Последний танец Эсмеральды. Глава 1

Глава 1

Осенью мне исполнилось тридцать девять. И, как выяснилось, это не легенда: кризис среднего возраста действительно существует. На днях я обмолвился на работе, что в последнее время плохо сплю по ночам. И одна беспардонная коллега тут же заявила, что у меня начался мужской климакс. А я, как последний идиот, принялся оправдываться. Сказал, что на меня так действует погода: перепады температуры, вспышки на солнце и красное полнолуние.
Сейчас половина третьего ночи, и, разумеется, я вспомнил именно этот эпизод прожитого дня. Ночью любая мелочь разрастается до внушительных, удушающих размеров. Вот и мой стыд за то нелепое оправдание перед этой дурой вдруг стал невыносимо осязаемым. Хотя, если быть честным, у меня действительно начался мужской климакс. Похоже, скачки гормонов сказываются не только на физическом состоянии. В последнее время я стал тревожным, раздражительным и даже обидчивым, что мне прежде было совершенно несвойственно.
Надо сказать, я никогда не видел смысла обижаться. Я вырос в благополучной семье. У меня не было тирана-отца, алкоголички-матери или придурка-брата. Моя семья состояла преимущественно из воспитанных и тактичных людей. И, несмотря на то что все они были высокообразованными и обеспеченными, в них не было ни чопорности, ни высокомерия. А то в русских сериалах часто показывают заезженную чепуху: будто все богатые - недолюди и сволочи, которые бесконечно задирают нос перед простым рабочим классом. Это неправда. Или же мои родители и их друзья - редкое и счастливое исключение.
Если говорить обо мне, то рассказывать, по большому счёту, нечего. У меня не было психологических травм. В школе у меня были хорошие друзья, такие же появились потом и в университете. Девушки никогда не смеялись надо мной и охотно шли со мной и на лёгкий флирт, и на серьёзные отношения. После университета я устроился в городскую больницу: одну из лучших в Фессалониках. Почти десять лет я проработал там, в травматологическом отделении. Со временем наступает момент, когда можно остановиться, принять достигнутое как предел. Но именно тогда я решил начать всё заново.
Мне было тридцать три, когда я переехал в Германию. Я обосновался в небольшом городке неподалёку от Мюнхена, нашёл скромное, но уютное общежитие, где делил кухню и санузел с двумя приятными соседками. Одна из них была юнная турчанка лет двадцати. Ее я редко видел в общежитии. И даже имени ее не помню. А другая была миниатурная женщина чуть старше меня. Она тоже врач-ортопед. Она как и я бегло говорила по русски, и потому нам не трудно было поладить.
Мне понадобилось примерно три года, чтобы выучить немецкий язык и сдать все необходимые экзамены для получения врачебной апробации. Так, в тридцать шесть лет, я вновь оказался в роли ординатора первого года. Опыт позволял подтвердить квалификацию и сразу занять должность старшего врача. Но мне было важно пройти этот путь полностью, как его проходят немецкие врачи. И вот мне исполнилось тридцать восемь, и я оставался ординатором, не получая права оперировать самостоятельно. Я принимал это. Ведь, по правде говоря, я переехал не ради сохранения прежнего, пусть и значительного, опыта, а ради возможности открыть для себя нечто новое. Потому как моя жизнь была невыносимо скучной. Я как будто даже искал для себя хоть какие-нибудь трудности.
Если бы я сидел перед психологом и пытался сформулировать, какая боль тянется за мной с детства, я бы, вероятно, долго молчал. А потом сказал бы, что в детстве мне очень хотелось пить по ночам, и мама всегда приносила в мою комнату стакан свежей воды. Но однажды она сказала: «Пойди и налей себе сам». И вот тут я бы, наверное, расплакался и спросил: как мне теперь с этим жить? Я всю жизнь думаю о том, что плохого тогда сделал, раз она не принесла мне воду в спальню, как обычно.
Вот такая у меня жизнь. И сейчас, в мои неполные сорок лет, оказывается, мне даже и вспомнить нечего. Только сейчас ко мне понемногу приходит озарение. Или я просто утешаю себя мыслью, будто понял что-то важное в собственной жизни. На самом деле я всё так же глуп. Начну с того, что у меня есть невеста. Мы вместе уже полгода и я всерьез рассматриваю ее как мою будущую жену. Но сейчас мы в ссоре, и, кажется, она решила расстаться. Или просто поиграть со мной, что вполне свойственно таким молодым девушкам, как она. Ей всего тридцать. Впрочем, без ложной скромности скажу: эта разница между нами почти незаметна. Я выгляжу молодо, и никому не приходит в голову, что она настолько младше меня.
Впервые я увидел Сару полгода назад. В тот день меня спустили с третьего этажа на первый: в приёмный покой. Я был тогда ординатором третьего года в ортопедии. Сотрудников, как водится, не хватало, и меня, как самого удобного, отправили туда работать. Хотя кто здесь вообще неудачник? Третий год держать ретракторы и радоваться возможности наложить швы - потеря невелика. Немецкие врачи крайне неохотно уступают операции ординаторам вроде меня. Так что все пять лет мы можем лишь наблюдать, как оперируют старшие хирурги, ассистировать им и изредка удостаиваться чести отщипнуть какой-нибудь остеофит. На этом фоне приёмный покой выглядит не худшим вариантом. По крайней мере, здесь меня реже дёргают на откровенно грязную работу.
— Пойдёмте, я покажу вам ваш кабинет, — сказала Сара, заправляя светло-рыжие волосы за ухо.
Я пошёл за ней, невольно разглядывая её фигуру. Высокая, немного сутулая. Плечи непропорционально широкие и почти девичья узость таза.
— До вас здесь работал доктор Дмитров, — произнесла она, когда мы вошли в кабинет. — Он оставил кое-какие вещи. Вы можете пока располагаться. Я потом пришлю кого-нибудь, чтобы здесь прибрались.
Она продолжала говорить, попутно отодвигая коробки и аккуратно сворачивая бинты в плотные рулоны. Я заметил, что за всё это время она почти ни разу не посмотрела на меня. Это слегка задело. Обычно женщины со мной куда более приветливы.
— Спасибо. Сразу чувствуется гостеприимство, — сказал я, стараясь поймать её взгляд.
— Мы всегда рады новым сотрудникам. Работы у нас много. Доктор Дмитров здесь практически жил.
Дмитрова я знал. Старый болгарин успел изрядно потрепать нервы начальству, прежде чем наконец ушёл на пенсию. Из-за тугоухости он говорил громко и резко, и его тяжёлый немецкий напоминал бесконечную барабанную дробь. Сара между тем продолжала вводить меня в курс дел всё так же, не глядя в мою сторону.
— А где у вас кухня? Вы угостите меня кофе? — спросил я.
И вот он, долгожданный момент. Каре-зелёные глаза наконец поднялись на меня. Она смущённо улыбнулась.
— Конечно, у нас есть кухня. Я вам всё покажу. Сейчас только начало восьмого. Пойдёмте, я налью вам кофе.
Я стараюсь избегать прямых комплиментов и откровенного флирта. Обычно достаточно улыбки и ровного, доброжелательного тона.
Сара улыбнулась, и я заметил, как вспыхнули её веснушки у самого края уха. Она милая. Хотя и не совсем в моём вкусе.
— Вы любите кофе с молоком или без? — спросила она, снова заправляя прядь волос за ухо.
Я не раз встречал девушек, которые в минуты волнения бесконечно поправляют волосы. Хотя при мне вообще-то не часто теряются, но я ко всему отношусь легко. Мои родители красивые люди, и это, увы или к счастью, передалось мне. Приятная внешность иногда помогает, но порой я ловлю себя на лёгких приступах нарциссизма. Не без этого.
- Я пью без молока. Но не утруждайтесь, я сам налью.
— Можете говорить со мной на «ты», доктор…
— Атанасис. Но можно просто Азар.
— Какая у вас интересная фамилия.
Сара всё время старалась отвести взгляд, будто пыталась спрятать лицо. Видимо, она чувствовала, как сильно краснеет. Это так типично для рыжих девушек. Я всегда находил эту черту одновременно милой и неловкой. Когда девушка стоит передо мной, заливаясь краской, трудно делать вид, что между нами происходит самая обычная дружеская беседа.
— Это имя дали мне родители. - Продолжал я тем временем - Фамилия мне не очень нравится, так что имени будет достаточно.
— Ваши родители из Греции?
— Несложно догадаться, правда? А вы, полагаю, из Ирландии.
Сара снова вспыхнула и отвела взгляд. Лицо её светилось улыбкой, хотя она изо всех сил пыталась скрыть симпатию.
— Это из-за рыжих волос? Да, вы правы.
В этот момент дверь на кухню распахнулась. Вошли сразу четыре красивые девушки, и помещение мгновенно наполнилось ароматом женских духов. Они сделали вид, что ведут себя как обычно, но я видел: каждая старалась произвести впечатление по-своему.
Длинноволосая блондинка без умолку рассказывала о выходных, быстро переходя к подробностям своей ненависти к подлым и двуличным людям, в частности, к собственной тёте. Привычный приём - между делом продемонстрировать весь набор своих достоинств, будто незнакомцам вроде меня до этого есть хоть какое-то дело. Девушка с короткой стрижкой и светло-русыми волосами сразу заговорила о работе и о том, как всё приходится тянуть на себе: от других, мол, толку немного. Полная девушка с чуть выдающимся подбородком вела себя подчеркнуто демонстративно: говорила быстро, почти тараторила, смеялась без повода, обнимала подруг. Не осуждаю: возможно, день овуляции. В такие дни некоторые женщины становятся особенно неистовыми. А может, мне просто повезло повстречать именно таких.
Четвёртая показалась мне по-настоящему интересной. Она была заметно старше остальных: серьёзнее, сдержаннее. И не стала делать вид, что не заметила меня.
— Вы доктор Атанасис? Вас прислали сверху? — спросила она.
Фраза меня позабавила.
— Да, прямо сверху, — ответил я, пожимая её тёплую руку с длинными ногтями.
Длинные ногти, как правило, означают одно: скорее администрация, чем медперсонал.
— Мы вам очень рады. Здесь никто не хочет работать, у нас почти всегда завал.
— Зовите меня Азар.
— Очень приятно. Я Милана.
К нам тут же подтянулись остальные.
— Селин, — сказала девушка с короткой стрижкой. — Я старшая медсестра. Если что-то понадобится, обращайтесь.
Такая молодая, и уже старшая медсестра. Судя по спокойной речи и умным глазам, очень толковая эта Селин.
— Добро пожаловать. Я Мири, палатная медсестра, — полненькая девушка протянула мне руку.
Её глаза блестели; было сразу понятно, что в команде она самая младшая.
Наконец подошла блондинка — будто нехотя.
— Я Барби. Работаю в шоковом зале.
Барби? Я едва не поперхнулся.
— В смысле, Барбара, — уточнила она.
Мири тут же повисла у неё на шее и, глупо смеясь, добавила:
— Но её всё равно никто так не называет. Для всех она просто Барби.
Барби закатила глаза, словно это смертельно ей надоело.
— Да, я уже смирилась, — сказала она с натянутой обидой.
Так мы и познакомились. В каждом отделении есть свой костяк, который вводит в курс дела и не даёт чувствовать себя чужим.
Мы ещё немного поболтали кто откуда родом, чья бабушка переехала в Германию в сороковых, и у кого мама еврейских кровей. Потом все надели шапочки и разошлись по своим отделениям.
В курс дела меня вводила Сабрина - моя давняя знакомая. С Сабриной мы познакомились сразу после того, как я мигрировал в Германию. Это она и есть та приятная миниатюрная соседка в общежитии, с которой мы жили душа в душу. В момент нашего знакомства с Сабриной я почти не владел немецким языком, и мы время от времени общались на понятном русском, хотя было видно, что русский для нас не совсем родной. Физическая близость между нами, впрочем, возникла без промедления.
Изучение языка и экзамены заняли почти три года, так что карьеру ортопеда я начал уже в тридцать шесть. Сабрина была на год старше меня и уже давно прошла весь путь ординатора, став полноценным травматологом. Три с половиной года мы жили с Сабриной в одном общежитии: два раза в неделю регулярно занимались сексом, но ночевали каждый в своей комнате. После получения мной апробации Сабрина помогла устроиться в теперешнюю больницу. Поддержала на первых порах, дала хорошую рекомендацию, и я наконец начал заниматься хоть сколько-нибудь врачебной работой. В одной команде мы проработали всего полгода. Потом Сабрина перешла в приёмное отделение и почти одновременно переехала из общежития в свой эффектный пентхаус. На работе мы почти не виделись. Только по вечерам всё так же пару раз в неделю я заходил к ней сбросить напряжение, а затем возвращался к себе. К счастью, её пентхаус находился недалеко.
На работе мы почти не разговаривали. Да и вообще не общались. Только постель. Обычная потребность по пирамиде Маслоу. По крайней мере, так она сказала после нашей первой близости.
Я не могу забыть, как на следующее утро после нашей первой ночи Сабрина легко и буднично прошла мимо меня на остановке. А когда я, как дурак, догнал ее и начал что-то мямлить, она так же просто сказала:
— Ты что теперь женишься на мне из-за вчерашнего?
Я оторопело смерил её взглядом.
— О женитьбе речи и не идёт. Но я думал, что мы…
— Вот и хорошо. И думать много не нужно. Просто заходи вечерком. Это обычная потребность. Мы не виноваты, что так устроены. Правда?
— А… ну конечно, не виноваты… — я заикался, как мальчишка. — Ты что… просто хочешь?.. Ты из тех, кто…
— Да-да-да, — спокойно помогла она. — Я просто хочу. И я именно из тех кто.
Её цинизм меня оттолкнул. Я всегда любил более мягких, нежных женщин. А Сабрина была как бездушная лошадка; сильная, выносливая и совершенно равнодушная. Меня это даже слегка передёрнуло. Я усмехнулся в ответ, чтобы она не подумала, будто поразила меня или как-то выделилась среди других барышень. Таким поведением она меня точно не зацепит.
Как оказалось, она и не собиралась. Боже, как обидно мне стало, когда я это понял. Я продержался целую неделю, а потом, как последний лох, всё равно пошёл к ней снимать напряжение. И так мы живём уже долгое время.
А теперь, спустя два года, нам снова предстоит работать в одной команде. Меня это не пугает. Да и ей, судя по всему, всё равно. Сабрина сухо перечислила мои обязанности, не глядя бросила на стол ключи от моего нового шкафчика и пошла работать дальше. Её равнодушие ко мне было абсолютно искренним и настоящим.
Есть мужчины, настолько склонные к мазохизму, что им нравится, когда женщина их игнорирует и отталкивает. Со мной всё проще: с головой у меня порядок, и доказывать мне никому ничего не нужно. Признаюсь это бывает неприятно, но не вызывает задора расстопить ее или, что еще хуже, добиваться привязанности. Пусть относится как хочет. Главное, чтобы мы продолжали регулярно переходить в горизонтальное положение. По крайней мере до тех пор, пока я не найду подходящую кандидатуру для женитьбы.
О женитьбе я уже начал задумываться. Пора бы. Я не из тех, кто трепетно лелеет свою свободу. Я хочу, как мои родители, полноценную семью с детьми и всем прочим. Там, в оперблоке, все девушки; от врачей до медсестёр - какие-то скунсы. Внешне неприметные. Только хвосты пушат, а сами вонючие стоит им рот открыть. Всё это комплексы. С закомплексованной мадам лучше дела не иметь, иначе она весь мозг превратит в рыбацкую сеть. Так что возможно, даже к лучшему, что меня перевели в приёмное отделение. Я уже приметил тут как минимум пятерых симпатичных девушек, которых вполне можно рассматривать в качестве кандидаток.
Милана, более зрелая и собранная, вполне могла бы соответствовать моим ожиданиям. Селин привлекала тем, что была совсем молодой, но, видно, не по годам умной. Из таких получаются хорошие матери. Она смогла бы родить как минимум двоих здоровых детей. Барби я сразу вычеркнул: такие никогда мне не нравились, с ней всё было бы слишком примитивно. Мири еще малышка. Ей нужен принц и гулянье под одним зонтом. К тому же в ней слишком много эмоций. Мне бы поменьше бабских слез и порывов.
Сара… с ней сложнее. Чувства к ней у меня двоякие. Посмотрим, как сложится моя жизнь в этом отделении. В любом случае я верил, что оказался здесь не случайно. Моя мама ещё в январе сказала, что в новом году меня ждут кардинальные перемены. И что очень вероятно, что я наконец-то встречу женщину моей судьбы. Я, конечно, не верю во всю эту нумерологию. Но мама иногда говорит так убедительно, что я не то чтобы полагаюсь, но просто так из головы это выкинуть не могу. И всё время вспоминаю её предсказания при каждом неожиданном жизненном повороте. Как будто жду, что вот-вот исполнятся её слова.
Первым делом я зашёл в администрацию. Милана протянула мне новый бейджик и внутреннюю рацию.
— Вы будете работать под началом Сабрины, — пояснила Милана. — Если будут вопросы относительно организации, можете обращаться ко мне. А в остальном обращайтесь к Сабрине. Вот здесь, пожалуйста, распишитесь.
Милана пристально смотрела на меня, пока я расписывался.
— Так вы не женаты? — спросила она меня прямо в лоб.
Не то чтобы я этому удивился, но всё же это было слишком неожиданно.
— Пока нет, — ответил я, стараясь не показывать своё замешательство.
— А девушка у вас есть?
Милана смотрела на меня без тени жеманства. Как будто это была обычная деловая беседа. Я на минутку задумался. Она, наверное, Дева по гороскопу.
— А у вас день рождения в сентябре? — спросил я.
— В конце августа, — ответила Милана, и тут же на её лице проскользнула тень улыбки. — Почему вы спросили?
— Моя мама увлекается гороскопами и нумерологией. Да и в церковь тоже ходит. Я сразу подумал, что вы, скорее всего, Дева.
— Так и есть. А вы, стало быть, Стрелец?
— Не совсем. Я родился на стыке Скорпиона и Стрельца. Но я не особо верю во всё это.
— А меня, однако же, сразу определили.
— Вы начали беседу слишком типично для вашего знака.
Милана опустила глаза и улыбнулась. Вот так она выглядела прямо обворожительно.
— Да уж… Я не всегда была такой. Вы мне приглянулись, вот я и начала с ходу. Подумала: почему бы и нет? Если нет, то переживу как-нибудь. В моём возрасте от отказа точно не умирают. А вдруг получится, и я буду очень благодарна себе, что не ходила вокруг да около.
Своей прямолинейностью она очень напомнила мне Сабрину. Только это был очень мягкий её вариант.
— Ну так что, у вас есть девушка?
— Не совсем. Есть кое-кто, но мы не в тех отношениях, чтобы…
Я замялся. Неужели я растерялся? Почему вдруг я так ответил, будто хотел дать ей надежду и вызвать симпатию?
— Хорошо. Буду иметь в виду. Вы можете пока идти.
Я помню, как моя мама говорила, что все женщины-Девы вот так, по-деловому, выстраивают романтические отношения. Нельзя вестись на их мягкую и воздушную внешность. Они дамы очень приземлённые и рациональные. Не буду обобщать, но в данном случае Милана вела себя именно как типичная Дева.
Не скажу, что мне это не по душе. Но всё же это не совсем то, что я ищу. Мне такой рациональности и сухости хватает рядом с Сабриной, с которой у меня вроде как и нет отношений. Я мысленно вычеркнул Милану из своего списка. Пока что не будем её рассматривать.
А вообще, я тут подумал: интересная вещь эти гороскопы. Моя мама ведь не зря в них верит. Может быть, нужно просто попробовать пообщаться с представительницей каждого знака? Будет вообще смешно. Я уже видел что-то подобное в одном комедийном фильме. Полный провал, конечно. Но ради интереса можно попробовать. Почему бы и нет.
Я ловил себя на мысли, что в последнее время начал верить во все бредовые идеи и браться за любой кипиш. Потому что мне было ужасно скучно. И, как я уже сказал, я чувствовал приближение мужского климакса. Мне ужасно не хотелось состариться так и не окунувшись с головой в сумасшедшую любовь.
Может быть, у меня уже начались скачки гормонов, и поэтому я готов на любой переполох. Боюсь, что когда тестостерон в крови снизится, то я уже физически не смогу испытать ту страсть и безумство, которые обычно испытывают все парни ещё в подростковом возрасте.
Я вспоминаю, что в школе, а потом в университете, все мои друзья гуляли до утра с девчонками, а я, как заучка, варил баллистическое желе, накладывал швы на корку мандарина, делал аккуратные лоскутки из банановых шкурок. Я был одержим травматологией и ортопедией. Эта профессия и сейчас приносит мне массу удовлетворения и радости, но всё же я чувствую, что что-то важное упустил в жизни.
— Доктор Азар, в шоковую, — прохрипел женский голос в рации.
Я очнулся от своих мыслей и мигом помчался в шоковый зал.
— Пациентка Линдерберг. Семьдесят шесть лет. Упала с лестницы. Сломала плечевую кость, — с ходу начала докладывать Барби.
Ко мне подошёл анестезиолог Римерк.
— Мы можем ввести её в наркоз, но это будет очень рискованно. Она поела час назад, более того, у неё куча сопутствующих заболеваний. Мы дали ей обезболивающее. Наложите временную повязку, пока мы не решим, как нам поступить.
Я знаю Римерка. Это старший анестезиолог с очень большим опытом. Чаще всего его прогнозы сбываются. Поэтому нам всем было бы невыгодно идти ему наперекор.
— Где Сабрина? — спросил Римерк.
— Она в соседней операционной. Там пациент отрезал себе половину большого пальца электропилой, — отчиталась Барби.
— Долго ещё ей там?
— Пойду посмотрю.
Барби вышла.
— Надо дождаться Сабрину. У неё точно есть выход, — сказал Римерк.
— Какой может быть выход, если она всё равно без наркоза не сможет провести операцию?
Голубые глаза Римерка пристально всмотрелись в меня.
— Вы работаете с Сабриной и не знаете, — усмехнулся он.
Через минут пять в шоковый зал вошла Сабрина. Барби успела на ходу ввести её в курс дела.
— Сабрина, слава Богу! — воскликнул Римерк, расправляя руки для объятий.
— Рада тебя здесь видеть, — сказала она, дружески прижавшись к его плечу.
— Ты сможешь провести межлестничную блокаду так, чтобы можно было оперировать без наркоза?
— Пусть заведут её. Посмотрим.
Сабрина пошла мыть руки. Римерк повернулся ко мне и начал объяснять, как будто я его о чём-то спрашивал:
— Вообще-то проведение блокад - это наша работа, но в нашем отделении все анестезиологи такие деревянные и неповоротливые, что их сложно обучать любому новшеству. Когда Сабрина это поняла, она выпросила у больницы оплатить ей обучение в одной небольшой амбулаторной клинике, где анестезиологи проводили операции преимущественно под локальным обезболиванием. Её не было почти месяц, а когда она вернулась, мы были в восторге от того, как ловко она орудует всеми видами нервных блокад. С того времени два раза в год она регулярно ездит в ту клинику, чтобы продолжать улучшать свои способности. Вот если бы все хирурги были как Сабрина, то мир был бы прекрасен вдвойне. А то ведь в основном хирурги вечно воюют с анестезиологами, считая нашу работу никчёмной. Вот ваша Сабрина вместо вражды выбрала дружбу с нашей специальностью, и теперь она просто незаменима. Я несколько раз пытался учиться у неё. Некоторые блокады я смог перенять, но лестничная и надключичная - для меня уже неподъёмны. Я уже старый для этого.
И чего они все сегодня заладили. Такое чувство, что я попал на бенефис Сабрины.
Пока мы с Римерком болтали, Барби и её помощницы завели бабульку. Уложили её на стол, включили свет и приготовили всё оснащение. Сабрина подошла к голове пациентки. Процедура длилась всего минут пять, а может, и меньше.
Я видел только, как Сабрина водила головкой ультразвука по надключичной ямке, потом предупредила пациентку и аккуратно ввела специальную иглу. Я увидел, как ярко засветилась на экране длинная игла под лучами ультразвука. Сабрина ловко продвигала её внутри тканей, подбираясь к каждому нерву, и давала чёткие указания Барби: когда останавливаться, когда аспирировать, а когда вводить медикамент.
Всё закончилось очень быстро. Как только Сабрина вынула иглу, бабулька открыла глаза и сказала, что уже совсем не чувствует боли.
— Поднимайте её наверх, — приказала Сабрина. — Здесь мы не можем проводить такую операцию. Передавайте привет доктору Швабу.
Римерк отдал ей честь как в армии.
— Надолго ли хватит этой блокады? — спросил я.
— Если введёшь дексаметазон прямо сейчас, то на двенадцать часов точно хватит, — ответила Сабрина, снимая перчатки.
До чего же она выпендрёжная. Разговаривает со мной так свысока. Заносится как будто светило приемного покоя. Только я так подумал, как Римерк похлопал меня по плечу.
— Вы все ей не ровня, — сказал он, ухмыляясь.
— Но и вы тоже, — слетело у меня совсем случайно.
— Согласен, согласен, — убедительно закивал он.
Так гордился, как будто Сабрина была его дочерью.
Я вместе с Римерком сопроводил пациентку в главный оперблок и потом снова спустился вниз.