Человек Слова

Он был человеком слова. Так он считал. Твёрдо. Как зуб. С юности раздавал он обещания. Направо. Налево. Вверх. Вниз. Как конфеты. Только конфеты кончаются, а его слова — нет.
«Помогу!» — кричал он.
«Ручаюсь!» — гремел он.
«Завтра!» — обещал он.
«Никогда не подведу!» — клялся он. И для крепости добавлял: «Зуб даю!» И давал. Мысленно. Уверенно. Зуб за словом.
Друзьям помогал. Словом. Коллег поддерживал. Словом. Женщинам клялся в любви вечной. Словом. И зуб давал. Много зубов. Целый рот зубов. В момент клятвы — искренен. Как ребёнок перед пирожным.
Но время. Время шло. Неспешно. Как старый сторож. Обещания копились. Как фантики от съеденных конфет. Как счёта неоплаченные. Дела же стояли. Как мебель в темноте. Недоделанные. Несделанные. Никакие.
Люди смотрели. Видели: слово — одно, дело — другое. Совсем другое. Как левая нога и правая рука. Никогда не встречаются.
Друг звал: «Помоги! Трудная минута!» Человек Слова суетился, бормотал: «Завтра! Зуб даю!» Завтра приходило. Друг ждал. Ждал. Уходил. Разочарованно. Молча. Разворачивался и уходил. В спину ему летело: «Зуб даю, в следующий раз!» Но зуб оставался при Человеке. А друг — нет.
Коллега ждал поддержки. Ждал. Не дождался. Перестал доверять. Стал смотреть сквозь Человека Слова. Как сквозь пустое окно.
Женщины. Ах, женщины! Слушали речи его, сияли. «Вечная любовь!» — гремел он. «Зуб даю!» — сверкал он. А потом смотрели. Ждали. Видели: слова — воздух. Красивый, блестящий, но воздух. И уходили. Одна. Другая. Третья. Уносили свои уши, унесённые пустыми клятвами. Оставляли Человека Слова с его словами. И зубами.
К пятидесяти годам стоял он посреди стены. Стены недоверия. Кирпичи — взгляды отчуждённые. Раствор — вздохи тяжёлые. Сказал он: «Зуб даю!» — стена не дрогнула. Лишь пыль осыпалась. Горькая пыль.
К шестидесяти. Тишина. Гулкая. Друзья — не звонят. Коллеги — исчезли в пенсионных туманах. Женщины — живут. Где-то. Без его слов. И понял он вдруг. Не просто доверие потерял. Нечто внутри. Важное. Как сердце. Или печень. Слова его, некогда громкие, как колокола, теперь — шелест сухих листьев. Пустота.
И зубы. Те самые. Которыми ручался. Которые давал. Начали уходить. Один. Потом другой. Выпадали ночью. Тихо. Как предатели. Оставляли во рту дыры. Чёрные. Как провалы в памяти. Как невыполненные клятвы. Рот — карта опустевшей жизни. Дырка к дырке.
Однажды. Зеркало. Лицо. Волосы — редкие, как обещания сдержанные. Щёки — впалые, как надежды чужие. И вспомнил. Строчки старые. Как гвоздь в мозгу: «Не обещайте деве юной любви вечной на земле». Красиво было. Бессмысленно. А теперь — приговор. Зубной приговор.
Понял. Всю жизнь разбрасывал обещания. Как горох. А теперь ходит по этому гороху босыми ногами души. И платит. Одиночеством. Пустотой рта. Пустотой бытия.
С тех пор. Молчание. Отучился от слов. Заклеил рот изнутри молчанием. Липким. Как смола. Но поздно. Глупо поздно. Люди ушли. Далеко. За горизонт доверия. Зубы ушли. В небытие.
Надеется. Молчание его. Тишина. Станет искуплением. За всё невыполненные «зуб даю». За все пустоты, порождённые словами. Сидит. Молчит. Смотрит в стену. Ждёт. Может, тишина спасёт? А во рту ветер гуляет. Сквозняк обещаний. Эхо. Только эхо.