Признание

Ну, представьте себе картину. Обыкновенный вечер. Не то чтобы совсем тихий — где-то за стеной сосед орёт, соседка тушит капусту, отчего в коридоре стоит такой запах, что хочется немедленно на свежий воздух. На мороз. И вот, в этой самой атмосфере, двое. Он и Она. Он решил, значит, признаться в любви. По-мужски. Прямо. Без этих ваших экивоков и там... цветочков.
Подходит он к объекту обожания — даме, скажем так, с богатым жизненным опытом, написанным на лице, фигуре и, возможно, в медицинской карте. И вот он стоит. Выпрямился во весь свой не слишком выдающийся рост. Глядит на неё сверху вниз, как будто с вершины Эвереста, хотя разница в сантиметрах десять, ну, тринадцать, с горкой. И начинает. Голосом, в котором смешались остатки былого бархатного тембра и лёгкая хрипотца от утреннего кашля курильщика:
— Я волнуюсь! Поэтому ничего не говорите, пока я не закончу… — пауза, собирается с духом, — Глядя на Вас, так сказать, с высоты своего природного роста… хочу Вам сказать — хоть Вы и не молода уже, конечно... не первой свежести, так сказать... и времена вашего расцвета, как говорится, канули в Лету, но в этом есть свой... шарм!
Пощёчина.
Звонкая. С оттяжкой. Голова его описывает дугу, как маятник, который только что получил пинка под грузик. Звенит в ушах марш «Прощание славянки». Он моргает, поправляет съехавший на затылок головной убор (если он был), пытается вернуть зрение в одну точку. «Интересно, — мелькает мысль, — а где эта точка теперь? На потолке?»
Но он не сдаётся! Настоящий мужчина! Стирает с губ подступившую соль (слеза? пот? кровь? — неважно), фокусируется. Упирается взглядом прямо в глаза возлюбленной. Глаза у неё, надо сказать, в этот момент напоминают пробирки с гремучей смесью.
— Глядя Вам прямо в глаза... — голос слегка дрожит, но он держится! — ...хоть Вы и не красавица, в общепринятом смысле... черты лица, знаете ли... немного... поехали... морщинки эти... как шрамы от былых сражений... но в этом есть... выразительность! Характер!
Удар кулаком в глаз.
Точный, профессиональный. Мощный. Как молотком по гвоздю. Только гвоздь — это его глазное яблоко. Мир мгновенно сужается ровно наполовину. В оставшемся глазу вспыхивает фейерверк из искр, звёздочек и каких-то подозрительных зелёных кругов. Он кренится, как парусник в шторм, но удерживается. «Один глаз — не беда!» — героически думает он. — «У Кутузова тоже один был! И ничего!»
И вот он, повернув голову так, чтобы уцелевший глаз мог обозреть панораму, смотрит сгорбившись прямо... на грудь возлюбленной.
— Глядя одним глазом... — он тщательно артикулирует, так как половина лица уже не слушается, — ...на Вашу... э... грудь... хочу Вам сказать — хоть она и не поднимается так... возбуждающе... как у молодых... не то что лифчиком... скорее, гамаком... или парашютом после приземления... но в этом есть... своя прелесть! Практичность! Уют!
Удар кулаком под дых.
Стопроцентное попадание в солнечное сплетение. Воздух покидает его лёгкие со свистом проколотой шины. Он складывается пополам, как перочинный ножик, лицом почти упираясь в собственные колени, которые внезапно кажутся ему единственной надёжной опорой в этом жестоком мире. И, словно поняв это, он медленно, с трудом, опускается на них. Теперь он стоит перед ней на коленях. Мысль одна: «Дышать... надо дышать... почему не дышится?!»
Но любовь — страшная сила! Через боль, через нехватку кислорода, он, стоя на коленях — оттуда, снизу, открывается вид... на живот и фигуру в целом — продолжает:
— Я... стою... то есть, стою уже нет... стою на коленях перед Вами... — хрипит он, ловя ртом драгоценные глотки воздуха, — ...и смотрю на Ваши... формы... когда-то… о, когда-то!.. был живот… плоский, наверное… или не очень… была фигура… напоминающая… песочные часы… или хотя бы стакан… А ныне… — Он делает трагическую паузу. — …Сейчас это больше напоминает... ландшафт после схода ледника... или бесформенный мешок с... воспоминаниями о былом... но! В этом есть... монументальность!
Удар ногой в пах.
Чистый удар стилетом в самую сердцевину мужского естества. Боль белая, ослепительная, вселенская. Он заваливается на бок, свернувшись калачиком, как младенец, только страдающий не от колик, а от полного крушения надежд и физиологии. Мир сузился до размеров горошины, и та — в аду.
Но тут происходит нечто удивительное. Сквозь туман боли, сквозь слёзы, застилающие единственный работающий глаз, он видит её ноги. Они стоят рядом. Крепко. Как столбы. Последний шанс! Он вытягивает руку, цепляясь за край юбки (халата или брючины — неважно), как утопающий за соломинку. Собрав остатки голоса, остатки сознания, остатки чего-то, что когда-то было любовью, он булькает:
— Я... лежу у Ваших ног... как коврик для вытирания... и хочу Вам сказать... несмотря на всё вышесказанное... несмотря на... текущую ситуацию... я вас люблю! Будьте моей! Моей женой! Моей... ну... музой, что ли... или... трофеем?!
И началось... Продолжительные удары ногами по всему телу.
Топот. Как стадо слонов на паркете. Как футбольная команда отрабатывает пенальти по бесхозному мячу. Удары сыпались на него — в рёбра, в спину, в голову (особенно в голову!), в то место, куда уже били, и в те, куда ещё не успели. Он катился по полу, как брёвнышко с горы, прикрываясь руками, которые уже не слушались. Мысли путались: «Интересно, это любовь?.. Или ремонт?.. Или просто вынос мусора?..»
И вдруг... тишина. Он приоткрыл один уцелевший глаз (второй уже не открывался в принципе). Она стояла над ним. Дышала тяжело. Лицо раскраснелось от усердия. И вдруг... о чудо! На её лице расплылась улыбка! Широкая, искренняя, сияющая!
— Конечно, я согласна! Милый! Дорогой! Как долго, как бесконечно долго я этого ждала! Наконец-то!
Она опустилась рядом с ним на колени, осторожно взяла его расплющенную голову в руки и нежно поцеловала в то место, где предположительно должен был находиться лоб. Он смотрел на неё своим единственным глазом, в котором смешались боль, непонимание, ужас и какая-то запредельная, абсурдная надежда. «Согласна...» — булькало у него внутри. — «Значит, любит... Как говорится, бьёт — значит... ну, вы поняли».
— Счастье! — прохрипел он, выплёвывая зуб. — Счастье… наступило… — И потерял сознание, улыбаясь перекошенным, окровавленным ртом.
Она сидела рядом, гладила его по уцелевшему клочку волос и мечтательно смотрела в будущее. Будущее, где, несомненно, будет ещё много подобных нежных, душевных бесед. Кости, кстати, срастутся. Большинство. Ну, тридцать три из тридцати четырёх — это тоже неплохо. Главное — любовь! А любовь, как известно, движет всё. Начиналась новая эра. Эра любви. Семейная идиллия.