Ничто

Крик
3

Город, в который я попал, был словно вырезан из серого камня, пропитанного дождём и отчаянием. Улицы, узкие и извилистые, как кишечник, вели в никуда. Каждый переулок, каждый дом, каждый фонарь — всё это казалось частью огромного механизма, который работал против меня. Как Генрих Миллер в Париже, так и я брожу по улицам этого прогнившего города, с мыслями, которые крутятся вокруг еды и женщин. Но в отличие от Миллера, я не пишу романов, не ищу вдохновения в кафе и борделях. Я просто существую, как тень, как призрак, который не может найти себе места в этом мире.
Когда я впервые приехал сюда, мне казалось, что этот город был построен специально для меня. Его шум, его суета, его бесконечные возможности — всё это манило, как обещание новой жизни. Но чем дольше я здесь жил, тем больше понимал, что ошибался. Город не принял меня. Он не хотел меня. Я был для него чужим, лишним, ненужным. Он просто позволил мне раствориться в своей серой, холодной массе, как капля воды в океане.
Когда-то у меня была работа, дом, семья. Но всё это превратилось в пыль, развеянную ветром времени. Теперь я брожу по улицам, которые кажутся бесконечными, как лабиринт без выхода. Под ногами — мокрый асфальт, над головой — низкое, свинцовое небо. За спиной — ни гроша, ни прошлого. Впереди — ни будущего, ни надежды. Только голод. Только холод. Только пустота. Я есмь пустота. Пустотой родился, пустотой проживу и пустотой умру. Я есмь Ничто.
Четвёртые сутки без пищи. Четвёртые сутки без нормального сна. Последние деньги закончились неделю назад, а попрошайничать ещё не хватает духу. И, надеюсь, не хватит никогда. Голод — это странное чувство. Сначала он сводит желудок в узел, потом заполняет все мысли, вытесняя всё остальное. Еда становится единственной целью, единственным смыслом. И тогда начинаешь замечать то, чего раньше не видел. Запахи из кафе, крошки хлеба на тротуаре, мусорные баки, полные объедков. Но даже это кажется недосягаемым. Всё остальное — сон, иллюзия.
Пять дней назад произошёл забавный случай. Забавный? Наверное, нет. Скорее, абсурдный. Но он позволил мне посмеяться над жизнью, хотя бы на мгновение. Я шёл по одной из узких улочек, где дома стоят так близко друг к другу, что кажется, будто они шепчутся за твоей спиной. Мысли о еде заполнили меня настолько, что я почти не замечал окружающего мира. И тут, словно по воле какого-то высшего абсурда, передо мной появилась собака. Обычная дворняга, ничем не отличающаяся от сотен других, которые бродят по городу. Но в её пасти было что-то, что сразу привлекло моё внимание. Большое кольцо «краковской» колбасы свисало из её зубов, хвостиками касаясь земли.
Собака смотрела на меня с настороженностью, но без страха. Видимо, она тоже была голодна и не хотела расставаться с добычей. Её ошибка заключалась в том, что она не решилась съесть колбасу сразу, как нашла её. Возможно, она украла её у какого-то торговца. Но теперь это не имело значения. Важно то, что в тот момент я понял: это мой шанс. Я не думал о морали, о том, что отбирать еду у собаки — низко. Голод стирает все принципы, оставляя только инстинкты.
Борьба была короткой, но жестокой. Собака рычала, я кричал. Мы оба боролись за то, что стало для нас смыслом жизни в этот момент. В конце концов, я вырвал колбасу из её пасти. Собака отскочила, скуля, но не убежала. Она смотрела на меня, как будто ждала, что я поделюсь. И я поделился. Жадность и жестокость ещё не завладели мной полностью, поэтому я не смог оставить её ни с чем. Колбаса была честно разделена на три части. Одну отдал собаке, вторую себе, а третью спрятал в карман — на чёрный день. Собака, получив свою долю, посмотрела на меня с удивлением, словно не понимая, почему я поделился. Потом она убежала, оставив меня наедине с моей добычей.
Колбаса была съедена в тот же день. Голод вернулся, как всегда. Но осталась история — история о собаке и колбасе, которая теперь живет во мне, как единственное доказательство того, что я ещё способен на что-то, кроме страдания. Эта история стала для меня чем-то вроде притчи, аллегории жизни. Мы все — как та собака: бредём по улицам с чем-то ценным в зубах, но не решаемся насладиться этим сразу. А когда решаемся, оказывается, что кто-то уже готов отобрать это у нас.

Что касается собаки — вспомнил недавно увиденную миниатюру.
По тёплому от солнца тротуару шли две молодые вьетнамки. Их тела были воплощением всей красоты и таинственности Азии. Каждый их шаг, каждый жест был наполнен грацией, которая заставляла кровь пульсировать быстрее. Блеск их форм, высеченных из мрамора древним мастером, становился центром вселенной. За сотню метров вокруг них воздух наполнялся едва уловимым ароматом океана и пустыни, тоски и покоя. Каждый мужчина, оказавшийся в этом радиусе, начинал глубоко дышать, не понимая, откуда взялся этот запах. Каждый из них чувствовал, как пробуждаются первобытные инстинкты: желание обладать, защищать, доминировать. Желание выжить, иметь свою территорию, еду, сон, секс — всё смешалось в невыносимую боль, которая сжимала их сердца и заставляла забыть обо всём остальном.
Мужчины, которые выпадали из этого радиуса забытья, вдруг о чём-то вспоминали. Их лица становились беспокойными, и они ускоряли шаг, исчезая из поля зрения, стараясь поскорее вернуться к своей обычной жизни. Но две восточные девушки, эти символы вечной жизни, ничего не замечали. Они продолжали плыть над тротуаром, словно две нимфы, несущие с собой ветер перемен и желаний.
Все, кто проходил мимо, не могли оторвать взгляд от этих ангелов любви. Женщины с завистью рассматривали их тела, примеряя их на себя и посылая проклятья на всё, чего у них нет и никогда не будет. Мужчины на мгновения теряли рассудок. Их губы сохли и трескались на ветру, в головах рождались эротические сцены, и всё вокруг расплывалось в тумане желаний. Но девушки проходили мимо, даже не подавая виду, что замечают что-то вокруг. И чем дальше удалялись их спины, тем тише становилась музыка желаний, мечты тускнели, а желания прятались в потаённые уголки сознания, чтобы снова явиться во сне.
Единственное, что привлекло их внимание за всё время, — это пробегающая мимо собака. Дворняга была упитанной, и это вызвало неподдельный восторг у обеих девушек. Они переглянулись, многозначительно кивнули друг другу, как знатоки, толи в «кабелях», толи в кулинарии. И ещё долго они смотрели на убегающую собаку, пока та не скрылась за углом дома, который не забыла пометить.

Теперь я снова брожу по улицам. Город не изменился. Он всё такой же серый, холодный и безразличный. Но я изменился. Я больше не жду, что он примет меня. Я знаю, что я — Ничто. И, возможно, в этом есть своя свобода. Когда ты — Ничто, тебе нечего терять. Ты можешь бродить по улицам, наблюдать за людьми, смеяться над абсурдом жизни. Ты можешь делиться колбасой с собакой, даже если сам голодаешь. Потому что, в конце концов, все мы — просто пыль, которая однажды исчезнет без следа.
А пока я иду. Куда? Не знаю. Зачем? Тоже не знаю. Но я иду. Потому что это всё, что мне остаётся. Идти. Дышать. Существовать. Быть Ничем.