоримый факт. Т-34 был самым тесным тан-ком мировой войны. Члены экипажа буквально сидели друг на друге, боевую машину обслуживали локоть в ло-коть, упираясь коленями, мешали выполнению профес-сиональных обязанностей соседа.
Вы когда-нибудь в документальных фильмах виде-ли, чтобы Т-34 стрелял на ходу? Я лично — нет. Потому что он по определению не мог этого сделать прицельно. Если за горизонт, то — пожалуйста.
Средний Т-34, как и тяжёлый КВ-1, были хороши только при стрельбе из засады, башней выше земляного бруствера. Но это обстоятельство командиры практиче-ски не учитывали. Ведь танк создавался для взломов пе-редовых вражеских линий и рейдам по ближайшим ты-лам. Значит, о тактике войны из засад не могло быть и речи.
Основа основ боевой стратегии русского «стратеги-ческого тарана» — это движение. Поэтому приказ был всегда однозначным: «Только вперёд!»
У стрелка курсовой пулемёт калибра 7,62 мм имел очень небольшой угол обстрела, крайне ограниченный об-зор и был неэффективным (впоследствии ликвидирован). Его «яблоко» легко вышибалось немецким противотанко-вым снарядиком 37 мм.
Общепринято считалось, что стрелок просто катал-ся в танке беспечным «пассажиром». Его главенствующей задачей было при остановке помочь механику переклю-чить рычаг скоростей.
Правда, горе-помощник в большинстве случаев по-гибал первым. По инструкции обреченец зажат у брони справа от водителя, и ему не хватало секунды-другой, чтобы вытащить своё тело в передний люк после механи-ка, либо — в верхний вслед за командиром и заряжаю-щим. Безапелляционно — смертник, приговорённый стрелок, однако.
Основным пулемётом был башенный, спаренный с орудием, из него стрелял командир. А в специальную ды-рочку в броне, танковый начальник мог вволю пулять из своего приписанного револьвера. Да, да, мы не ошиблись. В специальную маленькую ды-роч-ку в броне и бах-бах-бах из табельного офицерского нагана.
Раций в Т-34 никогда не было. В конце войны только иногда между командиром роты и взводными ставили переговорное устройство на приём.
Обычным делом становилось ручное управление атакой. Общепринято, что в грохоте и шуме боя коман-дир указывал ладошкой механикам-водителям направле-ние движения (мы это видели в кино). И всё.
Дальше бронированные монстры давали полный газ, лязгали траками и на полном ходу мчались вперёд, куда глядят острые глаза механика-водителя. Главное, вперёд и как можно быстрее.
При любом раскладе танковым переговорным устройством не пользовались — работало отвратительно. Уж очень ТПУ было плохое и ненадёжное. Сигнал переда-вали просто. Для связи с механиком-водителем командир ставил ноги ему на плечи.
Когда начальник пинал каблуком своего кирзача в левое плечо, это означало: поворот — поезжай налево, в правое — гони направо.
Если удар сапога приходился в спину, мчись впе-рёд очертя голову.
Но ежели тычок приходился в шлемофон сзади, стой, не мешкая, экстренно.
Если команда заряжающему поступала пятернёй, готовь осколочный фугас. А ежели кулаком, валяй броне-бойный снаряд.
Вне сомнений, у Т-34 была худшая танковая опти-ка на войне. Командир и механик-водитель должны были пользоваться перископическими приборами наблюдения. Однако через них ничего не было видно, только размы-тые крупные объекты.
В результате механик-водитель на поле боя двигал-ся, можно сказать, вслепую, а командир мог видеть толь-ко в прицел. Но в него на ходу посмотреть невозможно. Поэтому передний лобовой люк у механика чуть-чуть, на ширину ладошки, приоткрывали.
Но это была верная смерть водителю при залёте вражеского осколка или пули. А немецкая пушечка 37 мм при прямом попадании в закрытый люк всё равно его выламывала, практически вбивала прямо в лоб механи-ку-водителю. Смерть ключевого члена экипажа была неизбежной, без шансов.
При таком раскладе нужно мёртвое тело вытащить из-за рычагов и, уже вялоскукоженную биологическую массу, примостить на снарядной загрузке. Если раска-ленные гильзы падали на оголённые части тела убитого, вонь внутри танка от жжёного человечьего мяса стояла невыносимая.
Прицел ТОД-6 был отвратительным. Командиру надо было крутить ручку тремя пальчиками (в бою — пальчиками!).
Стрелять тоже — чудеса! Беспощадно мочить врага прицельно можно только при углах возвышения 4-4,5 и 9-12 градусов. Невероятно возможные углы обстрела для боя.
Вращение башни по горизонту производилось вслепую, так как стрелку необходимо было отклонить го-лову от налобника прибора углов местности ПТ-6.
И ещё требовалось до крови изодрать ладони о крайне неподатливую рукоятку, чтобы довернуть башню при горизонтальной наводке.
Герметичной переборки между двигателем и сна-рядной загрузкой на днище не существовало. Масло, со-ляра, а то и бензин из несовершенного тракторного дви-гателя подтекали прямо под снаряды (зависело от моди-фикации мотора).
В течение всего боя легкогорючая, сверхопасная, гремучая смесь смазывала сапоги заряжающему. Малей-шей искры от раскалённой гильзы хватало, чтобы танку воспламениться. Ужасно ядовитая взвесь и её пары фак-тически были готовы к детонации.
«Несгораемый» дизельный Т-34 загорался в два-три раза быстрее, нежели бензиновые довоенные танки. Но когда отсутствовали дизельные двигатели, на штатное место ставили авиационные бензиновые моторы М-17, которые до полномасштабного использования Т-34 стояли на лёгких танках БТ.
В открытые люки хлестал дождь, забортная стужа продирала насквозь: пыль, ветер, снег и грязь с лёгкостью залетали в обжитое пространство. Однако внутри не было маломальской печки, отопителя или воздушного фильтра.
Преодоление лужи более 40 см глубиной станови-лось критическим. Попадавшая вовнутрь танка вода, че-рез щели в броне заливала размещённую на дне снаряд-ную загрузку. В результате сам заряжающий бродил в маслянисто-слякотном водостое по щиколотку.
Пылеветрозащитные очки механику не полагались. Перчатки, рукавицы, прихватки — тоже. Зимой у води-теля систематически случались обморожения. Летом внутри танка возле дизеля жара стояла за сорок. Плюсом в кромешном аду были ядовитые газы. Повезёт, если не откинешься в таких условиях.
Немцы во время войны шлемов не использовали. У них в танке всё обшивалось негорючими мягкими про-кладками. У нас же броня была с заусенцами, выбоина-ми, сколами. Некачественная сварка трещала по швам, обнажая острые, как бритвы, края. Если ударишься голо-вой без защиты — вынесут вперёд ногами.
От скошенной лобовой брони немецкий снарядик 37 мм залетал в стык башни и корпуса, при этом гаран-тированно заклинивал саму железную, далеко не хитро-мудрую «голову».
Этот махонький немецкий подкалиберный снаряд, попадая в ведущее колесо, каток, ленивец, трак, надолго обездвиживал танк. От рикошета подвески он пробивал подкрылок и воспламенял топливный бак.
Борт пробивался им же с расстояния более 1500 метров, а люк механика вминался в голову водителя с 1000 метров, лобовая броня пробивалась с 400 метров. Проще говоря, Т-34 могла без проблем поразить любая противотанковая пушка противника, даже самая ма-ленькая 37 мм, называемая фрицами «дверной молоток».
Детонация снарядов с фейерверком и отрывом башни случалась только у советских танков. Потому что у немцев, как и у наших союзников, в танковых снарядах был иной состав взрывчатых средств.
Одно слово, Т-34 был зажигалкой на гусеницах. Ни-кто и не оспаривал сей факт. Заживо сгоревших танки-стов тут же заменяло новое пополнение. Ротация их со-става — сродни лётчикам.
У союзного «Шермана» всё было сделано для удоб-ства танкистов. Даже внутренний туалет. Представьте себе ожидание перед боем. Проходит час, два, три...
По сигналу ракеты танк обязан сразу же рвануть вперёд. За минуту это уже почти полкилометра хода. За-держишься, потом разбор «полётов». Запросто могут пришить паникёрство и даже дезертирство. В таком слу-чае прощай, мама, и верный расстрел.
Но каково по жизни, если приспичит дристалище, и выскочишь за ближайший кустик. Попробуй-ка натя-нуть исподнее с комбезом и вскочить в командирский люк за 2-3 секунды — экипаж не будет ждать.
Задницу лопушком или горстью снега зимой тоже промакнуть не успеешь — попросту невозможно. К слову, тогда о туалетной бумаге даже не слыхивали. Поэтому под страхом смерти все давились, но были на местах в полной боевой готовности. Дисциплина обязывала.
Иногда случалось, что сослуживца разрывало напо-полам подкалиберным снарядом. В таком случае, куда фрагменты человечьего мяса выбросить? Или при ране-нии от боли моча попрёт не в голову, а в положенное вы-ходное место у писуна? Или того хуже: перед смертью поносище одолеет со страху? Сами понимаете, вариантов никаких, кроме как в штаны пропердониться, облегчить душеньку.
Да, так и катались иногда по полю боя легендарные танкисты в обоссаной, облеванной, обосраной одежонке. А куски мяса, кишки, что там ещё оставалось от члена экипажа при разрыве брони, куда девать было? Есте-ственно, всё это отбрасывалось под снарядную загрузку на днище.
Заряжающий по мере возможности всё приминал, утрясывал, утаптывал, чтобы легче было соскребать с днища брони человеческую лепёшку, бывшего сотовари-ща. Правда, если сам в живых оставался.

В пылу сражения о тактике, танковых засадах, групповых манёврах не могло быть и речи. Основа основ танкового сражения РККА — стремительное выдвижение вперёд.
25-27 тонн малоприспособленного для защиты эки-пажа, легко сгораемого металла, как и положено по уста-ву, жертвенно и обречённо рвались к своему плачевному финалу.
Фабула танкового боя такова: тот, кто первым уви-дел противника, прицелился и выстрелил, имел больше шансов остаться в живых.
Но раз уж экипаж не мог метко прицеливаться, стрелять сходу, а в бою броня двигалась только на второй передаче, ломалась каждые пятьдесят километров, при этом как сумасшедшая страшно рычала, Т-34 стали ис-пользовать в качестве штурмовой затычки.
Суть была в следующем. Согласно уставу, в обороне противника пробивалась брешь и в неё устремлялись все танки атакующего подразделения, не давая противнику очухаться и прийти в себя.
Одни машины уже горели, другие вертелись на разорванных гусеницах, у третьих от внутреннего взрыва напрочь сносило башню. Но из-за спин первой линии бронированной атаки вырывались следующие боевые единицы, а после них ещё и ещё желающие «хотимчики» за смертью. Вернее будет сказать, подталкиваемые впе-рёд начальством.
Почему? Да всё потому, что по технологии боя рас-стояние в цепи между танками должно быть не менее 100 метров. Уменьшение до 50 метров влечёт за собой увеличение боевых потерь в 3 раза.
Но где вы видели степи, поля и равнины при устройстве обороны противником? Любой форпост со-пряжён с активным использованием складок местности и естественных преград. Какие там идеальных 100 метров? Нереально для боя.
Вся, какая только была, броня неслась на против-ника сплошной массой. Бок о бок. Затылок в затылок. В лучшем случае в шахматном порядке, но это тоже нельзя было делать категорически, ни в коем случае. Кому-то было и нельзя, а для наших чудо-богатырей танкистов технологии таких атак, возможно, были не известны.
От вышестоящих командиров, как всегда, был единственный приказ «любой ценой». Да, чуть не поза-был, в обязательном порядке присутствовала угроза «за неисполнение — расстрел». А как же без братского крово-пускания? Вся большевистская власть держалась на то-тальном терроре.
Вот и представьте себе, какие закономерные поте-ри несла Красная армия. Массовые. Но всё равно и есте-ственно, что по пути хода броневого клина внутри оборо-ны противника расширялся свой отвоёванный плацдарм, который уже осваивала пехота. Правда, достигалось пре-имущество путём несоизмеримых боевых потерь. Страш-ные жертвы! Ужасные! Хорошо, если из десяти танкистов выживал один-единственный счастливчик.
При необходимости быстрого передвижения крас-ноармейцы взбиралась на броню, либо садились на ме-таллические жестяные листы, прицепленные за проволо-ку позади танка. И то и другое было смертельно опасно для простых солдат.
Пыль, грязь, снег коромыслом. Дизельный выхлоп прямо в лицо. Видимости совершенно никакой. Страхов-ки, специальных ручек, скоб для удержания бойцов на броне не предусматривалось. А лист железа упавшему под него человеку мог запросто оторвать голову, ногу, руку. Учтите, что «гонки» производились по пересечённой местности.
Но всё равно: «Ур-р-а-а! Вперёд, товарищи! За Ро-дину! За Сталина! Ур-р-а-а!»

Немцы тщательно изучили манеру танкового боя РККА. Как и всё в государстве большевиков, она строи-лась на идеологической составляющей. Ларчик открывал-ся просто. Маньячному красному шапкозакидательству вермахт противопоставил грамотную оборону.
Фрицы прекрасно использовали имеющийся рельеф для организации своих артиллерийских засад. Именно с их помощью уничтожалась противотанковыми пушками основная масса бронетехники Красной армии.
Поясню технологию противостояния. Для подавле-ния и уничтожения Т-34, имеющих на театре военных действий колоссальное преимущество перед немецкими Т-3, у противника были скорострельные противотанко-вые пушки 37 мм. На пехотную дивизию вермахта их по-лагалось целых 74 штуки.
Именно «дверные молотки» располагали на передо-вом рубеже для встречи с неудержимой русской армадой. Удивительно сейчас, но эти пушчонки составляли глав-ную оборонительную силу оккупантов при наступлении механизированных советских частей. Не верится, но подбить они могли практически любой танк. Надо было просто правильно выбрать место на броне для наиболее эффективного поражения.
Небольшие бронебойные подкалиберные каранда-шики-снарядики диаметром 37 и длиной 90 мм в своём чреве имели малое количество взрывчатки. Когда они с лёгкостью пробивали железо, само собой получалось, что следовал ожидаемый раскат грома.
Внутри танка начинался пожар и, соответственно, происходила детонация боекомплекта. При таком раскла-де нет никаких гарантий, что экипажу повезёт остаться в живых.
Немцы основательно подготовились к своему блиц-кригу . В их распоряжении имелось вундерваффе,  в том числе и подкалиберные чудо-снаряды.
Снаружи у них был обтекатель из твёрдой пласт-массы, по-другому — небольшой баллистический сошник. Внутри металлического корпуса-поддона катушечной формы находился бронебойный вольфрамовый наконеч-ник «хардкёрн» (в Третьем рейхе вольфрам имелся в изобилии из Африки и Португалии). В хвостовой части располагался небольшой трассер.
Попадая в броню, катушечный корпус сминался, а боеголовка своим относительно небольшим твёрдосплав-ным сердечником с лёгкостью пробивала броню. Эффект получался, как у разрывной пули стрелкового оружия, где входное отверстие в голове человека могло быть 7,62 мм, а выходное все 100 мм.
И здесь наблюдалось нечто подобное. Входное от-верстие в броню 37 мм, а на выходе 300 мм с тучей убийственных осколков и шныряющей в замкнутом про-странстве раскалённой болванкой. После колоссальной си-лы обжатия, она сама разваливалась на расплавленные брызги.
Поджигалось всё, что было горючим внутри танка. В первую очередь — это путепроводы, низковольтные электропровода, смазка двигателя, дизельное (бензиновое) топливо, боекомплект. Внутри танка полыхал адский огонь. В дыму и пламени сверкала, искрилась, плавилась абсолютно любая нелегированная мелочь, хреновинная ерунда, прихваченные на стороне нелепые трофейные штуковины.
От мощнейшего взрыва следовал фейерверк с от-рывом башни от основного корпуса. Каюк солдатским грёзам. Подобные драматические моменты вы могли во-очию наблюдать на архивных фотоснимках.
Со снарядом от другой немецкой противотанковой пушки калибром 50 мм PzGr40 происходило то же самое. В войска вермахта была отправлена инструкция с техни-ческими характеристиками поражающей силы «дверного молотка» относительно брони противостоящего русского танка и расстояния до него.
На схемах убедительно показывалось, что пушка 50 мм ПАК-38 была даже гораздо эффективнее зенитного орудия 88 мм, которое позднее было установлено на су-пертанке Т-6, «Тигр».
В телеграмме группе армий «Центр» от 24 июня 1941 года штаб группы армий «Север» сообщал: «Тяжёлый русский танк КВ пробивается снарядом противотанковой пушки калибра 5 см. Уязвимое место под стволом ору-дия». Имелось в виду то, что броня танка, защищавшая противооткатное устройство пушки, была крайне слаба. В эту большущую коробку и пытались попасть. Времена-ми, удавалось — гарантированная смерть для танкистов.
Для того чтобы определить наиболее уязвимое ме-сто, немцам потребовалось всего лишь три дня с начала войны. В телеграмме инспектората подвижных войск (Schnelle Truppen) от 30 июня 1941 года говорилось о борьбе с «50-тонными русскими танками» КВ-1.
«50 мм ПАК-38 способна поразить тяжёлый танк КВ с четырёхсот метров, 50 мм танковая пушка KWK/L42 «окурок» и 47 мм чешская пушка — с двухсот метров, 88 мм зенитка — с тысячи метров».
По всему выходило, что при атаке рубежей про-тивника свора советских танков изначально была приго-ворена. Т-34 поочерёдно и безуспешно контратаковали позиции агрессора, раз за разом шли в атаку обречённые броневые чудовища Красной армии. Но это только на первый взгляд они были страшными. Для немцев каж-дый из оравы — потенциальные солярно-бензиновые за-жигалки (в зависимости от модификации двигателя).
Исторический факт. Одна немецкая пушка могла «приголубить» в течение удачного боя до 30 танков РККА. На этот счёт есть архивно подтверждённые документы.
Многие говорят, что умопомрачительная ситуация не касалась новейших и неуязвимых Т-34 и КВ 1941 года. Однако скажу вам со всей ответственностью, что это, скорее всего, миф или пропагандистская мишура, свя-занная с абсолютно негероической действительностью.

Образ танкиста у нас всегда перед глазами. Невы-сокого роста, очень сильный, выносливый, вечно в гряз-ном и засаленном чёрном комбинезоне, чтобы не цеп-ляться внутри за стальные заусенцы.
Танкошлем, как обычно бывало, небрежно закинут на макушку. Этакий былинный герой. Правда, в стоп-танных сапогах. Но зато с сильными, мозолистыми, про-питанными маслом руками. И непременно чумазый, не-мытый, с оторванными по недосмотру лоскутами комби-незона, немного глуховатый.
Особо танкиста отличало амбре1, идущее от него по ветру. После боя чёртова ткань комбеза, кожа, волосы, даже глаза и уши были пропитаны кислым, удушающим запахом пороха от пушечных выстрелов.
Традиционные фронтовые мелочи не мешали по-стоянно находиться в тяжёлом духе из смеси солярки, масла и солидола. Жуткая вонизма, не для слабонервных ботаников из ленинской библиотеки.
Танкисты были терпеливыми универсальными сол-датами. В наступлении спали прямо в боевой машине в полусидячем положении. Механик-водитель и стрелок-радист — в своих тесных креслах, а командир и заряжа-ющий — на боеукладке, доске сороковке, которую возили с собой и ставили внаклон на погон башни.
Если танк находился в обороне или в засаде, для него рыли специальные земляные укрытия — капониры. Зима, снег, мёрзлая земля, и на всех в экипаже четыре лопаты. Стандартная яма обычно 6 метров длиной, 3 метра шириной и 2 метра глубиной.
Бывало так, что сразу же после рытья капонира начальство давало команду сменить позицию. И тогда всё начиналось сначала, приходилось копать на другом ме-сте. В безнадёжной ситуации кровавые мозоли были га-рантированы.
Зимой танк промерзал насквозь и становился настоящим предморговым холодильником. В таких слу-чаях экипаж вырывал окоп и поверх него загонял Т-34.
Под днище ставили буржуйку из двухсотлитровой бочки, которую топили дровами. Тепло нужно было для того, чтобы подогревалось и не замерзало низкокаче-ственное масло в двигателе.
При таком условии, в случае необходимости, танк можно было завести почти сразу. Буржуйка успешно со-гревала и самих танкистов, возле неё спали. Дно траншеи застилали хвойными ветками и шинелями.
Плащ-палатки и брезент прикрывали нору сверху, чтобы не задувал ветер. Колено трубы отводилось в сто-рону, между гусениц. Но процедура согревания была смертельно опасной: здесь можно задохнуться от угарных газов. Приходилось держать ухо востро. Не очень ком-фортно, но теплее, чем на улице.
В любом случае на фронте танкисты жили по-спартански. Стальное детище для экипажа как родной дом. В наступлении, в засаде, при марше помыться, пе-реодеться возможности не было. Иной раз не стирали с тела грязь по месяцу. Шлак, сажа, копоть въедались в кожу и являлись обязательным атрибутом жизни танки-стов. Кожа чесалась, раздражение воспаляло язвы.
Баню делали так: в лесу строили шалаш, откосы и пол накрывали хвойным лапником. Собиралось несколько экипажей. Один топит, другой воду из ближайшего ручья носит, третий дрова рубит.
Нередко в период интенсивных боёв еду доставля-ли только под конец дня. Здесь были сразу завтрак, обед и ужин. Офицерам полагался дополнительный рацион, в который входили масло, сахар, конфеты.
Есть свою долю в одиночку, командир считал не-приличным, поэтому делился с экипажем. Как правило, продовольственные запасы, сухпаёк экипаж хранил в танке. При марше, наступлении они были единственным источником пропитания. Трофейные продукты — колба-сы, сыры, консервы съедали всегда до боёв: «А вдруг сго-рим, зачем тогда добру пропадать»?
Не обходилось и без спиртного. После активной фа-зы противостояния можно пропустить наркомовскую со-точку. Но до боя — ни в коем случае. Разливали спирто-содержащий суррогат светлокофейного цвета в колпачок от снарядного взрывателя. Сколько туда входило грамм — неизвестно. Градусы тоже не подсчитать — слишком много посредников при доставке канистры на передо-вую.
От пуза пить могли сапёры, ездовые, санбатовские санитары, в роте химзащиты, повара на пекарне, но экипаж танка не мог позволить себе такую роскошь. С артиллерийских складов подвыпившие солдаты иногда обидно кричали:
— Эй вы, чернопузые, что же вам командир не да-ёт пропустить наркомовской водочки? Зажал? Или сам втихушку опять нажрётся?
Однако ребята понимали, что в критической ситу-ации секунда промедления смерти подобна. Кто хотел выжить, держались от спиртного подальше.
Но именно трусливые бездельники, окружавшие боевое подразделение впоследствии хвастались активным участием в победоносных сражениях. Для настоящего танкиста этот словесный блуд не имел никакого значе-ния. У каждого была своя шкала ценностей.
         
При всех своих недостатках танк Т-34 был самым простым, подвижным, технологичным и ремонтопригод-ным механизмом. Всего было изготовлено 80000 машин. Только вот после пробега в 500-1000 километров краса и гордость РККА гарантированно выходила из строя.
У немцких панцеров идентичные проблемы возни-кали только после 12000 километров пробега. Во время боёв из-за неполадок тридцатьчетвёрки просто бросали на обочинах дорог, потому как ремонт на ходу был не-возможен. Неподвижные машины подбирали полевые ремонтные бригады и с лёгкостью восстанавливали в ма-стерских.
Одно бесспорно: Т-34 задумывался и был самым массовым в течение всей войны. Он, по определению, не мог быть хорошим, удобным, безопасным, надёжным и долговечным.
Т-34 был априори одноразового применения, пото-му как срок его жизни в бою исчислялся 10-20 минутами. Чего же вы хотели при использовании однократного ору-жия? Экипажу здесь как уж повезёт.
Не правда ли, танкисты были настоящими смерт-никами? Впрочем, как и лётчики, миномётчики, истре-бители того же немецкого зверинца на прямой наводке: «Тигров», «Фердинандов», «Пантер». Война...

Конструктором Т-34 принято считать Кошкина. Михаил Ильич в гражданской жизни был кондитером-пекарем и политработником одновременно. Но партия доверила, а он, в свою очередь, сконструировал самый простой танк, переняв всё передовое у зарубежных об-разцов и аналогов.
Но как мог знать булочник, что при рикошете от расположенной под углом лобовой брони подкалиберная болванка на сто процентов будет клинить башню? Он же был всего лишь хлебопёком-тестомесом, а не профессио-нальным конструктором.
Переняв всё лучшее из европейского танкострое-ния, СССР стал активно пропагандировать боевую ма-шину. На поток было поставлено изделие, значительно превосходящее по некоторым своим характеристикам за-рубежные аналоги.
Для уровня промышленности и экономики той по-ры лучше сделать всё равно не могли. Настоящие специа-листы, конструкторы, технологи были отправлены в лаге-ря ГУЛАГа, как враги народа. А что до выживаемости в бою экипажей, удобства в эксплуатации, надёжности, то это не к создателю и разработчику, а к заказчику. Но у кукловода своя шкала ценностей загубленных душ, сами знаете какая.
Тем не менее, Т-34 принял участие во всех крупных танковых сражениях двадцатого века. Во всех масштаб-ных битвах танк не одержал сколько-нибудь внушитель-ных побед. Можно даже сказать, что вообще никаких. Это были высокожертвенные проигранные битвы столе-тия.
Но именно самому массовому бронированному из-делию Второй мировой войны выпала завидная участь быть назначенным партией символом Победы. Как гово-рится, «Т-34 — хромой, кривой, косой, но зато родной».

Дядя Миша немного рассказывал о войне. При воспоминаниях на фронтовые темы был крайне немного-словен. Только изредка можно было кое-что услышать. Скромный полковник Советской армии, неразговорчи-вый. Слова лишнего не вытянешь. Ветеран с осколками в голове прожил в Перми долгую и счастливую жизнь. Веч-ный труженик работал от зари до зари не покладая рук до самой смерти.
Судьба к моему дяде Мише была благосклонна. От-дав своё существо бронетанковым войскам, он честно и преданно служил Родине. Почёт, слава и непререкаемый авторитет полковника запаса сопровождали его всю жизнь.
Он был уважаемым фронтовиком и замечательным человеком. Бывший танкист, мой дядя Миша, ушёл из жизни, едва не дожив до 91 года. Достойный, автори-тетный, уважаемый человек был герой войны, танкист Михаил Алексеевич Краснопёров.

Трагически закончил своё бытие на земле Андрей Павлович Бызгин. Полина Ивановна после двадцати семи лет совместной жизни оставила фронтовика, развелась и уехала искать лучшую долю из деревни в Ижевск.
Всеми забытый и брошенный, влачил герой войны в одиночестве своё старческое существование. Может быть, и полагалось ему что-либо от Родины, как ветерану, только он об этом не ведал. А самому выпрашивать у вла-стей льготы, подачки было против его фронтовой сущно-сти. Когда соседка обратила внимание на приоткрытые двери покосившейся избы, было уже поздно.
В летний знойный день 1973 года я приехал из Ижевска на похороны Андрея Павловича. В его неухо-женной холостяцкой избе густо тянуло отвратительным трупным перегаром. Чтобы как-то пригасить тяжёлый дух, деревенские бабы развесили по стенам банные вени-ки. Но хилая обманка не помогала.
От мертвецкого смердящего зловония дышать всё равно было нечем. На улицу, под солнцепёк, тело не вы-несешь, мертвец гарантированно расползётся, разложит-ся на лопнувшие белковые фрагменты. В результате удушливая вонища мутила сознание в четырёх стенах.
В гробу лежало нечто, даже отдалённо не напоми-нающее человека, а тем более друга моего отца. Оно ни-чем не смахивало на существо героя-фронтовика. Проле-жавшее в одиночестве на жаре неизвестно сколько вре-мени, протухшее создание было раздутым, серо-бурого цвета, ужасно вонючим.
По гигантской голове из-под лохмотьев кожи стекал плавящийся от солнцепёка человеческий жир. Через раз-ложившиеся губы все присутствующие могли наблюдать прекрасно сохранившиеся зубы ветерана войны.
Лишь по одежде, да стоящим в углу под образами белым чёсанкам, обутым в чёрные лакированные галоши, можно было признать папиного друга, героя войны, бывшего танкиста Андрея Павловича Бызгина.
В памяти перебирались страшные воспоминания рассказов из детства о том, как Андрей Павлович вытас-кивал своих сгоревших, брошенных всеми друзей из рас-калённого на солнце подбитого танка на ничейной земле. Папин друг говорил, что не дай бог завершить жизнь так же брошенным, с разложившимися фрагментами тела, всеми забытым.
Однако у него самого получилось почти то же са-мое. Только ещё гораздо драматичнее, хуже и циничнее, чем у его боевых товарищей на войне.
Там были солдатские жалость и сострадание, обяза-тельства перед уставом, страх перед командирами за не-выполнение приказа. А здесь, уже в мирной жизни, в полной мере проявились по отношению к ветерану без-различие со стороны властей, равнодушие соседей и от-странённость, граничащая со старческой брезгливостью, от родни.
Ветеран-фронтовик ушёл от нас брошенным, оди-ноким и всеми забытым уже в мирной жизни среди лю-дей, чей покой, благоденствие и счастье он героически защищал под Сталинградом.

Бросив в могилку Андрея Павловича прощальную горсть сырой земли, я от безысходности плакал. Следом за моим отцом, артиллерийским гвардии капитаном, те-перь и его друг, офицер-танкист, ушёл из мирной земной жизни.
Тихо, спокойно, буднично выбыли из строя, отлу-чились прочь в мир иной героические фронтовики.
Совершенно неожиданно для окружающих обыва-телей две легендарные личности выпустили живительную составляющую из своих рук. Рыцари без страха и упрёка полностью потеряли прерогативу на жизнь, хотя льготу, право и обязательство иметь её они заслужили сполна.
Верьте совести. Право слово, жизнь должна при-надлежать ветеранам войны до скончания веков. Увы...

Но вернём события немного назад. После войны минуло 19 лет. УАССР. День Победы 9 мая 1964 года.
Высоко в поднебесье стрекочет жаворонок, с ози-мых полей навевает теплым ветерком, в воздухе ощуща-ется знакомый фронтовикам аромат победы.
На луговом разнотравье в пойме небольшой речуш-ки Кечевки у деревни Среднее Кечево Ижевского района мирно расположились двое мужчин.
Неторопливая беседа ветеранов войны явно не имеет исторической ценности.
— Бог в помощь всем живущим на земле людям.
— Родные наследники наши, за вас!
— Даже через сто лет мир дому твоему, Андрей. Поднимем!
— И твоему дому тоже, Иван. Поднимем по сто-почке за детей наших, чтобы жить им без слёз. По пол-ной!
— Пусть наша жестокая осень станет внукам ра-достной весной.
— За друзей, не доживших до мирных дней.
— Поднимем за боевых товарищей, за отражение молодости.
— Выпьем. Чтоб ворон чёрный да не по нам кар-кал.
— Не чокаться! За память, что живёт с нами.
— Иван, споём нашу песню, привычную!
— Споём, обязательно споём, дружище. Запевай Андрей, любимую щербаковскую: «У чёрного моря».

…Есть город, который я вижу во сне.
О, если б вы знали, как дорог
У Чёрного моря, явившийся мне
В цветущих акациях город,
В цветущих акациях город
У Чёрного моря.
Есть море, в котором я плыл и тонул,
И на берег вытащен, к счастью,
Есть воздух, который я в детстве вдохнул
И вдоволь не мог надышаться,
И вдоволь не мог надышаться
У Чёрного моря…

Эпилог

Танкист, полковник запаса Михаил Алексеевич Красноперов под воинский салют и с почестями похоро-нен на Северном кладбище города Перми.
Два друга, два воина-фронтовика: танкист Андрей Павлович Бызгин и мой отец, командир миномётной ро-ты, гвардии капитан запаса Иван Петрович Щербаков (28.10.1923—10.06.1964 гг.) покоятся неподалёку друг от друга на Кечевском погосте, что в Малопургинском рай-оне Удмуртской Республики.
Земля пухом героям. Не отнять у них лавры побе-дителей. С отважными людьми достоинство и бессмер-тие. Вечная память.


Декабрь 2016 года