Путь

Отбитый ритм

Первым пришло осознание боли. Резкой, глубокой, пульсирующей где-то в районе ребер. Потом — толчок, и боль взорвалась новым фейерверком. Я рефлекторно скрючился, пытаясь защититься, и открыл глаза.



Надо мной стояли трое. Не люди. Или все-таки люди? Черты лица были узнаваемы — нос, глаза, рты с тонкими губами. Но кожа отливала странным, землисто-серым оттенком, а в глазах не было ни злобы, ни любопытства. Только плоское, усталое равнодушие. Один из них снова занес ногу, обутую в что-то грубое, сшитое из толстой кожи.



— Стой! Что происходит? — выдохнул я, но мой собственный голос прозвучал хрипо и чуждо. В ответ последовал гортанный, отрывистый набор звуков. Ни единого знакомого слога. Тот, что пинал, жестом, не терпящим возражений, махнул рукой куда-то вперед.



Я поднял голову, превозмогая тошноту и головокружение. Мы были на открытой, каменистой равнине бурого цвета. Небо висело низко, затянутое пеленой желтоватой дымки. И против всего этого двигался поток. Десятки, сотни таких же, как я и мои «проводники». Серые, согбенные фигуры, бредущие ровным, неспешным строем. Ни суеты, ни разговоров. Только мерный шорох множества ног по щебню.



Меня грубо подняли за локоть и втолкнули в этот поток. Я пошел, потому что альтернативой был очередной пинок. Огляделся. Люди — назовем их так — шли, уставившись в землю перед собой. Их одежда была простой, из грубой ткани, многие были босы. Ветер. Он дул прямо в лицо, не стихая ни на секунду, холодный, упругий, наполненный мелкой пылью. Идти против него было физически тяжело, как толкать невидимую стену. Он высасывал из легких воздух, свистел в ушах монотонным, сводящим с ула напевом.

Я попытался замедлиться, чтобы сориентироваться, но идущий сзади тут же наткнулся на меня и беззвучно, но сильно, толкнул вперед. Останавливаться было нельзя. Я видел, как пожилая женщина споткнулась и присела на корточки, чтобы перевести дух. Ее никто не ждал. Она отдышалась, может, минуту, и потом побежала, семеня, чтобы догнать свою часть потока. Других несли. Четверо, связав палки уголками, тащили на них лежащего человека. Тот спал или был без сознания, его голова моталась в такт шагам носильщиков.

Это был марш. Марш без цели, без конца, против вечного ветра. Солнце, бледное и размытое, медленно ползло у меня за спиной, отбрасывая длинные, корявые тени вперед. На запад. Мы шли на запад, а солнце, как надзиратель, гнало нас в спину.

Язык был бесполезен. Любые попытки заговорить наталкивались на стеклянные, невидящие взгляды или короткие гортанные окрики. Мой разум, еще минуту назад (час? день?) бывший где- в другом месте, за другой жизнью, лихорадочно работал. Попаданец. Другой мир. Выживание.

Правила этого мира были просты и жестоки: иди. Иди, не останавливайся. Иди против ветра.

А ветер, тем временем, забирал последние силы. Спустя неизвестное время — может, час, может, три — я думал только об одном: как бы сделать вдох поглубже, чтобы эта ледяная, пыльная струя не резала горло. И о том, что очень скоро мне понадобятся те самые носилки.

Но кто понесет меня?

Попытка пришла сама собой, как животный рефлекс. Ноги, сведенные судорогой, просто подкосились. Я рухнул на острые камни, и первое мгновение ощутил только блаженство остановки. Вечный ветер теперь выл у меня над головой, не упираясь в грудь.

Блаженство длилось три секунды.

На меня не просто набросились. Это была холодная, методичная работа. Двое держали, пока третий, тот самый с тонкими губами, бил. Не по лицу, нет — по ребрам, по животу, по мягким тканям, где боль глубокая, тошная и не оставляет следов на костях. Без злобы. Как чинят сломавшийся механизм. Звуки, которые они при этом издавали, были похожи на короткие, деловые команды. Я кричал, хрипел, пытался вырваться, но их руки были как железные тиски.

Когда они отпустили меня, мир плыл и темнел. Я валялся в пыли, с трудом ловя воздух, который ветер тут же вырывал изо рта. Они стояли над ним и ждали. Пока не стало ясно — следующее движение будет либо встать, либо получить новую порцию «корректировки». Я поднялся. Каждый мускул вопил от боли. Они молча втолкнули меня обратно в строй.

Урок был усвоен. Останавливаться — нельзя.

Но появилась новая обязанность. Идущий впереди меня, костлявый мужчина с обветренным лицом, вдруг присел, не замедля общего хода, и начал быстро рыться пальцами в редкой, сухой траве у края тропы. Через мгновение он вытащил какой-то корявый, грязный корень, сунул его за пазуху и, ускорив шаг, вернулся на свою позицию. На меня оглянулись. Взгляд был красноречивее любого пинка

Я присел. Ноги сами подкосились от ужаса, что это будет расценено как остановка. Но нет — толпа просто обтекла меня, как вода обтекает камень. Я, судорожно дыша, начал скрести землю. Ногти сломались почти сразу. Но под слоем щебня, на глубине ладони, пальцы нащупали что-то твердое и узловатое. Я выдрал это. Кусок грязного корня, размером с морковь. Он пах… жареной репой. Сладковатый, мучнистый, невероятно соблазнительный запах, абсолютно не вязавшийся с его внешним видом. Инстинкт оказался сильнее брезгливости. Я стер грязь об рукав и откусил.

Вкус был тем же запахом — сухая, рассыпчатая сладость, как у печеной тыквы. Он заполнил рот, и тело, измученное болью и маршем, взвыло от голода. Я съел его, не оставив крошки. Энергия, теплая и густая, разлилась по жилам. Идти стало чуть легче.

Потом я увидел сделку. Молодой парень, почти мальчик, весь седой от пыли, подошел к четверым с носилками. На них, как мне показалось, лежал тот самый костлявый мужчина, что первым показал мне пример. Мальчик протянул два крупных корня. Один из носильщиков молча взял их, кивнул. Мальчик устало забрался на носилки рядом со стариком, лег, и через мгновение его тело обмякло в глубочайшем сне. Их понесли.

Так вот она, валюта этого ада. Не остановка — ее купить было нельзя. Но сон, забытье, временную смерть — пожалуйста. Цена — два корня.

И был среди этого моря серых спин один островок. Седобородый. Он не выглядел сильнее других, но шел чуть в стороне, и его глаза, единственные во всем этом строю, были не пустыми. Они бдительно скользили по толпе, по горизонту, по небу.

Время от времени он издавал не крик, а скорее гортанный возглас, негромкий, но четкий, как щелчок бича.

И толпа реагировала. Первый возглас — и сотни ног синхронно замедляли шаг, течение людей сгущалось. Второй, другой тональности — и строй ускорялся, начинал почти бежать, пока ветер не начинал выть с удесятеренной силой, сбивая дыхание. Он вел этот корабль из плоти и костей сквозь пустыню, улавливая какие-то свои, неведомые мне течения.



А небо было сломано. Я украдкой смотрел на солнце. Оно так и висело там, где взошло — низко, бледно-желтое, расплывчатое пятно в дымке. Его свет не менялся. Тени от наших тел были одной длины. Час, два, пять — а оно не двигалось с места, как гвоздь, вбитый в небосвод. Время здесь текло иначе, или не текло вовсе. Мы шли в вечном сейчас, под вечным восходом, против вечного ветра.



Я шел, скреб землю в поисках корней, прятал про запас два самых крупных в разорванный карман и с ужасом думал о том, что в этом аду есть логика. И мне придется жить по ее правилам. Чтобы купить себе носилки. Чтобы не быть избитым. Чтобы просто есть.



Меня больше не пинали. Я стал частью механизма.

Время потеряло смысл. Его мерили не солнцем (оно так и зависло, издеваясь, у самого горизонта), а ритмом шагов, порывами ветра и редкими находками. Но за этот бесконечный промежуток я перестал быть просто живым грузом. Я начал понимать.

Язык пришел не через грамматику, а через выживание. «Кай» — это было предупреждение о яме на тропе. «Тур» — команда копать здесь. «Венна» — острый, жадный взгляд на найденный твой корень. «Лиш-та» — сдавленный стон, означавший и боль, и усталость, и отчаяние. Я начал связывать звуки с действиями, с предметами. Мозг, отчаявшись найти логику в этом мире, вцепился в логику звуков.

Появились… не друзья. Сообщники по несчастью. Костлявый, которого я прозвал Кротом, научил меня различать по трещинкам в почве, где прячутся самые жирные корни. Молчаливая женщина с шрамом через глаз — Щербая — однажды молча поделилась водой из своей потрескавшейся фляги, когда я закашлялся пылью. А еще была Айла.

Она не была сильной. Ее ноги постоянно подкашивались, и она часто теряла равновесие, натыкаясь на идущих впереди. Ее не били — на нее смотрели с каким-то странным, отстраненным сожалением. Я первый раз обратил на нее внимание, когда она упала прямо передо мной. Я инстинктивно протянул руку, чтобы помочь. Резкий окрик седобородого шамана заставил меня отдернуть ладонь, как от огня. Но наши глаза встретились. В ее взгляде не было покорности толпы. Там был чистый, животный ужас. И понимание.

Позже, когда я сумел пробормотать «Ай-ла?», указывая на нее, Крот кивнул, а потом показал на шамана и сделал жест, словно накидывал на голову невидимый венец. «Венна-ча». Дочь вождя. Пленница обстоятельств, как и все. Но ее статус был одновременно и защитой, и проклятием — ее не трогали, но и помочь ей никто не смел. Помогал ей я. Тихо, украдкой. Подсовывал лишний корень. Подставлял плечо, когда ветер был особенно яростен. Мы не разговаривали. Мы просто шли рядом, и этого было достаточно, чтобы марш не сводил с ума окончательно.

Побег. Эта мысль созревала, как гнойник. Я копил корни не для носилок, а для дороги. Мечтал свернуть с этой вечной тропы на запад, уйти на юг, к каким-нибудь холмам на горизонте, где, возможно, не дул этот проклятый ветер. План был прост: во время следующей «фазы ускорения», когда строй расползался и внимание ослабевало, отстать и скрыться за скалами.

Но все решил корень. Огромный, с добрый локоть, я нашел его под сухим кустом. Мой сердечный ритм взлетел до небес. Это была свобода. Месяц еды. Сокровище. Я уже прятал его под тряпье, когда на меня навалилась тень.

Это был Грак. Один из тех, кто пинал меня в первый день. Массивный, с тупой жестокостью в глазах. Его рука, как клешня, впилась в мое запястье. «Моя венна!» — просипел он. Мой. Моя находка.

Инстинкт собственности, дикий и неконтролируемый, взорвался во мне. Я рванул на себя. Мы сцепились, катаясь по пыли, под ногами идущих. Слышался одобрительный гул — хоть какое-то развлечение в этом каторжном марше. Я бил его по лицу, он душил меня. И тогда, с характерным сухим щелчком, что-то случилось с моей ногой.

Боль была ослепительной, белой и абсолютной. Я закричал. Не от страха, а от этого невыносимого, разрывающего ощущения в колене. Хрящи, связки — все превратилось в горячую кашу. Грак, почуяв победу, вырвал корень и скрылся в толпе.

Я лежал, скрючившись вокруг своей сломанной конечности. Шаг толпы замедлился, обтекая меня. На меня смотрели. С десяток пар глаз, в которых мелькало что-то похожее на сочувствие, но сильнее было другое — холодный расчет. Я стал балластом. Помехой.

Седобородый шаман подошел, посмотрел на мою вывернутую ногу, на моё искаженное болью лицо. Он что-то тихо сказал Кроту. Тот сжал кулаки, но опустил голову. Шаман вынес приговор не мне, а всему племени. Остановка — смерти подобна. Носильщиков для каждого нет.

Они оставили меня. Просто двинулись дальше, ускоряя шаг, как бы стараясь поскорее забыть эту неприятную помеху. Крот, проходя, швырнул к моей руке два мелких корня. Щербая отвернулась, но ее плечи были неестественно напряжены.

Последней прошла Айла. Ее вели под руки. Она вырвалась на мгновение, обернулась. В ее глазах не было слез. Был ужас. Было прощание. И что-то еще… словно тлеющая искра.

Не покорности, а ярости. Потом ее грубо повернули, и она растворилась в серой массе спин.

Скорость ветра, больше не разбивавшегося о сотни тел, резко возросла. Он выл теперь один на один со мной, забивая пыль в рот, в глаза, в рану. Звук шагов стих, растворился в свисте. Я остался один посреди бесконечной равнины, под неподвижным солнцем, с раздробленной ногой и двумя жалкими корнями.

Тихо стало. Невыносимо тихо, если не считать воя ветра. Племя, этот живой организм, ушел. Оставил здесь свою поврежденную клетку.

Я посмотрел на запада, куда они ушли. Потом на восток, откуда пришли. И на юг, к далеким холмам моих несбывшихся планов.

Выбора, по сути, не было.

Сначала было только ползание. Полубессознательное, животное движение на локтях, волоча за собой неподвижную, пылающую огнем ногу. Я собирал корни. Те, что были на поверхности, те, до которых могли дотянуться только пальцы, вцепившиеся в землю. Моим миром стал круг диаметром в десять метров вокруг того места, где они меня бросили. Ветер, теперь беспрепятственный, выл, как голодный зверь, пытаясь отнять у меня последнее — тепло, волю, сознание.

Я забывался. Наступали провалы — не сон, а горячечные видения, где лица Крота, Айлы и седобородого шамана смешивались с лицами из прошлой, забытой жизни. Я кричал в бреду, а ветер мгновенно уносил крик в бескрайнюю пустоту на восток. Прошло ли три дня или три недели — я не знал. Время мерялось болью, голодом и редкими глотками дождя.

Дождь… Он приходил с тем же западным ветром. Не освежающий ливень, а поток горячей, почти чайной температуры воды, которую ветер гнал почти горизонтально. Она обжигала кожу, смешивалась с пылью в грязь, но это была вода. Я ловил ее ртом, растянув тряпье, пытаясь собрать хоть немного в свою разорванную флягу. Это было спасение и насмешка одновременно.

Нога, наконец, начала срастаться. Не правильно, а как придется — кости встали криво, сухожилия стянулись, оставив колено тугоподвижным и хрупким. Сначала я научился ковылять, опираясь на палку, которую выдрал из сухого кустарника. Потом, превозмогая адскую боль при каждом шаге, стал ходить. Хромая, припадая на поврежденную ногу, но ходить.

И вот тогда я поднял голову.

И увидел.

Солнце больше не висело на месте. Оно двигалось. Медленно, неумолимо, как часовая стрелка гигантского апокалиптического циферблата. Оно поднималось над горизонтом. И с каждым его градусом жара нарастала.

Ветер не ослабевал. Он дул с той же силой, но теперь это был не просто холодный встречный поток. Это был гигантский воздушный коридор, несущий воздух из вечной мерзлоты запада — туда, куда они шли — в раскаленную пустыню востока, над которой медленно, но верно вставало это безумное, немигающее солнце. Вот почему они шли на запад. Не по прихоти. По необходимости. Они бежали. Бежали от зноя.

Теперь я видел это своими глазами. Кустарники, которые казались сухими и мертвыми, на моих глазах оживали. За несколько дней (или недель?) они покрылись бледно-зелеными листьями, потом выпустили чахлые желтые цветы. Растения спешили прожить свой цикл в краткий промежуток между «прохладным» восходом и адским зенитом. Скоро, очень скоро, когда солнце поднимется высоко, эти же кусты вспыхнут, как порох. Вся равнина станет гигантской сковородкой, а потом и гигантским костром.

Их путь — это не марш. Это исход. Вечный, как дыхание этой проклятой планеты. Они шли от жары к холоду, чтобы выжить.Вечный маятник между двумя смертями — огненной и ледяной.

Их жест — бросить слабого — не был просто жестокостью. Это была биологическая необходимость. Замедлив строй, они рисковали не уйти из зоны смертельного зноя. Я был выброшен за борт тонущего корабля, чтобы он не пошел ко дну.

Стоя на одной ноге, опираясь на палку, я смотрел, как солнце, уже оторвавшееся от горизонта на добрых двадцать градусов, начинает жечь кожу уже не просто светом, а настоящим жаром. Ветер обдувал меня, но он уже не охлаждал. Он лишь гнал раскаленный воздух мимо.

Я был мертвецом. Они оставили меня в зоне, которая скоро станет топкой. Мое медленное выздоровление было лишь отсрочкой приговора. Чтобы выжить, мне нужно было двигаться. Но куда? На запад, вдогонку за племенем? Я никогда не догоню их на этой ноге. На юг, к холмам? А что, если там та же история? На восток, навстречу поднимающемуся солнцу и неминуемой смерти?

Ветер принес новый запах — не жареной репы, а сухой, раскаленной пыли и… гари. Где-то далеко на востоке уже полыхалo.

Я сделал шаг. Потом еще один. Хромой, жалкий, обреченный. Но теперь я знал правила игры. Цель была не в спасении. Цель была в том, чтобы оттянуть финал, найти еще один корень, сделать еще один глоток горячего дождя.

Я пошел на запад. Спиной к восходящему солнцу. Как и они.

Я ошибся, думая, что понял всё. Понять логику цикла — не значит выжить в его жерновах. Я был песчинкой, которая осознала, что ее несет гигантский ветер, но не могла изменить свою траекторию.

Солнце, это огромное, бледное в дымке, но неумолимое светило, поднималось так медленно, что движение было почти незаметно глазу. Но его эффект был тотальным. Это и был ключ к их вечному маршу. Их мир вращался с чудовищной, геологической неторопливостью. День длился… месяцы? Годы? Они не шли против ветра. Они шли впереди жары, пытаясь вечно оставаться в узкой, пригодной для жизни полосе вечного, прохладного рассвета. Их путь был не линией на карте, а спиралью выживания по поверхности почти мертвой планеты.

А потом приходил Длинный День. И сжигал всё.

Моя попытка идти на запад была жалкой пародией на их организованный исход. Я хромал, терял направление среди внезапно разросшихся, уже чахнущих от предстоящего зноя кустов, натыкался на скальные гряды, которых раньше, в потоке, не замечал. Нога, не выдержав нагрузки, снова распухла, превратившись в горячую, пульсирующую колоду. Каждый шаг отзывался в виске ударом молота.

Жара становилась физической силой. Воздух дрожал у горизонта. Ветер, все еще сильный, был теперь как выдох гигантской печи. Я задыхался. Пил последние капли горячей воды и понимал, что следующим будет пить собственную мочу. Мысли спутались. Я полз уже больше, чем шел.

И тогда, в скальном тупике, я увидел его. Узкую, темную щель, почти незаметную за осыпью камней. Не надежда — инстинкт. Инстинкт раненого зверя, ищущего нору.

.Я втиснулся в нее грудью, волоча непослушную ногу. Камень скреб кожу до крови. Темнота поглотила меня мгновенно. Еще несколько метров мучительного продвижения — и щель немного расширилась. Я рухнул на каменный пол, холодный, как лед после пекла снаружи. Дышать стало легче. Здесь, в глубине, пока царил иной климат — холодный, сырой, неподвижный.

Выбраться назад, чтобы посмотреть на мир, у меня не было сил. А через несколько часов (или дней?) и возможности. Нога окончательно вышла из строя. Я мог только лежать, прижавшись щекой к прохладному камню, и слушать.

Сначала слышал только ветер. Его вой у входа в пещеру превратился в высокий, злобный свист. Потом пришли запахи. Сначала запах пыли и горячего камня. Потом — сладковатый, тошнотворный запах гари. Горела растительность. Горело всё, что могло. Даже сквозь камень я чувствовал, как мир снаружи пылает.

Температура в пещере начала медленно, но неуклонно растила. От ледяной она стала прохладной, потом просто холодной, потом нейтральной. Это был страшный признак. Каменные стены, метровые толщи породы, прогревались. Жара пробиралась внутрь.

У меня не было выбора. Это была не стратегия, это была капитуляция. Лежать. Ждать, пока нога срастется по-настоящему. И надеяться, что пещера не станет моей каменной духовкой раньше, чем я смогу пошевелить пальцами.

Я проваливался в забытье, просыпался от боли, снова забывался.

В полной, абсолютной тьме время потеряло последние ориентиры. Я пытался считать свои вдохи, но сбивался. Мир сузился до трех ощущений: ноющая, глухая боль в ноге, холод (пока еще) камня под боком и растущая, липкая жажда.

Я нашел воду по запаху. Сырость. Глубоко в пещере, куда я не мог доползти, слышалось эхо редкой, одинокой капли. Раз в сто вдохов. Раз в тысячу. Я растянул свою потрепанную флягу и стал слизывать конденсат со стен рядом. Это была жизнь. Жалкая, по капле.

Я стал говорить сам с собой. Шепотом, потом вслух. Сначала просто звуки. Потом слова их языка, которые выучил. «Кай». «Тур». «Венна». «Лиш-та». Потом — обрывки фраз из прошлой жизни, лица, имена. Тьма и одиночество стирали границы. Кто я? Попаданец? Жертва? Участник марша? Теперь — троглодит, личинка, затаившаяся в каменной утробе мира, пока его поверхность очищается огнем.

Иногда, в самые жаркие периоды (как я их определял? по тому, как начинало ныть тело), мне чудились шаги снаружи. Может, это были они? Может, какие т

о другие? Но выглянуть я не мог. Я был прикован.

Я выживал. Не жил. Ждал. Когда нога, наконец, перестанет быть огненным узлом и станет просто частью тела, пусть и кривой, пусть и слабой. Ждал, когда жара снаружи достигнет пика и пойдет на спад. Ждал, когда вечный ветер снова принесет прохладу, а солнце начнет свое медленное, многонедельное падение за горизонт.

Я лежал в темноте и медленно, очень медленно, срастался.

Как срасталась эта планета после каждого своего солнечного ожога. Я стал частью ее цикла. Не бегущим по поверхности, а спящим в ее глубине.

Единственным вопросом, висевшим в кромешной тьме, был: что я найду, когда вылезу обратно? Пепелище? Или снова увижу на горизонте бесконечную цепь уходящих на запад спин, с Айлой где-то в середине?

Но для этого нужно было сначала снова научиться ходить.

Последние дни (недели?) перед тем, как жара стала невыносимой, я провёл в лихорадочных, полуосознанных ползаниях. Инстинкт выживания заглушал боль. Я выползал к самому краю света — туда, где щель пещеры выплёвывала раскалённый воздух, и сдирал с чахлых, уже трескающихся от зноя кустов их плоды — те самые узловатые корни. Они были теперь твёрдыми, как камень, и обожгло-сухими. Я таскал их вглубь, создавая жалкий запасик в нише. Это был паёк на время, когда мир снаружи станет горнилом. Я не знал, насколько он глубок.

Потом пришла Настоящая Жара.

Она подкрадывалась медленно, но властно. Сначала просто стало душно. Потом камень стен, бывший спасением, начал отдавать накопленное тепло. Он стал тёплым, потом горячим на ощупь. Воздух в пещере потерял прохладу, стал вязким, тяжёлым для дыхания. Я лежал на своём ложе из тряпья и пыли, и мне казалось, что я пекусь в хлебной печи. Той самой, что пахла в детстве у бабушки. Ирония была горькой, как пепел.

Именно тогда я обнаружил чудо. Мои запасы, эти каменные корни, начали меняться. От жара они как будто дозревали. Твёрдая, волокнистая мякоть внутри стала мягкой, рассыпчатой. Запах из сладковато-землистого превратился в тот самый, знакомый, густой аромат жареной репы. Жара пекла их, доводила до готовности. Я питался хлебом, испечённым в печи апокалипсиса.

А потом печь раскалили до предела. Дышать стало невозможно. Каждый вдох обжигал лёгкие. Вода кончилась. Конденсат на стенах исчез. Я сжимался в самом дальнем, самом низком углу пещеры, где камень был чуть холоднее, и лизал его, пытаясь найти влагу. Галлюцинации стали ярче реальности. Мне чудился стук посоха шамана, я слышал шёпот Айлы, видел, как Крот манит меня вглубь туннеля, которого не было.



Последнее, что я помнил перед тем, как тьма поглотила сознание окончательно, — это то, как я прижался лицом к своей куче запечённых корней, словно к единственному другу в этом раскалённом аду.



Боль вернула меня. Не острая, а глухая, разлитая по всему телу, как сильнейшее похмелье после долгой болезни. Я открыл глаза. В темноте ничего не изменилось. Но ощущения изменились. Дышать было… легче. Воздух всё ещё был тёплым, но не убийственным. Камень под щекой был просто тёплым, а не обжигающим.



Я пошевелил ногой.

Страха не было. Была лишь проверка, как проверяют старый, ненадёжный механизм. Нога подчинилась. С скрипом, с болью, с непривычной скованностью — но подчинилась. Она срослась. Криво, уродливо, но срослась в том пекле, как два куска стекла спаиваются в пламени.

Я встал. Медленно, цепляясь за стену. Зазвенело в ушах, мир поплыл, но я удержался. Я был тенью, скелетом, обтянутым кожей, но я стоял. Первый шаг был адом. Второй — чуть легче. Десятый — уже просто мукой, которую можно было терпеть.



Я начал свой путь к свету. Тот самый путь, что когда-то проделал вглубь, ползая. Теперь я шёл наружу, хромая, опираясь на стену. Свет в конце туннеля менялся. Он был не жёлтым и ярым, а тёплым, алым, косым.



Я выбрался к выходу, к той самой щели, и осторожно выглянул.



Ветер ударил мне в лицо. Тот самый вечный, неугомонный ветер. Но теперь он был… другим. Не ледяным и яростным, каким я помнил его с начала марша. Он был прохладным, почти свежим. Он дул не в лицо, а… в спину?



Я высунулся дальше, вылез наружу и поднял голову.



Мир был иным. Неузнаваемым. Равнина, которую я покинул, представляла собой чёрное, местами стеклянное от оплавленного песка, поле. Ни кустов, ни травы. Только пепел, да чёрные скелеты скал. И над этим мёртвым ландшафтом висело солнце.



Оно было огромным, багрово-красным, невероятно красивым и бесконечно чужим.

Оно висело не на востоке.

Оно садилось на западе.

Я замер, пытаясь осознать это. Мой мозг, отвыкший от мыслительных процессов, скрипел, как несмазанные шестерни. Запад… Солнце на западе… Значит, оно заходит. Ночь. Наступает ночь.

И тогда всё встало на свои места с леденящей душу ясностью. Их бег не был слепым. Это был точный, выверенный тысячелетиями ритм. Они шли от восходящего солнца, к отступающей ночи, которая здесь, на этой медленной планете, должна быть столь же долгой и смертоносной, как и день. И если день прошел до дальше будет она, ночь.

Я не просто выжил в пекле. Я проспал его. Пока поверхность планеты горела, а потом остывала под опускающимся солнцем, я лежал в каменной утробе. И теперь я вышел в новый мир. В мир после пожара. В мир, где солнце, завершив свою долгую смертоносную дугу, уходило на покой, уступая место долгой, ледяной ночи.

Ветер, уже по-настоящему холодный, толкал меня в спину, гнал с запада на восток. Я обернулся и посмотрел на ту узкую тропу между скалами, где когда-то потерял их из виду. Теперь она была пуста. Но они должны были появиться. Рано или поздно. Движимые тем же инстинктом, что и я сейчас — инстинктом выживания в вечном цикле.

У меня был выбор. Я мог попытаться идти навстречу им, на восток, навстречу ночи. Или я мог остаться здесь, на закате, а потом ночью, и ждать. Ждать, пока на чёрном горизонте не появится знакомая цепочка силуэтов, движущихся против нового, ледяного ветра.

И среди них — седобородый шаман, Крот, Щербая… и Айла.

Я посмотрел на своё отражение в чёрном, стекловидном камне. Измождённое, заросшее, с безумными глазами. Я был уже не попаданцем. Я был частью этого ритма. Я знал его цену.

Я сел у входа в пещеру, завернулся в то, что осталось от одежды, и стал ждать. Не с надеждой, а с первым пониманием. Ждать нового марша. Сколько? Не знаю. Пока солнце низко и еды хватает.

....

Я копался в пепле, как голодный тушканчик. Руки, уже привыкшие к этому движению, разгребали холодный, серый прах. И под ним — сокровище. Десятки, сотни тех самых корней, обугленных снаружи, но внутри — мягких, сладких, идеально пропечённых долгим адским днём. Я набивал ими всё, что мог: разорванный подол, свернутые лоскутья, собственную пригоршню. Это была не просто еда. Это был капитал. Валюта в мире, где всё начиналось заново.



Ветер дул теперь с востока, со стороны ночи, холода. Тот самый сильный, неумолимый ветер, что когда-то валил с ног, теперь мягко подталкивал меня на запад. Он был прохладным, но ещё не пронизывающим, хотя и нес ледяное дыхание грядущей долгой ночи. Мир перевернулся. И я вместе с ним.



Именно тогда я увидел движение на горизонте. Не медленную, согбенную цепь пешеходов. Быстрое, стремительное, почти скользящее. Я припал к земле, затаившись за грудой оплавленных камней, и наблюдал.



Они не шли. Они катились.

Это были повозки. Грубые, собранные из чёрного дерева и туго натянутых кож, но — повозки на массивных колёсах. И над ними — паруса. Не морские, а широкие, квадратные полотнища, пойманные в жёсткую раму. Ветер, этот вечный двигатель и тиран, дул им точно в спину, надувая эти паруса, и повозки легко, почти бесшумно скользили по ровному пепелищу, оставляя за собой лишь лёгкие борозды. Они не боролись со стихией. Они использовали её.

«Закатные», — прошептал я про себя. Это слово пришло само. Если моё племя было «рассветным», вечно бегущим от жары, то эти… они жили на тёмной, холодной стороне цикла. Они не шли пешком — они двигались с той же скоростью, с какой наступал холод, используя тот же самый ветер как двигатель. У них была технология. У них была система.

Я наблюдал, как караван из пяти повозок проносился в полукилометре от меня. Я видел фигуры на них — более плотные, одетые в меха и плотные ткани, лица скрыты капюшонами. Они не копались в пепле. У них, наверное, были запасы. Их движение было не мукой, а путешествием. Они шли навстречу теплу, за уходящим солнцем. Они приезжали на готовое.

Горечь подступила к горлу, кислая и тягучая. Моё племя, Айла, Крот — они были скотоводами апокалипсиса, обречёнными на вечный пеший марш. А эти — аристократы конца света, скользящие по его поверхности на колёсах. Они были частью одного и того же цикла, но занимали в нём разные ниши. Одно племя кормилось корнями на рассвете, другое — возможно, собирало то, что оставалось после дня, или охотилось в долгих сумерках.

И тут до меня дошло самое главное. Они шли в ту же сторону, что и я раньше. На запад. И они двигались быстро. Но они никогда не догонят моё племя.

Мне нужно было решить. Прятаться здесь, в пепле, копить корни и ждать своих? Или попытаться приблизиться к этим скользящим призракам, чья жизнь казалась на порядок легче, а потом идти с ними?

Сердце колотилось. Старый страх, вбитый побоями, говорил: «Чужие. Опасность. Спрячься». Но новый, холодный расчёт, рождённый в пещерной тьме, шептал: «У них есть колёса. У них есть система. У них может быть место для того, кто умеет выживать в пепле».

Я встал во весь рост, отряхивая пепел. Ветер толкал меня в спину, словно подгоняя. Я не побежал за ними — я был слишком слаб. Но я пошёл. Твёрдо, хромая, но уже не как жертва, а как… наблюдатель. Как возможный участник новой игры.

Я шёл по их следам, по едва заметным колеям на пепелище, с мешком пропечённых корней за спиной и с одной мыслью в голове: мир оказался сложнее и безжалостнее, чем я думал. В нём было место не только для страдающего марша, но и для стремительного бега на парусах. И мне предстояло выбрать — к какой части этого ада я принадлежу.



Они назвали себя Вей'ла – «Ловцы Сумерек». Их мир был полной противоположностью тому, в котором я существовал прежде. У них не было понятия «изнурительный марш». У них был «Путь Паруса» – размеренное, почти ритуальное скольжение навстречу грядущему рассвету.



Ветер был их союзником. Они читали его порывы, как ноты, и настраивали свои кожанные паруса. Их повозки, на удивление, были не только транспортным средством. В разобранном виде они превращались в каркас для укрытия, а их днища скрывали полости с припасами: вяленым мясом странных существ, запасом воды, собранной из конденсата на холодных камнях ночной стороны, и теми самыми корнями, которые я считал сокровищем. Для них это был обычный провиант, «кал'та» – «печной хлеб».



Я, с моим знанием языка «рассветных» и диким видом, стал для них диковинкой. Они не проявляли агрессии, лишь холодное, изучающее любопытство. Постепенно, через жесты и обрывки фраз, мы начали понимать друг друга. Я узнал главное.



То, что я считал «великой ночью», надвигающейся с востока, для них было просто… домом. Они рождались, жили и умирали в долгих сумерках, двигаясь перед границей большого холода. Их врагом была не жара, а холод. И то, что для моего племени было спасительной прохладой, для них – смертельная угроза, от которой они уходили.



– За нами всегда идёт Холод, – объяснял мне старый рулевой по имени Харон, указывая кормовой посохом на запад, где небо было уже густо-фиолетовым. – А перед его краем… там жизнь.

Последняя, отчаянная. Там бегут ур’ша – твари, что едят горячие камни и спят в пепле. За ними охотятся кра’ги с клыками из чёрного льда. Мы идём по их следам, когда они уходят глубже в тепло. Мы собираем то, что они не доели.

Он говорил о пищевой цепи апокалипсиса. Моё племя существовало в начале цикла, питаясь свежими корнями. Вей'ла жили в его конце, подбирая остатки после местной фауны. И между этими двумя мирами лежала полоса адской жары, где не выживал никто. Я оказался в щели между этими реальностями, случайно перепрыгнув через фазу смерти в фазу… относительного изобилия.

И это был рай. По их меркам. Я не голодал. Меня не били. Я спал в тепле под меховыми пологами, пока ветер гудел в снастях повозки. У меня были силы думать.

И мысли эти грызли меня изнутра, острее любого голода.

Я смотрел на запад, куда мы двигались. А за нами через недели (месяцы?) должно было взойти новое солнце. И туда же, по закону этого проклятого мира, должны были идти и они. Мои. Крот, с его вечной усталой усмешкой. Щербая, с её молчаливой твердостью. Седобородый шаман, ведущий свой народ сквозь вечный шторм. И Айла. Дочь вождя с глазами полными немого ужаса и тлеющей искры.

Они шли пешком. По тому самому раскалённому пеклу, что мы сейчас с лёгкостью пересекали на колёсах. Они голодали, когда здесь валялись тонны «кал’та». Они замерзали бы в ночи, у которой вей'ла давно научились брать тепло.

Меня грызла не просто тоска. Меня грызло знание. Я видел решение, как инженер видит мост через пропасть. Им нужно просто переждать или пройти сквозь ночь. Взять эти повозки, набить их пропечёнными корнями, и использовать попутный ветер, чтобы лететь не от ночи, а сквозь неё – на запад, вдогонку за уходящим солнцем, чтобы встретить «рассветных» на их пути и забрать с собой. Спасти их из этого ада.

Но как объяснить это вей'ла? Их логика была цикличной и безжалостной. Каждое племя – своя ниша. Нарушать порядок – значит рисковать всем. Зачем им спасать тех, кто для них всего лишь призраки с другой стороны дня, конкуренты за ресурсы следующего цикла?

Однажды вечером, у костра из сухих корней, я попытался. Говорил об Айле, о долге, о том, что сильные могут помочь слабым. Харон слушал, его лицо в тени капюшона было непроницаемым.

– Ты говоришь, как дитя, ещё не понявшее Пути, – произнёс он наконец, его голос был похож на скрип льда. – Они идут своей дорогой. Мы – своей. Солнце и Ночь – вот единственные вожди. Ты хочешь пойти против ветра. Это всё равно что пытаться вычерпать океан рукой. Твои «друзья»… они часть своего марша. Выдернуть их – всё равно что убить.

Это был не отказ. Это был приговор. Приговор всей их философии выживания.

В тот миг я понял, что рай – это не место. Это состояние равнодушия. А я его потерял. Я снова посмотрел на запад, в густеющие сумерки, туда, где, как я теперь знал, катился неумолимый фронт лютого холода, а перед ним – шли они.

У меня было тепло, еда и безопасность.

Но я был в ловушке. Ловушке из сытости и бессилия.



Мысли о побеге – уже не от чего-то, а к кому-то – начали зреть в моей голове с новой, болезненной остротой. Но для этого нужен был не просто порыв. Нужен был план. И, возможно, своя повозка.

Книга Вторая: Путь против ветра

Часть 1: План и кража



Решение созревало, как кристалл льда — холодное, твёрдое и неоспоримое. Вей'ла были мудры в своём цикличном безразличии. Их философия выживания не оставляла места для сантиментов. А значит, мне предстояло стать вором.



Мой план был безумием с точки зрения любого аборигена этого мира. Я не просто хотел идти против ночи — я хотел пронзить её, чтобы выйти к «рассветным» с другой стороны. Для этого мне нужна была не просто повозка. Мне нужен был караван. Одна повозка для припасов и топлива. Вторая — как мобильное убежище и потенциальный транспорт для спасённых.



Украсть две повозки у бдительных Вей'ла было невозможно. Но я заметил их принцип: всё, что ломалось или замедляло ход, без сожаления бросалось, если починка грозила отрывом от границы тепла и холода. Я стал помогать их плотнику, человеку по имени Гурр, чья левая рука была скована старым ожогом. Я не знал их ремесла, но знал принципы рычага и связки. Я предложил ему простые улучшения — клинья, лучшую систему крепления паруса. Он смотрел на меня с немым удивлением, но эффективность говорила сама за себя.



Моя плата была не в пище, а в доверии и заброшенных деталях. Когда очередная старая повозка была признана негодной и оставлена у скалы «до возвращения» (которого, как все знали, не будет), я уже знал, какие части с неё забрать. Работая на остановках, при сбивающем ветре, я собрал из двух брошенных остовов одну шаткую, но целую повозку. Вторую, маленькую и прочную, я сделал из обломков и растянутых кож моей старой палатки. Вей'ла видели это, но для них это было странным, но безвредным чудачеством дикаря.



Топливо. «Камень, что горит чёрным пламенем»

. Я видел, как Вей'ла иногда собирали в расщелинах чёрную, вязкую смолу. Они использовали её для факелов и скрепления. Я нашёл свой источник — невысыхающий поток, сочащийся из скалы в мёртвой зоне, где не было ни льда, ни жары. Это была нефть. Я набрал её в кожаные мехи, сделал примитивные горелки из камня.



Когда караван Вей'ла начал сворачивать на юг, обходя скалы, я остался. Харон смотрел на меня своим ледяным взглядом.

— Солнце сядет. Ветер уйдет. Холод догонит. Ты станешь статуей, — сказал он без упрёка, как констатацию.

— У меня свой ветер, — ответил я, впервые чувствуя не страх, а решимость.

Он покачал головой и повернулся. Они уплыли на своих парусах, оставив меня одного на краю вечной ночи.



Часть 2: Сквозь волну зверей



Ночь здесь не была пустотой. Она была миром. Первыми пришли ур’ша — низкие, приземистые твари с бронированной шкурой цвета пепла. Они не нападали. Они пожирали. Всё. Остатки корней, обугленные деревья, даже камни, сочащиеся минералами. За ними, как тени, шли кра’ги. Длинные, гибкие, с шестью конечностями и клыками, блестящими, как чёрный лёд. Их глаза светились тусклым фосфоресцирующим светом.



Моя повозка с её кожистым парусом была для них диковинкой. Первую атаку я отбил факелом, окунув его в нефть. Коптящее пламя с воем ударило в ночь, ослепив хищника и наполнив воздух едкой вонью. Кра’г отступил с шипением. Но их было много.



Я понял, что нельзя просто пройти. Нужно было протиснуться. Я двигался не напрямую, а используя рельеф — скальные гряды, замёрзшие русла. Я стал охотником и добычей одновременно. Однажды, чтобы отвлечь стаю от повозки с припасами, мне пришлось заманить их в узкий каньон и обрушить на них стену из намеренно подпорченных камней, используя длинный рычаг. Битва в этом мире была не фехтованием, а инженерией выживания. Каждый конфликт отнимал время, силы и драгоценное топливо.

Дыхание, становящееся камнем



Чем дальше на восток, тем холоднее. Ветер стих, но мороз стал осязаемой, почти твердой субстанцией. Воздух был настолько сухим, что хрустел в лёгких. А потом я увидел это. Мой выдох, сначала клубящийся паром, через несколько секунд начинал оседать мелкой, похожей на алмазную пыль, изморозью. Углекислота замерзала прямо в воздухе. Дышать нужно было мелкими, редкими глотками, через ткань, чтобы хоть как-то согреть воздух. Даже нефть в мехах густела до состояния камня.



Встал выбор: идти навстречу теоретическому теплу (то есть, по сути, ждать, пока солнце, завершив цикл, начнёт подниматься) или строить убежище и перезимовать. Я выбрал оба. Я нашёл расщелину, уходящую вглубь скалы. Туда не долетал леденящий ветер. Используя последние силы, я вкатил туда повозку с припасами, а вторую разобрал на части, чтобы создать теплоизоляционную пробку для входа.



Зимовка. Это был не сон, а медленное угасание. Я экономил всё. Тепло от крошечной горелки, питаемой нефтью, использовал, чтобы растопить лёд для воды. Спал, зарывшись в груду всех мехов и тканей, просыпаясь от того, что ресницы примерзали к щекам. Время текло в полной темноте, нарушаемой только всполохами полярного сияния на потолке моей пещеры — призрачным, прекрасным и совершенно бесполезным свечением в верхних слоях атмосферы. Я разговаривал сам с собой. С Айлой. С Кротом. Проклинал этот мир. Планировал каждый шаг дальнейшего пути. Именно здесь, в абсолютной тишине и холоде, ко мне приполз тот самый вопрос, на который не было ответа:

Кто я? Почему я здесь?

Раньше было не до того. Сейчас, в этом ледяном склепе, абстракция стала единственным спасением от безумия. Я не помнил процесса попадания. Только пробуждение от пинков. Как будто меня… вставили в эту реальность в готовом виде. Кем? Зачем? Возможно, ответ был там, куда я шёл. Или там, откуда пришёл. Или в самом сердце этого безумного цикла.



Встреча с тенью племени



Когда, наконец, холод начал по чуть-чуть отступать (или это моё тело просто привыкло?), я выбрался наружу. Повозка, к моему удивлению, выжила. Я двинулся навстречу тусклеющему горизонту, где должен был когда то показаться первый краешек нового солнца.



Я нашёл их не такими, какими оставил. Это была не стройная колонна, а жалкая, растянутая цепочка измождённых теней. Их было втрое меньше. В их глазах читалась не просто усталость, а пустота, граничащая с концом. Они шли, почти не замечая меня, пока я не пересёк их путь.



И тут я увидел её. Айла. Но не ту хрупкую девушку. Её лицо было опалено сразу ветром, жарой, холодом и ответственностью. В руке она держала не посох, а заострённую кость, заменявшую и опору, и оружие. Её окружали несколько верных людей, среди которых я с трудом узнал Крота — теперь он был больше похож на скелет, обтянутый кожей. Они смотрели на меня не с радостью, а с немым шоком, как на призрака.



— Ты… мёртв, — хрипло прошептал Крот.

— Нет. Я прошёл сквозь Ночь, — мой голос прозвучал чужим и скрипучим.

Взгляд Айлы пронзил меня. В нём была не надежда, а тяжёлая, каменная решимость.

— Тогда ты либо бог, либо безумец. Нам не нужны ни те, ни другие. Нам нужна еда.



Они рассказали. Старый шаман спятил и начал путаться с дорогой. Пока искали проход солнце неумолимо настигало и высасывало последние силы. Чтобы не сгореть заплутавшись пришлось напрячься и уйти в зону холода. Туда, где солнце только-только выступает над горизонтом. После того, как солнце поползло вниз, наступила «Белая Смерть» — фронт холода, который они, пешие, не могли обогнать. Хищники, холод, голод. Шаман погиб, пытаясь найти путь в сновидениях. Старая иерархия рухнула. Выжила та, кто оказался самым упрямым, самым безжалостным и самым умным. Айла.



Она не бросилась мне в объятия. Она оценила мои повозки, мои запасы пропечённых корней и чёрной смолы холодным, расчётливым взглядом вождя, который ведёт свой народ к краю гибели.

— Ты пришёл за мной? — спросила она прямо, и в её голосе не было ни капли старой слабости.

— Я пришёл за всеми вами, — ответил я. — Чтобы закончить этот марш. Не бежать от солнца или за ним. А разорвать круг.



В её глазах вспыхнула та самая, знакомая мне искра. Но теперь это был не страх. Это был огонь.

— Тогда сначала докажи, что ты не призрак. Помоги нам найти путь. А потом… потом мы поговорим о том, какие ещё безумства есть в твоей голове.



Я смотрел на этих людей, на эту девушку, ставшую сталью, на пустую, но уже оттаивающую равнину перед восходом. И вопрос «почему я здесь?» приобрёл новую, жгучую остроту. Возможно, ответ был не в прошлом. Возможно, он был впереди. А может надо искать тот самый новый путь. С повозкой идти стало немного легче и теперь можно тратить силы на поиски. Только куда направиться в мире, где все идёт по кругу? Чтобы разорвать этот круг, нужно было понять, кто его замкнул. И первый ключ к разгадке мог лежать в мифах и в том, что они всегда считали само собой разумеющимся: в пути по которому восходит и заходит их вечное, медленное солнце.

Дорога к солнцу может стать дорогой к выживанию и истине.

Она не бросилась мне на шею. Она измерила меня взглядом, в котором угадывалась тень той девушки, но правили сталь и пепел. Взглядом вождя, взвешивающего ресурс.



— Ты принёс колёса, — сказала Айла, обводя взором мои повозки. Её голос был хриплым от холода и команд. — И огонь, что ест чёрную кровь земли. Это хорошо. Но ты принёс и безумие. Идти в сторону от пути? Это дорога самоубийц.



— Это путь к ответам, — парировал я. — Вы бежите от солнца, не спрашивая, почему оно гонит вас. Я устал бежать. Я хочу понять.



Крот, больше похожий на тень, чем на человека, хрипло рассмеялся.

— Понять? Мир — это пинок под рёбра. Что тут понимать?



Но в глазах Айлы что-то дрогнуло. Не надежда — жажда. Жажда контроля. Жажда конца этому бесконечному, унизительному маршу. Мой план был безумием, но это было действие. А они слишком давно лишь реагировали.



Союз был заключён без рукопожатий. Её люди получали пищу и доступ к теплу горелок. Мои повозки получали охрану и дополнительную тягу. Мы двинулись не от чего-то, а на поиски. Не боясь восходящего солнц, которое перестало быть кнутом или целью, оно стало просто светилом.



В пути мы узнавали друг друга заново. Я учил их чинить оси, делать более эффективные горелки. Она учила меня читать землю: где под тонким пеплом скрываются пласты соленого белого камня, где ждут ядовитые испарения. Мы говорили мало. Но на кратких остановках, у чёрного пламени, наши взгляды встречались и вели безмолвные переговоры сложнее любых слов. Между нами выросло напряжение — не романтики, а общего бремени, тяжёлого и неотвратимого.

....

Гигантская, уходящая в багровую мглу высь, оказалась не небом. Это была стена. Колоссальная, невообразимых масштабов, из материала, похожего на потемневшую керамику. И на ней, с чудовищной медленностью, вспыхивали горизонтальные полосы ослепительного света. Они горели часами, затем начинали угасать, уступая место новым полосам ниже. Иллюзия движения. Иллюзия дня.



Племя пало ниц. Ропот благоговейного ужаса пронёсся по рядам: «Грань Мира… Лик Бога…». Для них это было религиозное откровение.



Для меня — шок иного рода. Это была конструкция. Технология, превосходящая всё, что мог представить, но технология. Значит, где-то должна быть… подсказка.



Мы нашли ее у подножия Стены, почти засыпанный пеплом веков. Плавные линии потускневшего металла, прямоугольная панель, покрытая слоем кристаллизовавшейся пыли. Никто, кроме меня, не осмелился к ней прикоснуться. Под пальцами что-то щёлкнуло, и на поверхности загорелись призрачные голубые символы. Язык был неизвестен, но пиктограммы — солнце, капля, фигурка человека — говорили на универсальном языке катастрофы.

Эти значки похожи на те, что в записях старого шамана - задумчиво проговорила Айла. Молодой ещё с ними не разобрался.

Место, указанное в намёках старого шамана, оказалось не точкой на карте, а состоянием. «Стой, где стоишь, когда свет Заката и свет Восхода сольются в одно». Это происходило раз в несколько циклов в определённой точке маршрута — в глубоком каньоне, чьи западная и восточная стены в один миг отражали багрянец уходящего и бледный свет грядущего солнца, заливая дно неземным золотым сиянием. Именно здесь, в скале, открывался проход, которого не было вчера и не будет завтра.



Ущелье было заставлено чужими повозками и шатрами. Собрались все, кого мы когда-либо видели краем глаза: «рассветные», «закатные», и ещё три племени, о которых мы не знали — «черепахи", "горные скитальцы» и «ловцы теней». Совет шаманов, чьи взгляды искрились недоверием, постановил: война за вход погубит всех. По два самых сильных от каждого племени. Восемь человек. Айла и Крот пошли за наш народ. Я — за себя, как странник, принёсший знание. Нас было тринадцать.



Пещера за ущельем не была природной. Стены были слишком гладкими, углы — слишком правильными. Она напоминала вентиляционную шахту или служебный тоннель. Воздух здесь был мёртвым, без намёка на ветер. Факелы горели ровно и тихо. Через несколько сотен шагов тоннель разветвился на десятки идентичных ходов. Жребий тянуть не стали — каждый выбрал свой путь. Я инстинктивно потянулся к руке Айлы. Мы вошли в один проход. Он вёл вниз, потом вверх, петлял, и в конце концов упирался в вертикальную скалу. Не стену — а именно скалу, грубую, с редкими выступами. А над её краем, метров на тридцать выше, лилось то самое золотистое сияние, обещанное легендой. Источник всего. Правда.



Скалу уже штурмовали. Двое из «ловцов теней», невероятно цепкие и худые, карабкались по противоположной стене быстрее ящериц. Ещё один, из «закатных», методично забивал в трещины крючья. Айла посмотрела на меня, её глаза горели в отсвете сияния. Не надеждой — азартом. Вызовом. Она нашла свой путь — узкую, почти невидимую расщелину, ведущую по диагонали. Более короткий, но смертельный маршрут, где не было места страховке.



Мы лезли. Каждый зацеп был сражением. Пальцы немели, ноги дрожали от напряжения. Внизу, в темноте, пропасть не дышала — она ждала. Айла была на метр ниже. Я услышал, как у неё сорвалась нога, и она повисла на одной руке, отчаянно цепляясь пальцами другой за крошечный выступ. Я замер, прижавшись к холодному камню. Сердце колотилось о рёбра.

Держись! — крикнул я, сам едва находя воздух.

— Лезу! — её голос был сдавленным от усилия.



Она подтянулась, нашла новую точку опоры. Мы продолжили путь. Отсвет сияния стал почти ослепительным. Ещё несколько метров. Я уже почти видел край, платформу…



И тогда Голос заполнил всё пространство. Он был невозмутимо-бодрым, чистым, лишённым каких-либо следов усталости или страха, которые были нашими постоянными спутниками.



«Поздравляем наших финалистов! Прекрасный темп на финальном этапе! Напоминаем, победителем станет тот, кто первым коснётся Сферы Истины. Приз: возвращение домой и дар, способный изменить судьбу вашего исходного мира. Вперёд, чемпионы!»



Мир не рухнул. Он схлопнулся. Вспышки, как разрывы снарядов в мозгу.



Яркий свет медкабинета. Контракт на сенсорной панели. «Полное погружение. Память заблокирована. Цель: выжить и достичь Истины в смоделированной экстремальной экосистеме. Призовой фонд: 500 миллионов кредитов и право на одно технологическое чудо по выбору». Сотни добровольцев. Миллиарды зрителей по всей Галактической Сети. Шоу «Экстрим. Предел». Самый рейтинговый проект века. Я подписался. Я согласился. Чтобы купить… что? Спасение для своей умирающей колонии? Бессмертие? Пока я не помнил. Но я помнил главное: победитель будет только один.



Я повис на скале, обливаясь ледяным потом, который не имел ничего общего с физической усталостью. Я смотрел на свои руки, в кровоподтёках и ссадинах. Они были настоящими. Боль была настоящей. Год (десять лет?) марша, страха, голода, этой медленно растущей, мучительной привязанности к ней… Всё это было симуляцией высочайшего разрешения. Но для меня это стало единственной реальностью.



Айла… У неё не было имени. У неё был номер. Участник 47-Г. Актриса? Нейросгенерированный персонаж? Или такая же дура, подписавшая контракт, с такой же стёртой памятью? Наши отношения, наша борьба, её преображение из жертвы в лидера — всё это было сценарием? Или нет? В симуляциях высшего уровня импланты могли вызывать настоящие чувства, менять личность…



Она была ниже всего на метр. Она из последних сил цеплялась за расщелину. Она смотрела наверх, на сияющий край, её лицо было искажено не болью, а той самой яростью и решимостью, которые я полюбил. Она не знала. Она всё ещё верила в этот мир, в его законы, в нашу общую цель.



Мои пальцы обхватили выступ. Я мог подтянуться, сделать последний рывок и коснуться Сферы. Стать победителем. Получить приз. Вернуть себе всё, ради чего, как я теперь смутно вспоминал, и затеял это безумие. Спасти свой настоящий мир.



Или… я мог опустить руку. Ухватить её за запястье. Подтянуть. Отдать ей победу. Обречь себя на «смерть» в симуляции и возвращение в старую жизнь ни с чем. Позволить ей, этому прекрасному, яростному призраку из искусственного ада, получить шанс на спасение своего (её? его?) мира.



Голос прозвучал снова, тише, будто на ушко:

«У вас есть десять секунд на принятие решения, участник 12-А. Зрители ждут. Рейтинги зашкаливают. Что выберете: реализм жестокой игры… или неслыханную сентиментальность?»



Я посмотрел вниз. В её глаза. В них не было просьбы. В них была только бесконечная дорога, ветер и доверие, которого я не заслуживал.



Мои пальцы разжались.

Падение. Долго смотрю вниз.

На стене передо мной вспыхивает

: «ПОБЕДИТЕЛЬ: УЧАСТНИК 47-Г»

Камера показывает лицо Крота, касающегося сияющей Сферы. На его лице — не триумф, а глубокая, всепоглощающая растерянность. Потом экран взрывается овациями, данными о рейтингах, рекламой.

Следующий кадр: Стерильная комната. Я открываю глаза в капсуле. Медтехник с безразличным лицом отсоединяет датчики.

— Неплохая игра, — бормочет он. — Финал всех удивил. Жаль, что вы проиграли. Я ставил на Вас. Компенсация за участие уже перечислена.

За окном — не пепельная равнина, а сверкающие небоскрёбы столичной планеты. Всё знакомо. Всё чужое.

Я поднимаю руку. На запястье, там, где должны быть следы от верёвки и вечная грязь, — чистая кожа. Но в мозгу, яростно и чётко, как наваждение, стучит ритм. Ритм бесконечного марша. И я знаю, что всё, что было по-настоящему реальным в моей жизни, осталось там. В мире, которого не существует. С женщиной, которая, возможно, была лишь кодом. Я вспоминаю слухи, что победителей в шоу не бывает. Стоит ли им верить. Впрочем, какая разница. Искать Айлу или Крота я не буду.

Новая вспышка. Мы с ней стоим перед последней дверью. Перед тем как подписать контракт и потерять память.

- Неважно кто из нас выиграет, -

- Мы пройдем, ты или я и они выполняют наше желание. Мы будем навсегда вместе.



Я встаю. Моя нога, целая и невредимая, ступает по мягкому полу. Но я хромаю. Хромаю по привычке.