Последний танец Эсмеральды. Глава 1

Глава 1

Осенью мне исполнилось сорок. И, как выяснилось, это не легенда: кризис среднего возраста действительно существует. На днях я обмолвился на работе, что в последнее время плохо сплю по ночам. И одна беспардонная коллега тут же заявила, что у меня начался мужской климакс. А я, как последний идиот, принялся оправдываться. Сказал, что на меня так действует погода: перепады температуры, вспышки на солнце и красное полнолуние.

Сейчас половина третьего ночи, и, разумеется, я вспомнил именно этот эпизод прожитого дня. Ночью любая мелочь разрастается до внушительных, почти удушающих размеров. Вот и мой стыд за то нелепое оправдание перед этой дурой вдруг стал невыносимо осязаемым. Хотя, если быть честным, у меня действительно начался мужской климакс. Похоже, скачки гормонов сказываются не только на физическом состоянии. В последнее время я стал тревожным, раздражительным и даже обидчивым — что мне прежде было совершенно несвойственно.
Надо сказать, я никогда не видел смысла обижаться. Я вырос в благополучной семье. У меня не было тирана-отца, алкоголички-матери или придурка-брата. Моя семья состояла преимущественно из воспитанных и тактичных людей. И, несмотря на то что все они были высокообразованными и обеспеченными, в них не было ни чопорности, ни высокомерия. А то в русских сериалах часто показывают заезженную чепуху: будто все богатые — недолюди и сволочи, которые бесконечно задирают нос перед простым рабочим классом. Это неправда. Или же мои родители и их друзья — редкое и счастливое исключение.

Если говорить обо мне, то рассказывать, по большому счёту, нечего. У меня не было психологических травм. В школе у меня были хорошие друзья, такие же появились потом и в университете. Девушки никогда не смеялись надо мной и охотно шли со мной и на лёгкий флирт, и на серьёзные отношения. После университета я устроился в городскую больницу — одну из лучших в Фессалониках. Почти десять лет я проработал там, в травматологическом отделении. Со временем наступает момент, когда можно остановиться, принять достигнутое как предел. Но именно тогда я решил начать всё заново.

Мне было тридцать три, когда я переехал в Германию. Я обосновался в небольшом городке неподалёку от Мюнхена, нашёл скромное, но уютное общежитие, где делил кухню и санузел с двумя приятными соседками. Одна из них была юнная турчанка лет двадцати. Ее я редко видел в общежитии. И даже имени ее не помню. А другая была миниатурная женщина чуть старше меня. Она тоже врач-ортопед и несмотря на языковой барьер, мы жили, можно сказать, душа в душу.
Мне понадобилось больше двух лет, чтобы выучить немецкий язык и сдать все необходимые экзамены для получения врачебной апробации. Так, в тридцать шесть лет, я вновь оказался в роли ординатора первого года. Опыт позволял подтвердить квалификацию и сразу занять должность старшего врача. Но мне было важно пройти этот путь полностью — так, как его проходят немецкие врачи. И вот мне исполнилось тридцать восемь, и я оставался ординатором, не получая права оперировать самостоятельно. Я принимал это. Ведь, по правде говоря, я переехал не ради сохранения прежнего, пусть и значительного, опыта, а ради возможности открыть для себя нечто новое. Потому как моя жизнь была невыносимо скучной. Я как будто даже искал для себя хоть какие-нибудь трудности.
Если бы я сидел перед психологом и пытался сформулировать, какая боль тянется за мной с детства, я бы, вероятно, долго молчал. А потом сказал бы, что в детстве мне очень хотелось пить по ночам, и мама всегда приносила в мою комнату стакан свежей воды. Но однажды она сказала: «Пойди и налей себе сам». И вот тут я бы, наверное, расплакался и спросил: как мне теперь с этим жить? Я всю жизнь думаю о том, что плохого тогда сделал, раз она не принесла мне воду в спальню, как обычно.
Вот такая у меня жизнь. И сейчас, когда мне сорок, оказывается, мне даже и вспомнить нечего.

Только сейчас ко мне понемногу приходит озарение. Или я просто утешаю себя мыслью, будто понял что-то важное в собственной жизни. На самом деле я всё так же глуп. И всё же произошло нечто, что вправе называться необычным, — нечто, что вывело меня из привычного и удобного равновесия.

У меня есть невеста. Мы вместе уже год и вскоре должны пожениться. Но сейчас мы в ссоре, и, кажется, она решила расстаться. Или просто поиграть со мной — что вполне свойственно таким молодым девушкам, как она. Ей всего тридцать. Впрочем, без ложной скромности скажу: эта разница между нами почти незаметна. Я выгляжу молодо, и никому не приходит в голову, что она настолько младше меня.
Впервые я увидел Сару два года назад. В тот день меня спустили с третьего этажа на первый — в приёмный покой. Я был тогда ординатором третьего года в ортопедии. Сотрудников, как водится, не хватало, и меня, как самого удобного, отправили туда работать. Хотя кто здесь вообще неудачник? Третий год держать ретракторы и радоваться возможности наложить швы — потеря невелика. Немецкие врачи крайне неохотно уступают операции ординаторам вроде меня. Так что все пять лет мы можем лишь наблюдать, как оперируют старшие хирурги, ассистировать им и изредка удостаиваться чести отщипнуть какой-нибудь остеофит. На этом фоне приёмный покой выглядит не худшим вариантом. По крайней мере, здесь меня реже дёргают на откровенно грязную работу.
— Пойдёмте, я покажу вам ваш кабинет, — сказала Сара, заправляя светло-рыжие волосы за ухо.
Я пошёл за ней, невольно разглядывая её фигуру. Высокая, немного сутулая. Плечи непропорционально широкие и почти девичья узость таза.
— До вас здесь работал доктор Дмитров, — произнесла она, когда мы вошли в кабинет. — Он оставил кое-какие вещи. Вы можете пока располагаться. Я потом пришлю кого-нибудь, чтобы здесь прибрались.
Она продолжала говорить, попутно отодвигая коробки и аккуратно сворачивая бинты в плотные рулоны. Я заметил, что за всё это время она почти ни разу не посмотрела на меня. Это слегка задело. Обычно женщины со мной куда более приветливы.
— Спасибо. Сразу чувствуется гостеприимство, — сказал я, стараясь поймать её взгляд.
— Мы всегда рады новым сотрудникам. Работы у нас много. Доктор Дмитров здесь практически жил.
Дмитрова я знал. Старый болгарин успел изрядно потрепать нервы начальству, прежде чем наконец ушёл на пенсию. Из-за тугоухости он говорил громко и резко, и его тяжёлый немецкий напоминал бесконечную барабанную дробь. Сара между тем продолжала вводить меня в курс дел — всё так же, не глядя в мою сторону.
— А где у вас кухня? Вы угостите меня кофе? — спросил я.
И вот он, долгожданный момент. Каре-зелёные глаза наконец поднялись на меня. Она смущённо улыбнулась.
— Конечно, у нас есть кухня. Я вам всё покажу. Сейчас только начало восьмого. Пойдёмте, я налью вам кофе.
Я стараюсь избегать прямых комплиментов и откровенного флирта. Обычно достаточно улыбки и ровного, доброжелательного тона.
Сара улыбнулась, и я заметил, как вспыхнули её веснушки у самого края уха. Она милая. Хотя и не совсем в моём вкусе.
— Вы любите кофе с молоком или без? — спросила она, снова заправляя прядь волос за ухо.
Я не раз встречал девушек, которые в минуты волнения бесконечно поправляют волосы. При мне они вообще часто теряются — я к этому давно привык. Мои родители красивые люди, и это, увы или к счастью, передалось мне. Приятная внешность иногда помогает, но порой я ловлю себя на лёгких приступах нарциссизма. Не без этого.
- Я пью без молока. Но не утруждайтесь, я сам налью.
— Можете говорить со мной на «ты», доктор…
— Атанасис. Но можно просто Азар.
— Какая у вас интересная фамилия.
Сара всё время старалась отвести взгляд, будто пыталась спрятать лицо. Видимо, она чувствовала, как сильно краснеет. Это так типично для рыжих девушек. Я всегда находил эту черту одновременно милой и неловкой. Когда девушка стоит передо мной, заливаясь краской, трудно делать вид, что между нами происходит самая обычная дружеская беседа.
— Это имя дали мне родители. - Продолжал я тем временем - Фамилия мне не очень нравится, так что имени будет достаточно.
— Ваши родители из Греции?
— Несложно догадаться, правда? А вы, полагаю, из Ирландии.
Сара снова вспыхнула и отвела взгляд. Лицо её светилось улыбкой, хотя она изо всех сил пыталась скрыть симпатию.
— Это из-за рыжих волос? Да, вы правы.
В этот момент дверь на кухню распахнулась. Вошли сразу четыре красивые девушки, и помещение мгновенно наполнилось ароматом женских духов. Они сделали вид, что ведут себя как обычно, но я видел: каждая старалась произвести впечатление — по-своему.
Длинноволосая блондинка без умолку рассказывала о выходных, быстро переходя к подробностям своей ненависти к подлым и двуличным людям — в частности, к собственной тёте. Привычный приём — между делом продемонстрировать весь набор своих достоинств, будто незнакомцам вроде меня до этого есть хоть какое-то дело. Девушка с короткой стрижкой и светло-русыми волосами сразу заговорила о работе и о том, как всё приходится тянуть на себе: от других, мол, толку немного. Полная девушка с чуть выдающимся подбородком вела себя подчеркнуто демонстративно — говорила быстро, почти тараторила, смеялась без повода, обнимала подруг. Не осуждаю: возможно, день овуляции. В такие дни некоторые женщины становятся особенно неистовыми. А может, мне просто повезло повстречать именно таких.
Четвёртая показалась мне по-настоящему интересной. Она была заметно старше остальных — серьёзнее, сдержаннее. И не стала делать вид, что не заметила меня.
— Вы доктор Атанасис? Вас прислали сверху? — спросила она.
Фраза меня позабавила.
— Да, прямо сверху, — ответил я, пожимая её тёплую руку с длинными ногтями.
Длинные ногти, как правило, означают одно: скорее администрация, чем медперсонал.
— Мы вам очень рады. Здесь никто не хочет работать, у нас почти всегда завал.
— Зовите меня Азар.
— Очень приятно. Я Милана.
К нам тут же подтянулись остальные.
— Селин, — сказала девушка с короткой стрижкой. — Я главная медсестра. Если что-то понадобится, обращайтесь.
Такая молодая — и уже старшая медсестра. Судя по спокойной речи и умным глазам, очень толковая эта Селин.
— Добро пожаловать. Я Мири, палатная медсестра, — полненькая девушка протянула мне руку.
Её глаза блестели; было сразу понятно, что в команде она самая младшая.
Наконец подошла блондинка — будто нехотя.
— Я Барби. Работаю в шоковом зале.
Барби? Я едва не поперхнулся.
— В смысле, Барбара, — уточнила она.
Мири тут же повисла у неё на шее и, глупо смеясь, добавила:
— Но её всё равно никто так не называет. Для всех она просто Барби.
Барби закатила глаза, словно это смертельно ей надоело.
— Да, я уже смирилась, — сказала она с натянутой обидой.
Так мы и познакомились. В каждом отделении есть свой костяк — те, кто вводит в курс дела и не даёт чувствовать себя чужим.
Мы ещё немного поболтали — кто откуда родом, чья бабушка переехала в Германию в сороковых, и у кого мама еврейских кровей. Потом все надели шапочки и разошлись по своим отделениям.
В курс дела меня вводила Сабрина — моя давняя знакомая. Мы познакомились сразу после того, как я мигрировал в Германию. Это она и есть та приятная миниатюрная соседка в общежитии, с которой мы жили душа в душу. В момент нашего знакомства с Сабриной я почти не владел немецким языком, и полноценного общения между нами не было. Физическая близость, впрочем, возникла без промедления. Изучение языка и экзамены заняли почти три года, так что карьеру ортопеда я начал уже в тридцать шесть. Сабрина была на год старше меня и уже давно прошла весь путь ординатора, став полноценным травматологом. Три с половиной года мы жили с Сабриной в одном общежитии: три раза в неделю регулярно занимались сексом, но ночевали каждый в своей комнате. После получения мной апробации Сабрина помогла устроиться в теперешнюю больницу. Поддержала на первых порах, дала хорошую рекомендацию — и я наконец начал заниматься хоть сколько-нибудь врачебной работой.
В одной команде мы проработали всего полгода. Потом Сабрина перешла в приёмное отделение и почти одновременно переехала из общежития в свой эффектный пентхаус. На работе мы почти не виделись. Только по вечерам — всё так же три раза в неделю — я заходил к ней сбросить напряжение, а затем возвращался к себе. К счастью, её пентхаус находился недалеко.
На работе мы почти не разговаривали. Да и вообще не общались. Только постель. Обычная потребность — по пирамиде Маслоу. По крайней мере, так она сказала после нашей первой близости.
Я не могу забыть, как на следующее утро после нашей первой ночи Сабрина легко и буднично прошла мимо меня на остановке. А когда я, как дурак, догнал ее и начал что-то мямлить, она так же просто сказала:
— Ты что теперь женишься на мне из-за вчерашнего?
Я оторопело смерил её взглядом.
— О женитьбе речи и не идёт. Но я думал, что мы…
— Вот и хорошо. И думать много не нужно. Просто заходи вечерком. Это обычная потребность. Мы не виноваты, что так устроены. Правда?
— А… ну конечно, не виноваты… — я заикался, как мальчишка. — Ты что… просто хочешь?.. Ты из тех, что…
— Да-да-да, — спокойно помогла она. — Я просто хочу. И я именно из тех. Кстати, месячных у меня не бывает. Матки тоже нет. Так что со мной надёжно стабильно и безопасно.
Её цинизм меня оттолкнул. Я всегда любил более мягких, нежных женщин. А Сабрина была как бездушная лошадка — сильная, выносливая и совершенно равнодушная. Меня это даже слегка передёрнуло. Я усмехнулся в ответ, чтобы она не подумала, будто поразила меня или как-то выделилась среди других барышень. Таким поведением она меня точно не зацепит.
Как оказалось, она и не собиралась.
Боже, как обидно мне стало, когда я это понял. Я продержался целую неделю, а потом, как последний лох, всё равно пошёл к ней — снимать напряжение. И так мы живём уже долгое время.
А теперь, спустя два года, нам снова предстоит работать в одной команде. Меня это не пугает. Да и ей, судя по всему, всё равно. Сабрина сухо перечислила мои обязанности, не глядя бросила на стол ключи от моего нового шкафчика и пошла работать дальше. Её равнодушие ко мне было абсолютно искренним и настоящим.

Есть мужчины, настолько склонные к мазохизму, что им нравится, когда женщина их игнорирует и отталкивает. Со мной всё проще: с головой у меня порядок, и доказывать мне никому ничего не нужно. Признаюсь это бывает неприятно, но не вызывает задора расстопить ее или, что еще хуже, добиваться привязанности. Пусть относится как хочет — главное, чтобы мы продолжали регулярно переходить в горизонтальное положение. По крайней мере до тех пор, пока я не найду подходящую кандидатуру для женитьбы.

О женитьбе я уже начал задумываться. Пора бы. Я не из тех, кто трепетно лелеет свою свободу. Я хочу, как мои родители, полноценную семью — с детьми и всем прочим. Там, в оперблоке, все девушки — от врачей до медсестёр — какие-то скунсы. Внешне неприметные. Только хвосты пушат, а сами вонючие стоит рот им рот открыть. Всё это комплексы. С закомплексованной мадам лучше дела не иметь — иначе она весь мозг превратит в рыбацкую сеть. Так что возможно, даже к лучшему, что меня перевели в приёмное отделение. Я уже приметил тут как минимум пятерых симпатичных девушек, которых вполне можно рассматривать в качестве кандидаток.
Милана, более зрелая и собранная, вполне могла бы соответствовать моим ожиданиям. Селин привлекала тем, что была совсем молодой, но, видно, не по годам умной — из таких получаются хорошие матери. Она смогла бы родить как минимум двоих здоровых детей. Барби я сразу вычеркнул: такие никогда мне не нравились, с ней всё было бы слишком примитивно. Мири еще малышка. Ей нужен принц и гулянье под одним зонтом. К тому же в ней слишком много эмоций. Мне бы поменьше бабских слез и порывов.
Сара… с ней сложнее. Чувства к ней у меня двоякие. Посмотрим, как сложится моя жизнь в этом отделении. В любом случае я верил, что оказался здесь не случайно. Моя мама ещё в январе сказала, что в новом году меня ждут кардинальные перемены. И что очень вероятно, что я наконец-то встречу женщину моей судьбы. Я, конечно, не верю во всю эту нумерологию. Но мама иногда говорит так убедительно, что я не то чтобы полагаюсь, но просто так из головы это выкинуть не могу. И всё время вспоминаю её предсказания при каждом неожиданном жизненном повороте. Как будто жду, что вот-вот исполнятся её слова.
Первым делом я зашёл в администрацию. Милана протянула мне новый бейджик и внутреннюю рацию.
— Вы будете работать под началом Сабрины, — пояснила Милана. — Если будут вопросы относительно организации, можете обращаться ко мне. А в остальном обращайтесь к Сабрине. Вот здесь, пожалуйста, распишитесь.
Милана пристально смотрела на меня, пока я расписывался.
— Так вы не женаты? — спросила она меня прямо в лоб.
Не то чтобы я этому удивился, но всё же это было слишком неожиданно.
— Пока нет, — ответил я, стараясь не показывать своё замешательство.
— А девушка у вас есть?
Милана смотрела на меня без тени жеманства. Как будто это была обычная деловая беседа. Я на минутку задумался. Она, наверное, Дева по гороскопу.
— А у вас день рождения в сентябре? — спросил я.
— В конце августа, — ответила Милана, и тут же на её лице проскользнула тень улыбки. — Почему вы спросили?
— Моя мама увлекается гороскопами и нумерологией. Я сразу подумал, что вы, скорее всего, Дева.
— Так и есть. А вы, стало быть, Стрелец?
— Не совсем. Я родился на стыке Скорпиона и Стрельца. Но я не особо верю во всё это.
— А меня, однако же, сразу определили.
— Вы начали беседу слишком типично для вашего знака.
Милана опустила глаза и улыбнулась. Вот так она выглядела прямо обворожительно.
— Да уж… Я не всегда была такой. Вы мне приглянулись, вот я и начала с ходу. Подумала: почему бы и нет? Если нет — переживу как-нибудь. В моём возрасте от отказа точно не умирают. А вдруг получится — и я буду очень благодарна себе, что не ходила вокруг да около.
Своей прямолинейностью она очень напомнила мне Сабрину. Только это был очень мягкий её вариант.
— Ну так что, у вас есть девушка?
— Не совсем. Есть кое-кто, но мы не в тех отношениях, чтобы…
Я замялся. Неужели я растерялся? Почему вдруг я так ответил, будто хотел дать ей надежду и вызвать симпатию?
— Хорошо. Буду иметь в виду. Вы можете пока идти.
Я помню, как моя мама говорила, что все женщины-Девы вот так, по-деловому, выстраивают романтические отношения. Нельзя вестись на их мягкую и воздушную внешность. Они дамы очень приземлённые и рациональные. Не буду обобщать, но в данном случае Милана вела себя именно как типичная Дева.
Не скажу, что мне это не по душе. Но всё же это не совсем то, что я ищу. Мне такой рациональности и сухости хватает рядом с Сабриной, с которой у меня вроде как и нет отношений. Я мысленно вычеркнул Милану из своего списка. Пока что не будем её рассматривать.
А вообще, я тут подумал: интересная вещь эти гороскопы. Моя мама ведь не зря в них верит. Может быть, нужно просто попробовать пообщаться с представительницей каждого знака? Будет вообще смешно. Я уже видел что-то подобное в одном комедийном фильме. Полный провал, конечно. Но ради интереса можно попробовать. Почему бы и нет.
Я ловил себя на мысли, что в последнее время начал верить во все бредовые идеи и браться за любой кипиш. Потому что мне было ужасно скучно. И, как я уже сказал, я чувствовал приближение мужского климакса. Мне ужасно не хотелось состариться так и не окунувшись с головой в сумасшедшую любовь.
Может быть, у меня уже начались скачки гормонов, и поэтому я готов на любой переполох. Боюсь, что когда тестостерон в крови снизится, то я уже физически не смогу испытать ту страсть и безумство, которые обычно испытывают все парни ещё в подростковом возрасте.
Я вспоминаю, что в школе, а потом в университете, все мои друзья гуляли до утра с девчонками, а я, как заучка, варил баллистическое желе, накладывал швы на корку мандарина, делал аккуратные лоскутки из банановых шкурок. Я был одержим травматологией и ортопедией. Эта профессия и сейчас приносит мне массу удовлетворения и радости, но всё же я чувствую, что что-то важное упустил в жизни.
— Доктор Азар, в шоковую, — прохрипел женский голос в рации.
Я очнулся от своих мыслей и мигом помчался в шоковый зал.
— Пациентка Линдерберг. Семьдесят шесть лет. Упала с лестницы. Сломала плечевую кость, — с ходу начала докладывать Барби.
Ко мне подошёл анестезиолог Римерк.
— Мы можем ввести её в наркоз, но это будет очень рискованно. Она поела час назад, более того, у неё куча сопутствующих заболеваний. Мы дали ей обезболивающее. Наложите временную повязку, пока мы не решим, как нам поступить.
Я знаю Римерка. Это старший анестезиолог с очень большим опытом. Чаще всего его прогнозы сбываются. Поэтому нам всем было бы невыгодно идти ему наперекор.
— Где Сабрина? — спросил Римерк.
— Она в соседней операционной. Там пациент отрезал себе половину большого пальца электропилой, — отчиталась Барби.
— Долго ещё ей там?
— Пойду посмотрю.
Барби вышла.
— Надо дождаться Сабрину. У неё точно есть выход, — сказал Римерк.
— Какой может быть выход, если она всё равно без наркоза не сможет провести операцию?
Голубые глаза Римерка так пристально всмотрелись в меня, будто он пытался угадать, кто перед ним стоит.
— Вы работаете с Сабриной и не знаете, — усмехнулся он.
Через минут пять в шоковый зал вошла Сабрина. Барби успела на ходу ввести её в курс дела.
— Сабрина, слава Богу! — воскликнул Римерк, расправляя руки для объятий.
— Рада тебя здесь видеть, — сказала она, дружески прижавшись к его плечу.
— Ты сможешь провести межлестничную блокаду так, чтобы можно было оперировать без наркоза?
— Пусть заведут её. Посмотрим.
Сабрина пошла мыть руки. Римерк повернулся ко мне и начал объяснять, как будто я его о чём-то спрашивал:
— Вообще-то проведение блокад — это наша работа, но в нашем отделении все анестезиологи такие деревянные и неповоротливые, что их сложно обучать любому новшеству. Когда Сабрина это поняла, она выпросила у больницы оплатить ей обучение в одной небольшой амбулаторной клинике, где анестезиологи проводили операции преимущественно под локальным обезболиванием. Её не было почти месяц, а когда она вернулась, мы были в восторге от того, как ловко она орудует всеми видами нервных блокад.
С того времени два раза в год она регулярно ездит в ту клинику, чтобы продолжать улучшать свои способности. Вот если бы все хирурги были как Сабрина, то мир был бы прекрасен вдвойне. А то ведь в основном хирурги вечно воюют с анестезиологами, считая нашу работу никчёмной. Вот ваша Сабрина вместо вражды выбрала дружбу с нашей специальностью, и теперь она просто незаменима. Я несколько раз пытался учиться у неё. Некоторые блокады я смог перенять, но лестничная и надключичная — для меня уже неподъёмны. Я уже старый для этого.
И чего они все сегодня заладили. Такое чувство, что я попал на бенефис Сабрины.
Пока мы с Римерком болтали, Барби и её помощницы завели бабульку. Уложили её на стол, включили свет и приготовили всё оснащение. Сабрина подошла к голове пациентки. Процедура длилась всего минут пять, а может, и меньше.
Я видел только, как Сабрина водила головкой ультразвука по надключичной ямке, потом предупредила пациентку и аккуратно ввела специальную иглу. Я увидел, как ярко засветилась на экране длинная игла под лучами ультразвука. Сабрина ловко продвигала её внутри тканей, подбираясь к каждому нерву, и давала чёткие указания Барби: когда останавливаться, когда аспирировать, а когда вводить медикамент.
Всё закончилось очень быстро. Как только Сабрина вынула иглу, бабулька открыла глаза и сказала, что уже совсем не чувствует боли.
— Поднимайте её наверх, — приказала Сабрина. — Здесь мы не можем проводить такую операции. Передавайте привет доктору Швабу.
Римерк отдал ей честь как в армии.
— Надолго ли хватит этой блокады? — спросил я.
— Если введёшь дексаметазон прямо сейчас, то на двенадцать часов точно хватит, — ответила Сабрина, снимая перчатки.
До чего же она выпендрёжная. Разговаривает со мной так свысока. Только я так подумал, как Римерк похлопал меня по плечу.
— Вы все ей не ровня, — сказал он, ухмыляясь.
— Но и вы тоже, — слетело у меня совсем случайно.
— Согласен, согласен, — убедительно закивал он.
Так гордился, как будто Сабрина была его дочерью.
Я вместе с Римерком сопроводил пациентку в главный оперблок и потом снова спустился вниз.