Кот Василий Фёдорович Мурлыкин

Кот (который в альтернативной реальности с кошачьими паспортами значился бы как Василий Фёдорович Мурлыкин, а в миру просто Васька) замер у дивана. В его зелёных глазах горел огонёк не кошачьего, а самого что ни на есть английского дворецкого эпохи королевы Виктории. Его усы, эталон кошачьей симметрии, подрагивали от неодобрения. Тяга к порядку была у него в крови, а забота о хозяйке — священным долгом. Его хозяйка, Екатерина Андреевна (или просто Катька, в неформальной обстановке его мыслей), почивала, сражённая усталостью после долгого трудового дня. Книга угрожала соскользнуть с её колен, уголок пледа предательски свисал, обнажая пятку — состояние, граничащее с анархией!
Василий Фёдорович издал звук, который у людей называется «вздох», а у котов его уровня — «тихий упрёк». Звук был полон достоинства и лёгкой укоризны, как у дворецкого, обнаружившего, что граф надел вечерний фрак с галстуком-бабочкой, завязанным… несимметрично. «Недоработка», — мысленно констатировал Василий Фёдорович, если бы мысль имела словарное оформление. «Срочно требуется корректирующее воздействие».
С хирургической точностью он подцепил зубами край пледа и понёс его, как знамя. Укрыл Катьку с тщательностью: ни один сантиметр кожи не должен был подвергнуться риску переохлаждения! Затем — деликатная операция по изъятию книги. Пальцы Катьки расслабились во сне — отлично. Василий Фёдорович аккуратно вытянул том, стараясь не помять страницы (кощунство!). Он направился к месту дислокации закладки. Она, разумеется, лежала на своём посту — старой визитке ветеринара, того самого доктора Смирнова, который, осматривая однажды Васькин живот, изрёк с неподдельным удивлением: «Чрезмерно умен. Шельма». Для Василия Фёдоровича это было не диагнозом, а почётной грамотой. Он вложил закладку с церемонностью архивариуса, подравнял уголки страниц — идеальная параллельность линиям корешка была делом принципа, — и закрыл книгу с тихим, удовлетворённым «щёлк».
Теперь — освещение. Выключатель. Вечный вызов его гравитации и кошачьему росту. Василий Фёдорович отступил, оценил траекторию прыжка как стратег перед решающей битвой. «Почему эти двуногие воздвигают рубильники света на недосягаемую для приличного кота высоту? Будто специально, чтобы унизить!» — пронеслось у него в голове, если бы там водились слова. Первая попытка — лапа лишь чиркнула по пластику. Вторая — он завис в воздухе, но не дотянул миллиметр. Третья — прыжок отчаяния, ярости и концентрации. Лапа с растопыренными пальцами, похожая на маленький бутон, нажала кнопку. Тьма, благословенная для сна, тьма, окутала комнату. Василий Фёдорович приземлился с достоинством, отряхнулся мысленно (пылинки — враг порядка!) и направился к двери. Лапой, обёрнутой в мягкую шерсть (чтобы не скрипнуло!), он притворил её ровно настолько, чтобы не было сквозняка, но и не грохнулась. «Тишина — фундамент качественного отдыха», — отчеканила его кошачья логика.
Но долг службы звал дальше. Ночной обход владений! Ванная комната. Василий Фёдорович встал на задние лапы, опёршись передними о холодную фаянсовую чашу раковины, и заглянул внутрь. «Кап… кап…?» Ничего! Сухо, как в пустыне Сахара (он видел её в документальном фильме, который смотрела Катька). Он кивнул сам себе. «Краны в норме. Молодцы».
В коридоре он не мог пройти мимо зеркала в резной раме. Василий Фёдорович остановился, выгнул спину, гордо вскинул голову и кивнул своему отражению. «Да, Василий Фёдорович, ты сегодня в ударе. Безупречен, как всегда». Отражение согласно кивнуло в ответ. «Взаимно».
Кухня. Царство потенциальных опасностей. Газовый вентиль был закручен до упора — Василий Фёдорович проверил это, встав рядом и принюхавшись (газ пахнет специфически, это он знал). Саму плиту он обозрел строгим, оценивающим взглядом. «Ну-ка, чугунная громадина, веди себя прилично. Никаких самовольных возгораний в моё отсутствие. Я слежу». Он даже мысленно постучал лапой по холодной конфорке для пущей убедительности.
Физические и моральные усилия требовали подкрепления. Холодильник. Этот белый монумент человеческой изобретательности был для Василия Фёдоровича не столько источником пищи, сколько вызовом его интеллекту и ловкости. Потребовались месяцы наблюдений, экспериментов (несколько раз он чуть не прищемил хвост) и титанических прыжков, чтобы освоить принцип рычага дверной ручки. Сейчас он справлялся почти элегантно. «Щелчок-скрип» — и царство холода открылось. Василий Фёдорович быстро пробежал взглядом по полкам: молочка Катьки (не тронуть!), овощи (фи!), остатки курицы (ах, мечта… но их приберегали на утро). Ага! Ломтик варёной колбасы и кусочек сыра. «Сыр — это хорошо. Колбаса — приемлемо. Рыба… рыбы нет», — с лёгкой горечью констатировал его внутренний голос. «Но джентльмен довольствуется тем, что есть. Истинный дворецкий не привередничает». Он аккуратно извлёк когтистой «рукой» заветные кусочки и перенёс их на маленькую тарелочку, стоявшую на полу специально для таких случаев (его инициатива, конечно). Съел неторопливо, с достоинством, тщательно слизывая каждую крошку с усов. «Чистота — не простота, чистота — абсолют», — пронеслось у него в голове. После трапезы он даже подтолкнул тарелку лапой к мойке — пусть Катька утром оценит его сознательность.
Теперь — главное. Зов. Зов ночи, звёзд и… друзей. Василий Фёдорович подошёл к балконной двери. Одна лапа легла на ручку. Точное движение вниз — и щелчок замка. Движение в сторону — и дверь послушно открылась. Любой уважающий себя домушник заплакал бы от зависти, глядя на эту ловкость. Тёплая летняя ночь обняла его. Луна, круглая и самодовольная, висела в небе. Где-то далеко завыл Пёс из третьего переулка. Василий Фёдорович фыркнул. «Собаки. Вечно они лают на луну. Будто она им что-то должна. А мы, коты… мы её дети. Мы понимаем её молчаливую мудрость». Он окинул квартиру последним оценивающим взглядом: плита спит, кран молчит, хозяйка дышит ровно. Порядок. Теперь — личное время! И он прыгнул на перила, а оттуда — в мягкую темноту сада, растворившись в ней бесшумной тенью. «Коты — существа ночи. Это аксиома, не требующая доказательств».
У старого дуба, возле детской площадки, его уже ждали. Борис. Кот внушительных габаритов и не менее внушительного достоинства. Если бы он умел играть на музыкальных инструментах, то выбрал бы, несомненно, баян. Его рычащее мурлыканье напоминало перебор басовых клавиш. А рядом, в изящной позе, восседала Марта Изящная, с шерстью цвета лунной пыли и глазами, в которых мерцали невысказанные сонеты и томительная грусть поэтессы. Если бы она говорила, то цитировала бы Блока шёпотом, глядя на лужи, как на разбитые зеркала вечности. Увидев Василия Фёдоровича, она томно вздохнула, будто он опоздал ровно на сто лет разочарований.
«Василий Фёдорович! Опять хозяйку укачивали?» — промурлыкал Борис басом.
«Обязанность, Борис Николаевич, — мысленно парировал Василий Фёдорович (представляя, что отвечает). — Поддержание порядка в вверенных владениях. Вы бы знали, какой хаос царит без присмотра!»
«Хаос… — протянула Марта, глядя на колеблющуюся тень от фонаря. — Это единственно верное состояние мира. Упорядоченность — иллюзия двуногих…» Она замолчала, заворожённая полётом мотылька, похожего на летающий вопросительный знак.
Первым делом — парк. Соревнование по вертикальному владению пространством. Василий Фёдорович взлетал на дубы и клёны, его движения были выверены и молниеносны — настоящий фехтовальщик стволов. Борис Николаевич карабкался мощно, с громким шуршанием коры и тяжким дыханием. Он не столько лазал, сколько покорял деревья силой воли и массой. Марта Изольдовна взбиралась изящно, словно танцуя менуэт на вертикальной сцене, но постоянно отвлекалась. То ей казалось, что узор коры складывается в строфу сонета, то тень от листа падала так трагично прекрасно, что требовалось замереть и созерцать.
Затем — культпоход. Библиотека (вернее, её задний двор и подвальные окна, которые Василий Фёдорович умело открывал лапой, как опытный медвежатник). Внутри царил запах старых книг, пыли и… мышей. Василий Фёдорович мог бы, конечно, прочитать лекцию о пользе чтения для котов, если бы, конечно, умел читать; а так, для Василия Фёдоровича это было просто охотничье угодье. Он носился между стеллажами с видом заслуженного профессора, устраивающего внезапную проверку знаний. «Мистер Мышь! Ваше знание трактатов Аристотеля, судя по следам зубов на корешке, оставляет желать лучшего! А ну-ка, покажите скорость мысли… то есть, лап!» — мысленно грозил он, загоняя серого «студента» в угол. Борис Николаевич предпочитал тактику «тяжёлой кавалерии»: громко топая и фыркая, он гнал добычу на открытое пространство, где его ждал… обычно провал, ибо мышь юрко ныряла в очередную щель. Марта Изольдовна же ловила редко. Она могла застыть перед мышью, очарованная тем, как лунный свет серебрит её усы, или тем, как та, замершая, напоминала запятую в великой Поэме Жизни. «Она… она так прекрасна в своём ужасе…» — мурлыкала Марта Изольдовна, позволяя добыче скрыться. Борис Николаевич фыркал: «Прекрасна? В супе она прекрасна!»
Перед рассветом друзья возвращались домой, не забыв, по традиции, дружно и демонстративно пройтись по крыше будки местного дворового Пса, вызвав его бессильный лай. «Спокойной ночи, товарищ цепной!» — мысленно пожелал Василий Фёдорович, доводя пса до исступления. Под фонарём у аптеки друзья распрощались, пожелав друг другу «спокойного дня».
Обратный путь домой был не менее виртуозен. Точный прыжок на балкон. Лапа на ручке — щелчок, движение. Окно было закрыто с той же бесшумной точностью. Комната была в идеальном порядке. Катька всё ещё спала. Василий Фёдорович бесшумно запрыгнул на диван, свернулся калачиком у её ног, старательно вылизал лапу (надо было убрать следы ночной травы и библиотечной пыли!) и прикрыл глаза. Его мурлыканье было глубоким, размеренным — звук абсолютного спокойствия и охраны. «Всё под контролем. Ничего не случилось. Я был здесь. Всегда».
Когда Васька иногда приоткрывал один глаз, в его зелёной глубине мерцала тайна, известная только котам и луне. А Луна, плывущая за окном, будто замедлила свой ход. И если бы она умела выражать эмоции, то непременно бы прошептала, озаряя балкон серебристым светом: «Ну и кот! Ну и шельма! Так держать, Василий Фёдорович!»