Чучуна и охотник

ЧУЧУНА




 Глава первая: След в снегу

Солнце висело низко над горизонтом, словно примороженное к небесному своду, и свет его был тусклым, словно просвечивал сквозь толщу матового стекла. Три месяца длилась в этих краях зима, и ещё столько же предстояло терпеть её лютый дых до той поры, когда наконец-то пригреет весеннее солнце и тронутся снега. Но сейчас, в разгар января, мороз стоял такой, что деревья потрескивали от стужи, а снег скрипел под ногами, словно песок на берегу моря — сухой, звонкий, нестерпимо белый под слепящим небом.

Тайга стояла древняя и величественная. Лиственницы уходили ввысь, теряя вершины в зимнем мареве, а между ними, в просветах, где ветер сдул снег с замёрзших ветвей, чернела голая кора, испещрённая трещинами, как лицо древнего старца. Воздух был неподвижен и чист — ни единого облачка, ни единого дуновения. Только изредка где-то вдалеке падал ком снега с перегруженной ветки, и тогда тишину прорезал глухой, приглушённый звук, похожий на выдох уснувшего великана.

Семён шёл уже третий час, не останавливаясь. На ногах его были торбаса — мягкие сапоги, сшитые из камуса, меховой части оленьих лап, — подбитые шерстью наружу, так что скользили они бесшумно по насту, не оставляя почти следов. Лыжи, которые он нёс за спиной, были широкими и приземистыми, какими пользовались здешние охотники испокон веков: деревянные, длиной в три с половиной аршина, скользящая поверхность которых обклеена камусом — шерсть направлена назад, чтобы не соскальзывать назад и не скрипеть при ходьбе. На плече висело ружьё — старая берданка, отцовское ружьё, полученное ещё от деда, который в своё время выменял его у русских промышленников на тридцать собольих шкурок. Длинное, тяжёлое, но верное оружие, стрелявшее метко и не забивавшееся от мороза, как случалось с более современными ружьями.

Семёну было сорок пять лет — возраст, когда мужчина в этих краях уже не юноша, но ещё не старик. Лицо его было обветрено и изборождено глубокими морщинами, словно древесная кора, а глаза, тёмные и внимательные, смотрели на мир настороженно, привычно выискивая следы зверей в каждой тени. Он был из тех людей, для которых тайга была домом, второй кожей, продолжением плоти. Он знал каждый её запах — смолу лиственницы, горьковатый дымок далёкого костра, тонкий аромат кедровых орехов под снегом. Он слышал каждый её звук — как потрескивает замёрзшая ветка, как шуршит под настом мышь, как где-то вдалеке токует глухарь, радуясь солнечному дню.

Сегодняшний день выдался удачным. На рассвете он нашёл свежий след сохатого — лося, прошедшего ночью по лесной дороге, ведущей к зарослям ивняка, где звери обычно кормились в оттепели. Семён выследил его, подобрался на выстрел и положил одним метким выстрелом, в грудь, в самое сердце. Мясо он разделал прямо на месте, уложил в заплечный мешок — понягу, — оставив туши на поживу воронам и росомахам, которые обязательно найдут добычу к утру. Теперь он возвращался домой, в свою зимовью — небольшой балаган, стоявший в глухом распадке, в трёх днях ходьбы от ближайшего стойбища.

Только он перешёл через невысокий холм, поросший кедрачом, как что-то изменилось. Сначала Семён не понял, что именно — просто почувствовал, что лес вокруг словно замер. Перестали чирикать синицы. Прекратился дальний стук дятла. Даже ветер, до того незаметный, стих окончательно, и в наступившей тишине охотник явственно услышал собственное дыхание — хриплое, учащённое после долгого хода.

А потом он услышал другой звук.

Это был не треск ветки, не шорох зверя. Это был звук бега — тяжёлого, стремительного, мощного. Что-то приближалось к нему сбоку, из-за деревьев, на огромной скорости. Семён успел только повернуть голову — и мелькнула тень. Не зверь. Чтобы бежать так быстро, нужно быть либо конём, либо... но никакой конь не пробежал бы между стволами лиственниц с такой ловкостью, не отклоняясь, не сбивая ветвей. Существо неслось низко к земле, почти касаясь снега, и двигалось оно против ветра — потому что Семён не учуял его запаха.

Он вскинул ружьё, но не успел выстрелять. Тень пронеслась мимо — он успел только мельком увидеть что-то серо-бурое, покрытое шерстью, с длинными руками и согнутой спиной — и исчезла за стволами деревьев, словно растворилась в зимнем воздухе. А потом наступила тишина, ещё более глубокая, чем прежде.

Семён стоял неподвижно, прицеливаясь в пустоту между деревьями. Сердце его колотилось в груди, словно молот, и горячая волна страха поднималась от желудка к горлу. Он был охотником тридцать лет — видел медведей, волков, росомах, — но никогда ещё не испытывал такого первобытного ужаса, который скручивал внутренности ледяной рукой.

Прошла минута. Другая. Тишина стояла неестественная, гробовая.

Охотник опустил ружьё и опустился на колени. Под ним, под снегом, лежал след — глубокий, отпечатанный в насте. Семён разгрёб снег вокруг и замер.

След был человеческим. Нет, не совсем — слишком узкий, слишком длинный, с растопыренными пальцами, похожими на корни старого дерева. И главное — это был след босой ноги. Ни один человек в этих краях не ходил босиком в такой мороз, когда даже собаки отмораживали лапы на лету. Да и откуда здесь человеку взяться — до ближайшего стойбища сто верст, и никто из местных не пошёл бы в тайгу без лыж и без обуви.

Семён поднял голову и осмотрелся. Вокруг, насколько хватало глаз, стоял лес — тёмный, молчаливый, непроницаемый. И в этом лесу сейчас было что-то ещё. Кто-то ещё.

Он видел такие следы прежде. Старики в стойбище рассказывали о них — о чучуна, о худом духе, о существе, которое живёт в глухой тайге между миром людей и миром зверей. Говорили, что чучуна питается мясом, что бросает камни с нечеловеческой силой, что может переломить спину медведю одним ударом. Говорили, что встретить его — плохая примета, что он не убивает сразу, а следит, выжидает, подбирается ближе.

Семён вскочил на ноги и принялся торопливо заряжать ружьё. Пальцы его дрожали, и это злило его — он был не из тех, кто боится, не из тех, кто теряет самообладание. Но страх был сильнее воли, страх был древним, сидящим в самой крови, доставшимся от предков, которые знали, что есть в тайге вещи, с которыми не совладать железом и огнём.

Он снова посмотрел на след. Потом — туда, где исчезла тень. И принял решение.

Бежать. Немедленно бежать.

Он развернулся и зашагал прочь — быстро, но не бегом, потому что бег только привлечёт внимание. Шаг за шагом, лыжи уже на ногах, ружьё наготове. Солнце висело всё так же низко, но теперь его свет казался холоднее, а тени между деревьями — гуще. Каждый куст, каждый пень, каждый упавший ствол — за любым из них могло скрываться существо, которое только что пробежало мимо него с невозможной скоростью.

Семён шёл до самого вечера, не останавливаясь. Когда солнце село и над тайгой опустились сумерки, он развёл костёр — маленький, едва тлеющий, только чтобы согреть руки и не замерзнуть до утра. Но сон не шёл. Всю ночь он сидел, вглядываясь в темноту между деревьями, и ему казалось, что он слышит где-то вдалеке странный звук — то ли плач, то ли смех, то ли вой ветра в пустой избе.

На рассвете, когда небо начало светлеть, Семён двинулся дальше. До его зимовьи оставалось ещё полдня ходу. Он шёл быстро, почти бежал, и только один раз — на узкой тропе между двумя скалами — он заметил на снегу ещё один след. След, идущий параллельно его собственному.

Существо шло за ним всю ночь.

Не останавливаясь, не переводя дыхания, Семён бросился вперёд, и тайга вокруг него расступалась, пропуская беглеца, и деревья смыкались за его спиной, словно желая спрятать его от того, что следовало за ним по пятам.

А где-то в глубине леса, в тени вековых лиственниц, два огонька — маленькие, жёлтые, немигающие — смотрели ему вслед и медленно приближались.



Глава вторая: Знаки

Солнце поднялось выше, но свет его был по-прежнему беден и холоден, будто вылит из жести. Семён шёл, почти не чувствуя ног под собой. Страх, острый и жгучий, как спирт на ране, сменился глухим, привычным напряжением — тем состоянием, в котором он мог находиться часами, днями, пока шла охота или пока он сам был добычей. Тело помнило этот ритм: короткий вдох, длинный выдох, шаг, ещё шаг. Не думать. Чувствовать. Видеть.

Он не пытался скрыть свой след — это было бесполезно. Вместо этого он шёл там, где снег был твёрдым, где ветер уже сдул верхний пушистый слой, оставив голый, звонкий наст. Его лыжи оставляли на нём чёткие, царапающие полосы, как нож на льду. Он стал метить свой путь — нечаянно, а потом уже нарочно: ломал сухую ветку на высоте плеча, сбивал снежную шапку с валуна, оставлял на стволе лиственницы три коротких зарубки топором. Не для того, чтобы найти дорогу обратно — он и так шёл к зимовью. А для того, чтобы знать, не сбился ли с пути. И чтобы увидеть, повторяет ли оно эти метки.

К полудню он вышел к знакомому ручью, замёрзшему молочно-белой, бугристой лентой. Здесь он обычно останавливался попить и перевести дух. Сейчас он остановился в десяти шагах от берега, осматриваясь. Лес был тих. Только под тонким льдом скучно журчала вода.

И тут он увидел первого зайца.

Точнее, то, что от него осталось. Он лежал на чистом, нетронутом снегу у самой кромки ручья, аккуратно, будто положен на ладонь. Шкурка была снята одним куском, мастерски, так, как не смог бы даже опытный промысловик — без разрезов, без лишних дыр. Мясо было свежим, почти парным, и его не тронули. Ни одна птица, ни один зверь не осмелился подойти. Рядом, на снегу, отпечатался тот самый след — узкий, босой, с растопыренными пальцами.

Семён обошёл тушу, не приближаясь. Его ум, заточенный годами выживания, лихорадочно работал. Приманка? Но зачем заманивать того, кто и так на крючке, за кем и так идут по пятам? Подарок? Бессмыслица. От кого? От того, чей образ в легендах был образом ночного кошмара, пожирателя плоти и ломателя костей.

Он присел на корточки, всё ещё держа берданку наготове. И тут он разглядел вторую деталь. В пяти шагах от зайца, у самого обрывистого берега ручья, на замшелом валуне рос лишайник — ягель, тот самый, который в этих краях называли «оленьим мхом» и заваривали при лихорадке и болях в животе. Камень был чист от снега, будто его специально обмели. А на снегу перед ним — опять тот след. Но на этот раз он был глубже, с явным упором на пятку, как будто существо долго стояло здесь, наклонившись.

«Еда… и лекарство», — мелькнуло в голове у Семёна. Мысль была настолько чужда, настолько не вязалась с трясущимся от ужаса нутром, что он отогнал её, как назойливую мошкару. Совпадение. Странная игра случая. Зверь убил зайца, а потом отвлёкся на что-то у ручья.

Но охотник в нём уже проснулся. Страх отступил на второй план, уступив место жгучему, неукротимому любопытству. Он встал и, не притронувшись ни к зайцу, ни к лишайнику, пересёк ручей по льду. На другом берегу он оглянулся. Заяц лежал белым пятном на белом снегу. Знак.

Он шёл дальше, и теперь его глаза выискивали не только угрозу, но и… послания. Лес перестал быть однородной стеной ужаса. Он стал текстом. И Семён, неграмотный в обычных книгах, начал медленно, буква за буквой, читать эту ледяную книгу.

Он увидел волчью шерсть, зацепившуюся за кору молодой сосны — клочья тёмного, зимнего меха. Ниже, у корней, снег был взрыт, утоптан, испещрён множеством следов — волчьих. Здесь была драка. Неподалёку он нашёл след своего преследователя — он шёл прямо через это место, не сворачивая. И волчьи следы вокруг него расступались, образуя полукруг, будто стая не решилась приблизиться.

Потом он наткнулся на другие следы. Не волчьи и не её. Они были меньше, похожи на собачьи, но с непривычно длинными когтями. И они были… неровными. Зверь, который их оставил, шатался, шаркал, падал на колени. Семён присмотрелся: между отпечатками лап иногда виднелись тёмные, замерзшие брызги. Кровь? Или что-то ещё?

Весь этот день шёл под знаком чтения. Страх не ушёл, но он оделся в кожу профессионального азарта. Семён чувствовал себя так, будто впервые попал в незнакомый, гигантский угол тайги, где все правила были иными. Где охотник вёл добычу, а добыча вела охотника.

К вечеру, когда синие сумерки начали литься из-под деревьев, он решился. Он остановился на небольшой поляне, окружённой молодыми елями. Развёл костёр побольше — не для тепла, а для света. Яркие языки пламени заплясали, отбрасывая на стволы прыгающие тени, похожие на тех, что преследовали его всю ночь.

Он достал из понеги кусок лосиной печени, зажарил на пруте. Ел медленно, прислушиваясь. Лес вокруг костра был чёрным, живым провалом. И в этой черноте ему снова почудилось движение. Не стремительный бросок, а медленное, осторожное смещение тени среди теней.

Семён допил чай из котелка, вылил остатки на снег, где они с шипением прожгли дырку. Потом он порылся в кармане своей старой телогрейки. Нашёл то, что искал: пуговицу от парадного мундира, давно сгнившего, — латунную, с ушком. Пуговицу, которую он когда-то нашёл на заброшенной стоянке и носил как талисман.

Он поглядел на неё, затем — в темноту, туда, где, как ему казалось, стояло молчаливое внимание.
— Ладно, — хрипло сказал он, и голос его прозвучал неестественно громко в зимней тишине. — Играем в молчанку.

Он подбросил пуговицу. Она сверкнула в огне на мгновение и исчезла в снегу в двух шагах от кромки света.

Утром, едва рассвело, он первым делом посмотрел на то место.
Пуговицы там не было.
Зато снег был утоптан. Большой, босой след подошёл прямо к самому месту падения, развернулся и ушёл обратно в чащу. А рядом с ним, чуть в стороне, отпечаталась ровная, маленькая ямка — как будто от того, что с высоты упал маленький, тяжёлый круглый предмет.

И его подняли.

Семён выпрямился. Воздух обжёг лёгкие морозом, но внутри у него что-то дрогнуло и потеплело. Это был не страх. Это было начало понимания. Начало диалога.

Он взвалил понегу на плечо, поправил ружьё и твёрдо ступил на лыжню, ведущую вглубь леса. Он уже не бежал. Он шёл по следу.





Глава третья: Испытание

Два дня Семён шёл по тонкой нити следа. Теперь это стало его единственной целью — не бегство, не охота, а следование за тем, кто вёл его с таким упрямым, почти навязчивым постоянством. Лес менялся. Редкие лиственницы сменились густой, почти непроходимой чащей елей и пихт, ветви которых, отяжелевшие от снега, образовывали низкие, давящие своды. Свет сюда проникал скудно, зеленоватыми пятнами, и казалось, будто он идёт по дну глубокого, замерзшего моря.

Страх притупился, превратился в постоянный, низкочастотный гул на задворках сознания. Его место заняло другое чувство — сосредоточенное, почти математическое внимание следопыта, пытающегося разгадать логику в поведении неведомого зверя. Чучуна (он уже внутренне называл её так, без кавычек, как факт) не пыталась напасть. Она не скрывалась — её следы были ясными, намеренными. Она вела. Но куда? И главное — зачем?

На второй день он снова нашёл «подарок» — на этот раз это была горсть кедровых орехов, аккуратно сложенная в углубление коряги. И снова лекарственный мох, на этот раз приложенный к стволу, где проступала смола. Семён взял орехи — голод был сильнее подозрений — и разжевал их, стоя спиной к огромному кедру. Он чувствовал на себе взгляд. Не враждебный. Наблюдающий.

Именно эта поглощённость чтением знаков и сыграла с ним злую шутку.

Он шёл по, казалось бы, надёжному снежному насту над небольшим лесным ручьём, заваленным буреломом. Стволы упавших деревьев, переплетённые, как кости великана, создавали причудливый лабиринт. Семён, высматривая очередной след на коре, не заметил, как край наста под его лыжей внезапно обвалился.

Раздался глухой, влажный хруст. И он провалился.

Не в воду — ручей здесь был неглубок и промёрз почти до дна. Он провалился в ловушку из переплетённых ветвей, снега и хрупкого льда. Его левая лыжа с яростным скрежетом застряла между двумя бревнами, нога дернулась в колене с болезненной силой. Он упал вперёд, ударившись грудью о скользкий ствол, и почувствовал, как холодная снежная пыль осыпалась за воротник.

Первой реакцией была ярость. На себя. На свою невнимательность. Он попытался выдернуть ногу — тщетно. Лыжа была зажата намертво. Он потянулся к топору за поясом — и замер. Движение впереди.

Из-за завесы свисающих с бурелома снежных гирлянд появилась Она.

Она не мчалась с прежней неистовой скоростью. Она вышла медленно, осторожно, ступая по стволам с невероятной для её размера лёгкостью. Сейчас, в сером свете под пологом леса, Семён увидел её впервые ясно.

Она была высотой с самого высокого мужчину из его стойбища, но шире в плечах, с мощной, согнутой спиной. Длинные руки, почти до колен, заканчивались ладонями с толстыми, цепкими пальцами. Всё тело было покрыто густой, свалявшейся шерстью цвета промокшей земли и пожухлой хвои. Но не это поразило его. Поразило лицо. Оно было плоским, с тяжёлым лбом и широкими скулами, но глаза… Глаза были почти человеческими. Большими, тёмно-янтарными, и в них не было звериной злобы. Было выражение напряжённой, почти болезненной сосредоточенности.

Она остановилась в трёх метрах от него, не спуская с него взгляда. Дышала ровно, пар клубился из широких ноздрей. Семён застыл, рука замерла на топорище. Инстинкт кричал: «Чудовище! Угроза!». Но что-то ещё, более глубинное, видело в её позе не готовность к прыжку, а… оценку ситуации.

Она издала звук. Не рык, не вой. Низкое, гортанное квохтанье, словно ворчание встревоженной медведицы, но с оттенком чего-то иного, почти вопросительного.

Потом Она двинулась. Не на него. К огромному, подгнившему суку, который, как ключ, запирал всю конструкцию бурелома, не давая ему пошевелиться. Она обхватила его руками, упёрлась мощными ногами и начала тянуть.

Мышцы на её спине и плечах вздулись под шерстью, как канаты. Древесина с противным скрипом поддалась, затем с громким хрустом переломилась. Вся масса бурелома дрогнула и осела. Давление на лыжу ослабло.

Семён, онемев от изумления, мгновенно выдернул ногу. Боль пронзила колено, но нога была цела. Он отполз на безопасное расстояние, хватаясь за берданку.

Чучуна отпустила сломанный сук. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на него. В её взгляде не было триумфа, не было ожидания благодарности. Была усталость. И та же настойчивая, неотступная требовательность, которую он уловил в самом начале. «Иди. Следуй. Мы не закончили».

Она повернулась и, не оглядываясь, медленно зашагала прочь, легко перепрыгивая с бревна на бревно.

Семён поднялся, отряхиваясь. Боль в колене была терпимой. Он посмотрел на сломанный сук толщиной в его руку. Сделать это могла только невероятная сила. Или отчаянная необходимость.

Он больше не сомневался. Его вели. И тому, кто вёл, он был нужен живым и способным идти.

Впервые за эти дни он не просто последовал за следом. Он поднял голову, посмотрел на удаляющуюся, покрытую шерстью спину, мелькающую между деревьями, и крикнул ей вдогонку, уже не в пустоту, а конкретному существу:

— Ладно! Я иду! Только притормози, чёрт тебя дери… Нога болит.

Впереди, в сумраке леса, Онa на мгновение остановилась, обернулась. Их взгляды встретились второй раз — дольше, прямее. Потом она махнула длинной рукой, указывая направление, и скрылась из виду.

Семён перевязал колено тряпицей, поправил груз и, превозмогая боль, двинулся за ней. Страх ушёл окончательно. Его место заняло нечто новое, непривычное и оглушительно интересное. Он был больше не добычей. Он был… кем? Пленником? Учеником? Союзником?

Тайга, казалось, прислушивалась к его шагам, затаив дыхание в ожидании ответа.





Глава четвёртая: Язык тайги

После испытания в буреломе что-то сдвинулось. Не в лесу — в нём самом. Тонкая перегородка между человеком и легендой, между охотником и добычей, треснула. Теперь он шёл не просто по следу загадочного существа. Он шёл с ним. Понимание это было смутным, но неотвратимым, как смена времени суток.

Чучуна больше не скрывалась. Она двигалась впереди, иногда теряясь из виду, но всегда оставаясь в пределах слышимости — её тяжёлое, шуршащее по снегу дыхание, мягкий хруст под её ступнями стали для Семёна таким же ориентиром, как солнце или течение ручья. Она часто оборачивалась, проверяя, идёт ли он. В её взгляде теперь читалось не терпение, а почти что… нетерпение.

На первой же стоянке после бурелома Семён решился на эксперимент. Развязав понегу, он достал кусок сала, завернул его в чистую тряпицу и положил на пень рядом с потухающим костром. Не подарок, не приманку. Ответ. Молчаливое «спасибо» за помощь и «я всё ещё здесь».

Он ушёл спать, устроившись в небольшой выемке под корнями поваленной лиственницы, и всю ночь просыпался от каждого шороха. Но никто не потревожил его укрытие.

Утром тряпицы с салом на пне не было.
На том месте лежала гладкая, отполированная временем и водой речная галька, цвета тёмного мёда. Она лежала ровно посередине среза пня, как драгоценность на бархатной подушке.

Семён поднял камень. Он был тёплым от утреннего солнца. Обмен состоялся.

С этого момента между ними установился ритуал. На каждой стоянке Семён оставлял что-то небольшое, немудрёное: обёртку от патрона, скрученную в трубочку бересту, пустую гильзу. Он не ожидал понимания их утилитарного значения. Ему важно было само действие — акт передачи, признание связи. И каждое утро его «подарок» исчезал, а на его месте появлялось что-то другое: пучок сушёных ягод, странного вида кристаллик соли (где Она её взяла в глубине тайги?), перо филина.

Это был диалог. Глухой, немой, но яснее любых слов. И через этот диалог Семён начал читать не только знаки Чучуны, но и саму тайгу — её новую, тревожную главу.

Однажды, исследуя окрестности лагеря в поисках хвороста, он наткнулся на поляну, которая выглядела как поле боя. Снег был утоптан и местами окрашен в ржавый цвет. Клочья шерсти — волчьей, лисьей, даже медвежьей — висели на кустах, как жуткие трофеи. Но это была не охота. Это была резня. Следы говорили о бешеной, хаотичной драке, где все нападали на всех. И в центре этого хаоса, отчётливо видные на подмёрзшей земле, были те самые «больные» следы — с длинными когтями, волочащиеся, с брызгами тёмной, вонючей жидкости.

Семён наклонился, понюхал засохшее пятно. Запах был сладковато-гнилостным, химическим, абсолютно чуждым лесу. Он поморщился.

Потом он нашёл лису. Она была ещё жива, забилась в корни дерева и судорожно дёргала задней лапой. Её шерсть, обычно ярко-рыжая, была тусклой, свалянной, из глаз тек гной. Увидев Семёна, она не попыталась убежать, только слабо щерилась, издавая хриплые звуки. В её глазах был не страх, а мучительная, невыносимая боль.

Охотник в нём сжался. Больной зверь — это опасно. Бешенство, чума. Он медленно поднял берданку, прицелился. Его палец лег на спусковой крючок. Но он не выстрелил. Он смотрел на тварь, которая умирала от чего-то, чего он не понимал. От чего-то, что оставляло странные следы и наполняло лес не природной яростью, а каким-то безумием.

Из чащи раздалось низкое, предостерегающее ворчание. Семён обернулся. Чучуна стояла на краю поляны, огромная и тёмная. Она не смотрела на него. Она смотрела на лису. И в её позе была не угроза, а нечто иное — скорбь? Отвращение? Она резко мотнула головой в сторону тропы, давая понять: Иди. Не трогай. Это не твоя война.

Семён опустил ружьё. Он отступил. Когда он отошёл на несколько шагов, Чучуна издала пронзительный, леденящий душу свист. Почти сразу же из-за деревьев появилась тень — крупный, старый волк, с шерстью, посеребрённой сединой. Он подошёл к лисе, обнюхал её, не выражая ни голода, ни злобы. Потом, быстрым и точным движением, перекусил ей горло. Не для еды. Для прекращения мучений. Волк посмотрел на Чучуну, та кивнула, почти по-человечески, и зверь скрылся в лесу.

Семён стоял, ошеломлённый этой немой сценой, этим мрачным союзом. Он понял теперь всё. Чучуна вела его не просто так. Она вела его сквозь это. Через признаки болезни, через следы яда, через гибнущую часть её мира. Она показывала ему угрозу. И она просила о помощи.

Вечером он не стал разводить костёр. Он сидел, прислонившись к дереву, и смотрел на звёзды, пробивавшиеся сквозь редкие облака. На пне перед ним лежала его сегодняшняя «весть» — медная пряжка от старого ремня. Рядом стояла небольшая берестяная коробочка, скреплённая корой дерева. Он открыл её. Внутри лежала густая, тёмная смола, смешанная с толчёным углём и пахнущая горькими травами. Мазь. Для ран, для воспалений.

Он посмотрел в темноту, туда, где, он знал, Она стоит на страже.
— Ладно, — тихо сказал он ночи, звёздам и невидимому собеседнику. — Я вижу. Показывай дальше.

И в ответ из тьмы донёсся не звук, а скорее вибрация — низкое, одобрительное урчание, которое он почувствовал скорее кожей, чем ушами.

Язык тайги становился всё сложнее. И Семён начал постигать его грамматику. Грамматику беды.






Глава пятая: Решение

На пятые сутки погони, превратившейся в путешествие, Семён упёрся в стену собственной усталости. Тело, закалённое тайгой, подавало сигналы тревоги: колено, вывихнутое в буреломе, распухло и горело огнём при каждом шаге; в легких хрипело, словно в них насыпали колючего инея; пальцы на руках, постоянно находившиеся на спусковом крючке или топорище, одеревенели и почти не слушались.

Но хуже физической боли было изнеможение души. Постоянное напряжение, жизнь на лезвии ножа между любопытством и первобытным ужасом, этот немой диалог с тенью — всё это истощило его психику до дна. Он перестал видеть смысл. Зачем он идёт? Что ждёт в конце этого пути, отмеченного больными следами и немыми дарами? Спасение? Гибель? Безумие?

Он шёл уже автоматически, почти не глядя по сторонам, тупо упираясь взглядом в широкую, унылую спину Чучуны, которая, казалось, совсем не уставала. Она лишь изредка замедляла шаг, давая ему передохнуть, но в её поворотах головы читалось то самое нетерпение, которое начинало злить Семёна.

«Веди куда надо! Или отвяжись!» — эта мысль крутилась в его голове, набирая силу, превращаясь в навязчивый, гневный рефрен.

Вечером он наткнулся на относительно сухое место под скальным навесом. Решил встать лагерем. Дров нашёл мало — только сыроватый валежник. Он с трудом развёл жалкий, дымный костёрок, который больше чадил, чем грел. Сел, протянул к нему онемевшие руки и почувствовал, как последние капли воли вытекают из него, словно вода из треснутого котелка.

Темнота сгущалась быстро, проглатывая лес. Где-то в этой темноте была Она. Он чувствовал её присутствие — как тяжесть в воздухе, как тишину, слишком глубокую, чтобы быть естественной.

И тут его прорвало.

Он не крикнул. Его голос был низким, хриплым, выдавленным из пересохшего горла, но он прозвучал с такой концентрацией ярости и отчаяния, что даже ночные шорохи смолкли.

— Слышишь ты там! — проревел он в темноту, не глядя в какую-либо сторону. — Я больше не могу! Понимаешь? Нога болит, сил нет, мозги кипят! Ты что от меня хочешь?! Куда тащишь?! На погибель? На убой? Или… — голос его сломался, сдавленный внезапно накатившей тоской, — … или на помощь? Если на помощь — так скажи! Покажи! Объяснись, чёрт тебя возьми! Не на языке камней и ягод, а по-человечески… или как там у тебя… Я ведь тоже не глухой! Я вижу! Вижу твои знаки, вижу эту падаль больную кругом, вижу, что тебе плохо! Так в чём дело-то? ВЕДИ КУДА НАДО! ИЛИ ОТВЯЖИСЬ! Я ДОМОЙ ПОЙДУ!

Эхо быстро съело его слова, и наступила тишина. Глубокая, всепоглощающая, обидная. Казалось, даже тайга притаилась, ожидая ответа, которого не будет. Семён сгрёб в комок свою ярость и опустил голову на колени. Чувство глупого, детского стыда смешалось с пустотой. Кричал на лес. На легенду. На кого? На саму ночь.

Он так и уснул, сидя, не разбирая лагеря, под присмотром жалкого, тлеющего огонька.

Его разбудил не свет, а звук. Чёткий, сухой щелчок. Как будто ломают палку.

Семён вздрогнул, инстинктивно схватился за ружьё. Рассвет только-только начинал синеть на востоке, разбавляя черноту до цвета мокрого пепла. Он осмотрелся.

Никого.
Но его взгляд уловил изменение.

Прямо перед скальным навесом, там, где вечером была сплошная стена кустарника, теперь зиял проход. Не просто тропинка — явная, почти искусственная полоса. Снег на ней был утоптан, а по краям, как верстовые столбы, торчали сломанные ветки. Каждая была надломлена на высоте его плеча и повёрнута сломанным концом вглубь леса. Дорожка вела в чащу, туда, куда они и шли все эти дни, но теперь она была маркирована. Помечена. Приглашающе.

Семён поднялся, потирая затекшую шею. Он подошёл к первой сломанной ветке. Срез был свежим, сочным. Сделано недавно. Сильно, одним движением. Он посмотрел вдоль помеченной тропы. Она уходила в предрассветные сумерки, прямая, как стрела.

Ответ. Ясный, недвусмысленный, на том самом «языке тайги», который он начал понимать.

Его гнев растаял, оставив после себя странное, холодное спокойствие. Выбор был сделан. Не им. За него. Но теперь, глядя на эту дорогу, он понял, что это тот самый выбор, к которому он сам шёл все эти дни. Страх, любопытство, ярость, отчаяние — всё это вело его сюда, к этой черте, к этой сломанной ветке.

«Веди куда надо», — потребовал он.
«Вот путь», — ответили ему.

Он повернулся к своему жалкому лагерю. Потушил угли, стряхнул с понеги снег, перетянул портянки на ноющей ноге покрепче. Действовал медленно, методично, без суеты. Он больше не был потерянным, загнанным зверем. Он был охотником, принявшим правила новой, невероятной игры.

Перед тем как ступить на размеченную тропу, он обернулся и крикнул в серый, безликий лес, уже зная, что его слышат:

— Ладно. Договорились. Только давай без этих… прыжков сзади. И если я свалюсь — не тащи, помоги. Как в тот раз.

Он ждал несколько секунд. Ответа не последовало. Только далёкая, одинокая ворона каркнула на вершине кедра.

Семён вздохнул, поправил ружьё на плече и сделал первый шаг по помеченной тропе. Сломанные ветки мелькали по сторонам, как немые провожатые. Он шёл, и усталость отступала, сменяясь странной, нервной бодростью. Страх окончательно отполз в дальний угол сознания, где ему и было место. На первый план вышла решимость.

Он принял правила. Он вошёл в игру. Теперь оставалось дойти до её конца и узнать, каков приз. Или цена.

А в чаще, справа от него и немного впереди, тяжело и ровно задышало в такт его шагам. Теперь они шли не впереди и сзади. Они шли почти рядом. Разделяли лишь несколько десятков шагов и целый мир, который с каждым шагом становился всё меньше.





Глава шестая: Урок

Помеченная тропа вела их день. Два. Лес вокруг менялся, становился суровее, первозданнее. Скальные выходы появлялись чаще, поросшие бородатыми лишайниками, а между ними зияли глубокие распадки, наполненные синим, почти черным сумраком. Воздух был чище и острее, пах снегом, хвоей и чем-то металлическим — близостью вечной мерзлоты.

Теперь они шли не цепочкой, а почти парой. Чучуна держалась слева и впереди, но не скрывалась. Она стала проводником в прямом смысле. И начала учить.

Они поднимались по каменистой осыпи, когда Семён, сосредоточившись на том, чтобы не оступиться, не заметил узкую трещину под снежным навесом. Чучуна, шедшая впереди, резко остановилась, не оборачиваясь, и издала короткий, отрывистый звук — нечто среднее между шипением и свистом, похожий на шипение кипятка на раскалённых камнях.

Семён замер. Она медленно повернула голову, посмотрела на него, потом указала длинным пальцем вниз, к его ногам, и повторила звук. Затем шагнула в сторону, обогнула невидимую ему преграду, и только ступив на безопасное место, обернулась снова, как бы спрашивая: «Понял?».

Семён осторожно разгрёб снег палкой. Под ним зияла чёрная пустота расщелины, глубиной в два человеческих роста. Он кивнул, больше себе, чем ей.
— Понял, — пробормотал он. — Шипит — значит, стоп. Опасно.


Они вышли к развилке двух ручьёв. Чучуна остановилась, постояла, словно принюхиваясь к ветру, а потом подошла к груде камней у воды. Она взяла три камня среднего размера и сложила их в неустойчивую, но явную пирамиду прямо на тропе, ведущей налево. Потом посмотрела на Семёна и ткнула пальцем в противоположный, правый ручей.

Через час пути они услышали с левой стороны, откуда вели следы и где теперь стояла каменная пирамида, тревожный, яростный лай росомахи и какой-то другой, непонятный рык. Чучуна лишь ускорила шаг.

«Пирамида — путь закрыт. Опасность», — записал в уме Семён.

К вечеру второго дня они подошли к широкому, но неглубоко промёрзшему озеру. Лёд выглядел прочным, но Чучуна остановилась на берегу, явно не решаясь ступить. Она долго смотрела на лёд, потом на Семёна. Потом сделала шаг на лёд и сразу же отпрыгнула назад. Лёд под её тяжестью громко хрустнул, но не проломился. Однако она не повторила попытку. Вместо этого она посмотрела прямо на него и жестом, похожим на бросок, указала ему на лёд.

Семён понял. Она хотела, чтобы он пошёл первым. Она, существо, способное сломать сук толщиной в руку, боялась провалиться. А он, легче, на лыжах, распределяющих вес, — мог проверить путь.

Старая обида, страх, гордость — всё вспыхнуло в нём на мгновение. «Использует как щуп. Как расходный материал». Но он тут же поймал взгляд Чучуны. В нём не было расчета. Была та же напряжённая необходимость, что и всегда, смешанная с… ожиданием? Она доверяла ему свою безопасность в этом вопросе.

Семён вздохнул, отстегнул лыжи и, взяв длинную жердь, осторожно ступил на лёд. Он полз, постукивая перед собой, проверяя каждый шаг. Лёд был крепким, лишь поскрипывал под ним. Он пересёк озеро, махнул с того берега. И тогда Чучуна двинулась. Она шла не по его следам, а параллельно, но уже уверенно, зная, что путь безопасен.

На том берегу, устроив ночлег, Семён решил попробовать сам. Он взял уголь из костра и нарисовал на плоском камне три волнистые линии, а потом перечеркнул их палкой. Показал Чучуне, потом указал на озеро и сделал отрицательный жест рукой.

Чучуна смотрела на рисунок долго. Потом подошла к своему мешку из шкур (он впервые разглядел эту сумку, висевшую у неё на боку) и достала оттуда заостренный кусок кости. Она подошла к соседнему камню и нацарапала на нем что-то. Это был схематичный, но узнаваемый рисунок: острое копьё и рядом круг с лучами — солнце? Или ловушка? Она ткнула костью в рисунок копья, потом резко указала им назад, в сторону, откуда они пришли, и оскалилась, обнажив мощные, желтоватые клыки.

Семён понял. Угроза. Опасность. Но конкретная. Та, что с копьём. Человеческая.

Он кивнул, показав, что понял. Чучуна убрала кость и, к его изумлению, издала короткий, низкий звук, похожий на урчание. Но не враждебное. Почти… одобрительное.

В ту ночь Семён не чувствовал себя одиноким. Он сидел у костра, а Чучуна, впервые за все время, устроилась по другую сторону огня, в тени, но в пределах видимости. Она чинила свою дубину, перевязывая рукоять свежими полосками лыка. Они не смотрели друг на друга. Они просто делили пространство, тепло и тишину, в которой уже не было прежней натянутой враждебности. Было молчаливое сосредоточение двух солдат перед боем.

Семён вынул берестяную коробочку с мазью. Помазал распухшее колено. Потом, после секундного колебания, протянул коробочку через костёр в сторону Чучуны.

— На, — сказал он просто. — Для ран. У тебя на боку, кажись, свежее царапина.

Чучуна перестала возиться с дубиной. Она медленно потянулась, взяла коробочку своими огромными, но на удивление аккуратными пальцами. Понюхала. Потом кивнула — один раз, резко. И убрала коробочку в свою меховую сумку.

Они ещё не были союзниками в полном смысле. Но они стали командой. У них был общий язык. И, как всё яснее понимал Семён, у них был общий враг. Тот, что оставлял больные следы и носил копья. И до встречи с ним оставалось недолго.

С севера потянул резкий, колючий ветер, предвещающий пургу. Чучуна подняла голову, втянула воздух ноздрями и насторожилась.





Глава седьмая: Общая угроза

Ветер с севера, предвестник пурги, так и не разродился снежной бурей. Вместо этого он принёс ледяную, звенящую тишину, которая застыла в лесу, как стекло. Звери попрятались. Даже вездесущие кедровки смолкли. Это была не та благоговейная тишина, что бывает в святых местах. Это была тишина затаившегося зверя, замершего перед прыжком.

Чучуна шла, напряжённо вытянув шею, постоянно обнюхивая воздух. Её широкие ноздри трепетали, улавливая то, что было недоступно Семёну. Она перестала оставлять метки и замедлила шаг, двигаясь теперь почти бесшумно, ставя ногу с края на край, чтобы не хрустнул снег.

Семён, наученный горьким опытом, следовал её примеру. Он снял лыжи и нёс их под мышкой, ступая след в след за своей проводницей. Берданка была снята с предохранителя. Опасность, которую они чуяли, была земной, знакомой. И от этого не менее смертельной.

Они вышли на широкую, занесенную снегом поляну, посреди которой чернел скелет огромного, сгоревшего когда-то кедра. И тут ветер донёс до Семёна первый явный признак беды — сладковато-приторный запах гниющего мяса. Не свежего падали, а давно разлагающегося. Он сморщился.

Чучуна резко подняла руку, сжав ладонь в кулак — новый жест, означавший «стоп, максимальная опасность». Она медленно повернула голову, обводя взглядом опушку леса. Её шерсть на загривке встала дыбом.

Их окружили.

Они вышли из тени вековых елей бесшумно, как серые призраки. Сначала одна пара жёлтых, не моргающих глаз. Потом вторая, третья… Стая. Шесть, нет, семь взрослых волков. Худые до костей, с впалыми боками и свалявшейся шерстью. Это были не здоровые, гордые хозяева тайги. Это были изгои, голодающие твари, возможно, те самые, что заразились странной болезнью. Бешеный, голодный блеск в их глазах говорил о том, что они переступили последнюю грань — грань страха перед более крупным противником.

Волки встали полукругом, перекрывая путь назад. Рычание, низкое, словно исходящее из самой земли, наполнило поляну.

Семён прижался спиной к обугленному стволу кедра, осознав свою первую, роковую ошибку. Он стоял на открытом месте. Чучуна же, напротив, медленно отступила, прижавшись спиной к его спине. Он почувствовал тепло и мощную вибрацию её тела через толщу своей телогрейки. Это был не случайный жест. Это была тактика. Она прикрыла ему тыл.

— Спиной к спине… — прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на хриплый смех. — Давно так не воевал.

Вожак стаи, матёрый волк с разорванным ухом, сделал шаг вперёд. Его губы были оттянуты, обнажая длинные, желтоватые клыки. Он смотрел не на Чучуну, а прямо на Семёна — на более лёгкую, на более человеческую добычу.

Семён вскинул ружьё. Медлить было нельзя.
— Прости, брат, — пробормотал он и нажал на спуск.

Грохот выстрела разорвал тишину, как удар топора по льду. Вожак дёрнулся, отскочил в сторону с визгом, но пуля, выпущенная нервной рукой, лишь содрала шкуру с его бока. Этого было достаточно. Инстинкт дикого зверя, тысячелетиями боявшегося огня и грома, на секунду пересилил безумие голода. Стая дрогнула.

И этого мгновения хватило Чучуне.

Она не зарычала. Она издала звук, от которого кровь стыла в жилах — низкий, рвущийся из самой глотки рёв, полный такой древней, первобытной ярости, что волки попятились. А потом она рванула вперёду. Не от Семёна. Вместе с ним.

Всё смешалось в клубах снежной пыли, в кровавых брызгах, в рычании и криках. Семён стрелял почти в упор, работая затвором берданки с автоматизмом, выработанным годами. Один волк рухнул, сражённый в прыжке. Второй отпрыгнул, хромая.

Но основная тяжесть боя легла на Чучуну. Она сражалась своей дубиной — не просто палкой, а утолщённым на конце корнем, окованным полосами сыромятной кожи. Каждый её удар был сокрушительным. Она не просто била — она ломала. Слышался хруст костей, отчаянные визги. Она двигалась с ужасающей скоростью и точностью, прикрывая своей массой Семёна, отсекая от него самых яростных нападающих.

Один из волков, поменьше, хитрый, попытался зайти сбоку, под брюхо. Семён, перезаряжая ружьё, увидел это краем глаза и крикнул, не думая:
— Слева!

Чучуна, не глядя, рванула дубиной влево, как молотком, и ударила волка в прыжке, отшвырнув его в сугроб.

Они стояли спиной к спине, в самом центре вихря клыков и когтей. Семён стрелял, Чучуна крушила. Они дышали в одном ритме, чувствовали движения друг друга. Не было времени на страх. Была только ярость выживания и странное, необъяснимое чувство плеча. Впервые за всю свою жизнь Семён сражался в тайге не один. И его союзником было существо из кошмаров.

Бой длился меньше минуты, но показался вечностью. Когда последний живой волк, поджав хвост, скрылся в чаще, на поляне воцарилась тишина, оглушительная после недавней какофонии. В снегу лежали три тёмных, неподвижных тела. Воздух пах порохом, кровью и звериным потом.

Семён опустил ружьё, дрожащими руками пытаясь достать патроны. Он обернулся.

Чучуна стояла, тяжело дыша, пар валил от неё столбом. Дубина в её руке была испачкана кровью и шерстью. И теперь, впервые с такого близкого расстояния, при ярком зимнем свете, Семён увидел её по-настоящему.

Она была вся в ранах. Свежие — от волчьих клыков: длинные, рваные полосы на плече и боку, из которых сочилась алая кровь. Но под ними, сквозь местами вылезшую шерсть, проступали другие. Старые. Ужасные. Глубокие, перекрученные шрамы от капканов — такие узнаваемые зубчатые рубцы. Белесые полосы на рёбрах, похожие на следы от пуль или дроби. Зажившая, но уродливая рана на лбу, где, кажется, когда-то не хватало куска кожи.

Это было не тело могучего лесного духа. Это было тело изувеченного, много раз раненого воина, который чудом выжил в бесконечной войне. Войне с тем, что оставляло больные отметины, и с тем, что оставляло следы от капканов и пуль. С людьми.

Чучуна, почувствовав его взгляд, медленно повернула к нему голову. Дыхание её всё ещё было прерывистым. И в её янтарных глазах, помимо усталости и боли, Семён прочитал нечто, от чего сжалось сердце. Скорбь. Глубокая, бездонная скорбь одинокого стража, который слишком долго нёс свою ношу.

Она посмотрела на свои свежие раны, потом на него, и издала короткий, хриплый звук — не рык, а скорее… усталый выдох. Потом её взгляд скользнул по полю, усеянному телами волков — её природных врагов, которых она только что убивала, чтобы защитить его. Защитить человека.

Семён выронил патроны в снег. Все его страхи, предрассудки, легенды — всё это рухнуло под тяжестью этого простого, ужасающего факта. Перед ним стояло не чудовище. Перед ним стояла воин и… жертва. И она вела его не на погибель. Она вела его за помощью. Потому что больше просить было не у кого.

Он сделал шаг вперёд, его рука потянулась к поясу, где висел его нож и не совсем чистая тряпица для перевязки.
— Дай посмотреть, — тихо сказал он, и голос его звучал непривычно мягко в ледяной тишине поляны. — Дай перевязать. Ты истекаешь.





Глава восьмая: Доверие

Она не отпрянула. Это было первое. Её огромное тело, ещё дрожащее от адреналина и боли, замерло, когда Семён сделал этот шаг. Янтарные глаза, прищуренные от напряжения, изучали его лицо, его руки, тряпицу в его пальцах. В них читалась тысяча лет недоверия, запечатлённая в генетической памяти существа, для которого человек с ножом в руке означал только одно — страдание.

Семён остановился в двух шагах, не закрывая дистанцию полностью. Он медленно, очень медленно опустился на корточки, чтобы быть ниже, менее угрожающим. Не сводил с неё глаз.

— Только посмотрю, — повторил он тихо, почти шёпотом, каким говорят с пугливым зверем. — Перевяжу. Иначе загноится. Волки — они грязные.

Он сделал паузу, давая словам (хотя и сомневался, понимает ли она их смысл) осесть в напряжённом воздухе. Потом, не торопясь, отстегнул ножны и отложил нож в сторону, подальше. Чистый, символический жест.

Чучуна издала низкое, булькающее квохтанье. Её взгляд скользнул от его лица к окровавленному боку, где шерсть была слипшейся и тёмной. Боль, должно быть, была жгучей. Она сделала короткий, резкий вдох, и её могучие плечи слегка опустились. Принятие неизбежного. Риска.

Семён медленно протянул руку. Кончики его пальцев почти коснулись края рваной раны на её ребрах. Шерсть вокруг была грубой, свалявшейся от старой крови и грязи. Сама рана зияла, обнажая красное, воспаленное мясо. Волк прокусил глубоко.

— Нужно промыть, — пробормотал он больше для себя. Он достал свою флягу — не со спиртом, а с чистой талой водой, которую растопил утренним костром. Смочил тряпицу.

Прикосновение холодной влажной тряпки к ране заставило Чучуну вздрогнуть всем телом. Мышцы на её спине взбугрились, как канаты под кожей. Она издала сдавленное, шипящее дыхание, но не отпрянула. Её лапы с когтями, способными распороть оленя, впились в снег по обе стороны от неё. Она терпела. Её взгляд был прикован к чему-то вдалеке, за лесом, будто она силой воли переносилась туда, подальше от боли.

Семён работал быстро, с сосредоточенностью хирурга на поле боя. Промыл рану, вытер края. Потом достал ту самую берестяную коробочку с мазью, которую она приняла накануне. Запах горьких трав и дёгтя разнёсся в воздухе. Чучуна повела носом, и в её взгляде мелькнуло что-то знакомое, почти узнающее.

Он заложил мазь в самую глубину раны, стараясь быть как можно нежнее. Под его пальцами её тело было невероятно горячим. Лихорадочный жар бился под толстой шкурой. Но это был не жар инфекции — по крайней мере, не от свежих ран. Это было что-то системное, идущее изнутри.

Именно тогда, наклонившись ближе, чтобы прижать тряпицу и начать перевязку полосками от своей старой рубахи, он разглядел детали, невидимые издалека.

Уголки её глаз были воспалены, красные, со следами солоноватых дорожек на шерсти — как будто от слёз. Не от боли сейчас, а от давнего, постоянного раздражения. Ноздри тоже выглядели воспалёнными. А на груди, у основания шеи, шерсть была не просто сваляна. Она была местами вылезла, обнажая участки сероватой, шелушащейся кожи. И от неё, когда он наклонился совсем близко, исходил слабый, но явный запах — не звериный, не запах крови или леса. Горький, химический, похожий на тот, что он учуял у больной лисы и в странных следах.

Отравление. Или болезнь. Но не её. Она болела, но это было не то, что убивало лес. Она была носителем. Или жертвой той же напасти, но в иной форме.

Семён закончил перевязку, завязав узел покрепче. Его пальцы дрожали, но уже не от страха. От осознания. Она не просто защищала свою территорию. Она пыталась спасти что-то, пока сама медленно травилась.

Он отодвинулся, давая ей пространство. Чучуна медленно, осторожно повернула голову, осматривая его работу. Потом подняла взгляд на него. Дыхание её было всё ещё горячим и частым, но в глазах появилась новая глубина. Скорбь никуда не делась, но к ней добавилось что-то тяжёлое, почти невыносимое — надежда. Хрупкая, как первый весенний лёд. Она доверила ему свою рану. Теперь она доверяла ему увидеть свою слабость.

Она медленно подняла руку — не к ране, а к своему горлу, к участку больной кожи, и провела по нему когтями, словно указывая. Потом ткнула пальцем в сторону, куда они шли все эти дни — на север, в самое сердце дикой тайги. И наконец, сложила ладони вместе, прижав их к груди, и покачала сомкнутыми кулаками. Потом развела их, изобразив нечто хрупкое и маленькое.

Семён смотрел, и кусочки мозаики в его голове наконец сложились в ужасающую картину. Следы-двойники. Маленькие следы рядом с большими. Её неестественная слабость. Болезнь. Её отчаянная, настойчивая попытка вести его, человека, несмотря на страх и ненависть.

— Дети, — выдохнул он. У него перехватило горло. — У тебя… детёныши. И они больны. Один из них. Или оба.

Чучуна замерла. Казалось, само слово, произнесённое вслух, ударило её с физической силой. Её глаза расширились, наполнившись такой бездонной, животной мукой, что Семёну захотелось отвести взгляд. Она кивнула. Один раз. Тяжело, будто этот кивок стоил ей невероятных усилий.

Потом она поднялась. Перевязка держалась. Она сделала несколько пробных шагов, прихрамывая, но уже твёрже. Она снова была воином, матерью, у которой не осталось времени. Она посмотрела на Семёна не как на подопечного или странного союзника. Она смотрела на него как на последнюю ставку. Единственный шанс.

Она повернулась и, не дожидаясь, зашагала вперёд. Но теперь её шаг был другим. В нём не было прежней осторожной демонстрации. Была лишь срочность, граничащая с отчаянием.

Семён поднял своё ружьё, подобрал нож. Он больше не думал о возвращении. Он даже не думал о страхе. Перед ним был путь, ясный и недвусмысленный, как та помеченная тропа. Он вёл к логову. К детям. К сердцу тайны.

Он нагнал её за несколько шагов, и они пошли рядом — человек с перевязанной ногой и существо с перевязанным боком. Они больше не были проводником и последователем. Они стали чем-то большим. Они шли к общей цели, и груз этой цели был страшнее любой стаи голодных волков.

А ветер, всё тот же ледяной ветер с севера, теперь нёс не только запах хвои и снега. Он нёс едва уловимый, сладковато-горький шлейф болезни — той самой, что ждала их впереди.





Глава девятая: Тайное убежище

Они шли молча. Слова были теперь не нужны. Каждый шаг Чучуны, каждый её взгляд, обращённый назад, чтобы проверить, идёт ли он, говорил яснее любых слов. Её движения стали ещё более осторожными, теперь это была не скрытность охотника, а бережность матери, приближающейся к гнезду.

Тайга вокруг них снова изменилась. Они углубились в скальный массив, где гигантские валуны, покрытые толстыми шапками снега, напоминали спящих каменных великанов. Воздух стал ещё холоднее, но ветра почти не было — его срезали острые гребни скал. Тишина здесь была абсолютной, давящей, как в огромном, заброшенном храме.

Чучуна остановилась перед, казалось бы, сплошной стеной скалы, поросшей колючим стлаником. Семён, запыхавшись, прислонился к соседнему камню, давая отдых больной ноге. Он наблюдал, как она подошла к стене и начала, казалось бы, бесцельно счищать снег с основания скалы. Но её движения были точными, знакомыми.

Под снегом оказался не просто камень. Это была огромная, отколовшаяся когда-то плита, прислонённая к основному массиву под таким углом, что образовывала узкий, почти незаметный треугольный лаз. Стоило отодвинуть несколько камней-закладок, и открылся чёрный провал, в который свободно могла пройти Чучуна, согнувшись. Оттуда потянуло запахом — сухой земли, шкур, трав и той же слабой, но въедливой химической горечи.

Чучуна обернулась, её взгляд в полумраке лазейки светился двумя жёлтыми точками. Она кивнула, приглашая войти, и скрылась внутри.

Семён на секунду заколебался. Войти в логово лесного духа. В самое сердце легенды. Но он уже пересёк слишком много границ, чтобы отступать сейчас. Он снял лыжи, прислонил их к скале вместе с ружьём — сознательный жест, оружия в дом не вносят — и, согнувшись, протиснулся в щель.

Внутри было просторнее, чем можно было предположить снаружи. Слабый свет проникал через несколько узких расщелин где-то вверху, высвечивая клубящуюся в воздухе пыль. Семён выпрямился и замер, глаза медпенно привыкали к полутьме.

Он стоял не просто в пещере. Он стоял в жилище. В доме.

Это был целый комплекс из нескольких соединённых пещерных залов. Воздух был сухим и относительно тёплым. В первом зале он разглядел очаг — аккуратное углубление в полу, заполненное старой золой, окружённое плоскими камнями. На стенах, на удивление гладких, висели… инструменты. Не просто палки и камни. Тщательно обработанные дубинки с утолщениями на концах, каменные скребки с удобными рукоятями из оленьего рога, подобия костяных игл. Всё было сделано с грубой, но очевидной разумной целью. Это была не звериная берлога. Это была примитивная, но настоящая мастерская.

И тогда он увидел рисунки.

Они были нанесены на стену охрой, углём, чем-то белым, возможно, мелом. Линии были простыми, схематичными, но невероятно выразительными. Вот фигурки, похожие на Чучуну — с длинными руками и покатыми спинами. Они стояли рядом с фигурками людей — с копьями и луками. И они… не сражались. Они стояли вместе, обращённые лицом к изображению огромного зверя, возможно, мамонта или пещерного медведя. На другом рисунке они вместе тащили добычу. На третьем — сидели у костра, и между ними была нарисована волнистая линия, как бы символизирующая реку или дым.

Семён приблизился, не веря своим глазам. Легенды, которые он слышал, говорили только о вражде, о страхе. Никто — ни один старик в стойбище — никогда не упоминал о союзе. О совместной охоте. О древнем договоре, стёртом временем и страхом.

— Боже правый… — прошептал он, и его шёпот затерялся в тишине пещеры.

Чучуна наблюдала за его реакцией, стоя в проходе в следующий зал. В её позе не было гордости. Была лишь глубокая, древняя печаль. Как будто она показывала ему фотографии давно умершей семьи.

И тут из глубины пещеры донёсся звук. Слабый, жалобный, похожий на писк больного щенка, но с более горловым, хриплым оттенком.

Все мысли об истории моментально испарились. Чучуна резко развернулась и скрылась в темноте. Семён, сердце которого вдруг застучало где-то в горле, последовал за ней.

Второй зал был меньше, теплее и пах сильнее — звериным теплом, молоком, болезнью. И здесь, в гнезде из сухого папоротника и шкур, Семён увидел их.

Детёнышей было двое.

Один, покрупнее, при их появлении вскочил на неловкие, но уже сильные лапы. Он был похож на мать в миниатюре — та же бурая шерсть, широкий лоб. Он зашипел, обнажив крошечные, но острые клыки, и встал между входом и гнездом, принимая явно угрожающую позу. Защитник.

Второй лежал, почти не двигаясь. Он был меньше, шерсть его была тусклой и взъерошенной. Глаза, такие же янтарные, как у матери, были полуприкрыты и слезились. Его маленькая грудь быстро, прерывисто вздымалась. И он дрожал. Мелкой, не прекращающейся дрожью, будто внутри него гудел вечный мотор холода, хотя в пещере было тепло. Рядом с ним, на шкуре, лежали комочки полупереваренной пищи — его тошнило.

Чучуна, забыв о Семёне, опустилась на колени рядом с гнездом. Она издала серию тихих, булькающих, нежных звуков, которых Семён от неё ещё не слышал. Она коснулась здорового детёныша, успокаивающе положила на него лапу, и тот, не сводя с Семёна подозрительных глаз, немного притих. Потом она наклонилась к больному, прижала свою огромную морду к его боку, словно прислушиваясь к дыханию. Вся её мощная фигура сгорбилась под тяжестью беспомощности.

Семён стоял у входа, чувствуя себя чудовищным посторонним, нарушившим самое сокровенное. Теперь всё стало на свои места. Неестественная слабость Чучуны — она отдавала большую часть еды детям, тащила лекарственные травы. Её отчаянный, рискованный план — привести человека, существо, которое она по древней памяти, отражённой на стенах, возможно, подсознательно помнило как союзника, а не только врага. Она пыталась спасти своего детёныша от того, против чего её силы и инстинкты были бессильны.

Он медленно, очень медленно опустился на корточки, стараясь казаться меньше, не угрожать.
— Вот оно что, — прошептал он. Внезапно его собственные боли, страх, усталость — всё это смялось и улетучилось перед лицом этой простой, вселенской трагедии. — Не за собой ты меня вела. За ним.

Чучуна подняла на него взгляд. В её глазах не осталось ничего, кроме голой, беззащитной мольбы. Она тронула больного детёныша, потом указала на Семёна, потом на стены с рисунками, где люди и её сородичи стояли бок о бок. Послание было кристально ясным: «Ты — из тех. Из тех, кто когда-то помогал. Помоги теперь. Спаси его».

Семён глубоко вздохнул. Запах болезни, смешанный с запахом пещерной пыли и надежды, заполнил его лёгкие. Он оглядел логово — убежище последних стражей умирающего мира. Он посмотрел на мать, готовую на всё, и на больного ребёнка, тихо угасающего в своём гнезде.

Охота была окончена. Начиналось спасение. И он, Семён, охотник, стал единственным, кто стоял теперь между этим маленьким, дрожащим комочком жизни и безмолвной тьмой тайги. Он кивнул, встретившись взглядом с Чучуной.

— Ладно, мать, — сказал он тихо и твёрдо. — Покажи, что с ним. Покажи всё.



ЧУЧУНА

Глава десятая: Суть

Тишина в логове была иной, чем снаружи. Не ледяной и звенящей, а густой, тёплой, насыщенной дыханием и тихими звуками страдания. Воздух пах шерстью, сухими травами, сладковатым запахом молока и едкой, горькой нотой болезни.

Семён стоял на коленях у края гнезда, не смея приблизиться без разрешения. Здоровый детёныш, которого он мысленно назвал Стражем, всё ещё шипел на него, прикрывая собой брата. Его маленькое тело напряглось, готовое к атаке, но в его глазах, помимо угрозы, читался и страх. Он никогда не видел человека.

Чучуна тихо крякнула, положила лапу на голову Старшему. Тот замолк, но не отступил. Тогда она жестом, уже знакомым Семёну по их путешествию, пригласила его подойти ближе.

Семён медленно переполз на четвереньках, стараясь двигаться плавно, без резких движений. Он остановился в полуметре от гнезда. Теперь он видел всё.

Младший, Дрожник (это имя пришло само), был явно меньше. Его шерсть, которая должна была быть пушистой и блестящей, как у брата, была тусклой, местами сбитой в колтуны. Глаза, прекрасные янтарные зеркала матери, были мутными, с жёлтыми подтёками в уголках. Из носа сочилась прозрачная жидкость. Но самое страшное — это дрожь. Она не прекращалась ни на секунду, пробегая мелкими судорогами от кончиков ушей до когтей на задних лапах. Он дышал часто и поверхностно, живот вздрагивал при каждом вдохе.

Чучуна осторожно тронула его, перевернула на бок. На внутренней стороне бедра, где шерсть была реже, Семён увидел кожу — нездорового розовато-серого цвета, покрытую мелкими шелушащимися пятнами. И странные, едва заметные тёмные точки, словно в кожу вбили мелкую пыль.

— Дай посмотреть, — тихо сказал Семён, протягивая руку. Он посмотрел на Чучуну, спрашивая разрешения.

Она кивнула, и её собственное дыхание замерло.

Семён не стал трогать детёныша. Он лишь наклонился ближе, втянул воздух носом. Запах. Кроме сладкого запаха щенка и горечи болезни, он уловил нечто металлическое, едкое. Знакомое. Очень слабое, но оно было. Он прикрыл глаза, заставляя память работать. Где он это нюхал?

И вспомнил. Года три назад. На дальнем прииске, куда он занёсся в погоне за раненым соболем. Старатели мыли золото. Использовали какой-то новый, страшный прибор — желонку с ртутью. Им запрещали, но они делали это по-чёрному, в стороне от ручья. Воздух вокруг той ямы пах именно так — сладковато-металлическим ядом. Один из парней тогда заболел — трясло, лихорадило, кожа слезала. Его еле спасли, отправив в город.

Ртуть. Или что-то подобное. Яд. Не болезнь. Отравление.

— Ты… ты пила отравленную воду, — тихо проговорил он, поднимая взгляд на Чучуну. — И он — через молоко. Или прямо, когда начал ходить.

Чучуна смотрела на него, не понимая слов, но ловя смысл по интонации. Она вдруг отползла в угол зала и вернулась, неся в лапах нечто. Старую, полуистлевшую берестяную плошку. В ней лежало немного воды и… блестящие, как серебро, шарики. Крошечные. Ртуть.

Она поставила плошку перед Семёном и ткнула пальцем в воду, потом в Дрожника, потом нарисовала в воздухе линию, ведущую вниз, к земле. Потом сделала жест, будто пьёт, и скривилась, показывая, как ей было плохо.

Она знала. Она понимала, что яд в воде. Она пыталась очистить её, каким-то своим способом, но этого было недостаточно. Младший, слабый, получил большую дозу.

Семён взглянул на плошку с мерцающим в ней смертельным металлом. Источник был ясен. Где-то выше по течению, в верховьях реки, что протекала недалеко, люди. Фактория, прииск. Они травили землю. И травили тех, кто от земли зависел полностью.

Он почувствовал прилив такой яростной, бессильной злости, что сжал кулаки. Эти твари в своих тёплых избах, с их машинами и жадностью… Они даже не подозревали, что убивают не просто «дичь». Они убивали последних хранителей, последних детей древнего мира.

Страж, видя напряжение Семёна, заворчал глубже. Чучуна успокоила его. Потом она снова посмотрела на Семёна. В её глазах был вопрос. Один-единственный вопрос: «Можешь ли ты помочь?»

Семён оторвал взгляд от ядовитых шариков и посмотрел на дрожащий комочек жизни в гнезде. Он вспомнил рисунки на стене. Люди и чучуна. Союз. Договор, который люди забыли, а чучуна — нет. Она привела его сюда не только как возможного врача. Она привела его как партнёра по тому древнему договору. Как единственного человека, который мог вспомнить, что он — часть этого мира, а не его хозяин.

Он глубоко вздохнул. Знания у него были. Таёжные, дедовские. Активированный уголь из липы, определённые глины для связывания яда, мочегонные травы, чтобы выгнать дрянь из крови. Но этого могло не хватить. Нужно было сильное противоядие, специфические травы, которые росли не здесь, а ближе к южным склонам. И главное — нужно было прекратить отравление в источнике. Нужно было идти к людям. К фактории.

— Я попробую, — сказал он голосом, в котором не было уверенности, но была железная решимость. — Но мне нужно кое-что. Травы. Уголь. Всё это… там. У людей.

Он указал пальцем в направлении, откуда, как он знал, должна быть фактория.

Лицо Чучуны исказилось мгновенной, животной гримасой страха и ненависти. Она зарычала, низко, из самой глотки. Она схватила свою дубину, сжала её так, что костяшки побелели. Люди для неё были не союзниками с картин. Они были теми, кто ставил капканы, стрелял пулями, травил воду. Они убили, наверное, её сородичей. Они убивали её мир.

Семён не отвёл взгляда.
— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что они сделали. Но помощь — там. Лекарство для него — там. Я должен пойти. Один.

Он посмотрел на Дрожника, на его прерывистое дыхание. Потом на Чучуну.
— Ты должна остаться. Защищать их. Я вернусь. С тем, что нужно.

Он не был уверен, что она поняла все слова. Но она поняла суть. Его уход. Её ожидание. Её вечный кошмар — доверить своё дитя человеку, пусть даже этому.

Она долго смотрела на него. Дышала тяжело. Потом её взгляд упал на больного детёныша. Она увидела, как тот слабо дернулся во сне, издал жалобный писк. И что-то в ней отступило, уступив место чудовищному риску, на который способна только любовь.

Она медленно, очень медленно опустила дубину. Кивнула. Один раз. И, отворачиваясь, чтобы он не увидел, возможно, стыда или страха в её глазах, она тронула здорового детёныша и указала на Семёна, потом на вход, жестом поясняя ситуацию Стражу.

Суть была проста и ужасна. Мир свелся к этой пещере, к этой семье из трёх существ и одного человека. И к яду, который медленно убивал самого маленького. И теперь всё зависело от выбора, который сделал охотник Семён. От выбора, который вернул его к древнему договору, нарисованному охрой на стене. Договору, где люди и Стражи тайги стояли спиной к спине против общей беды.

Беда пришла. И Семён, хмурый, усталый, с больной ногой, был теперь единственным, кто мог встать в эту брешь. Он посмотрел на Дрожника в последний раз, сжал губы и поднялся. Путь назад, к людям, казался теперь не возвращением домой, а самым опасным заданием в его жизни.





Глава одиннадцатая: Рецепт

Тишина в пещере стала иной после его слов. Она не была немой — её наполняли хриплое дыхание Дрожника, утробное ворчание Старшего и тяжёлое, размеренное дыхание Чучуны. Но слова, человеческая речь, прозвучавшие в этом древнем убежище, казалось, изменили сам воздух. Они внесли конкретику, план, а значит — и новую тревогу.

Семён не стал ждать. Он отполз от гнезда к очагу, достал из понеги свой потёртый блокнот и обломок карандаша. Он не был грамотным, но простые знаки, рисунки, списки — это он умел. Разложив на плоском камне берестяную коробочку с остатками мази, он начал рисовать и писать печатными буквами, выведенными с трудом.

Сначала он набросал схему: река, фактория (он изобразил её как несколько домиков с трубой), путь от пещеры. Потом стал составлять список. Его знания таёжной медицины были обширны, но специфичны. Противоядие от ртути? Он такого не знал. Но знал, как выводить из организма отраву вообще.

«Уголь липовый», — написал он, рисуя рядом кусок древесного угля. Активированный уголь был лучшим адсорбентом. Нужно было раздобыть липу, жечь её особым способом в закрытой яме, потом толочь.

«Трава хвоща», — нарисовал он знакомый побег. Мочегонное, чтобы выгнать яд с мочой. Хвощ рос по берегам, но сейчас, под снегом, найти его было почти невозможно. Нужно было искать в фактории, у кого-нибудь из староверов, возможно, они запасали травы.

«Череда, чистотел», — добавил он. Для кожи, чтобы снять воспаление.

Но этого было мало. Нужно было что-то сильное. Что-то, что свяжет ртуть в нерастворимое соединение. Он прикусил карандаш, вспоминая. Дед рассказывал… Рассказывал про «каменное масло», белую глину, которую пили при отравлениях. Но где её взять? Или… сера! Сера связывала ртуть. Но где взять чистую серу в тайге?

Он поднял взгляд. Чучуна наблюдала за ним, склонившись над своим детёнышем. Её глаза метались между его рисунками и лицом Дрожника, будто она пыталась силой воли связать эти два мира — мир знаков на бумаге и мир угасающей жизни.

— Мне нужно идти, — сказал Семён, показывая на свой схематичный рисунок фактории. — Там, у людей, могут быть нужные травы. Уголь я сделаю сам, но липу нужно найти. И… — он запнулся, не зная, как объяснить понятие «сера» или «глина». — И белый порошок. Камень, который можно растереть.

Он показал на белёсые потёки на стене пещеры, потом изобразил, как растирает что-то в порошок и даёт пить.

Чучуна задумалась. Потом вдруг встала и скрылась в дальнем, тёмном углу пещеры. Семён слышал, как она что-то роет, скребёт камень о камень. Через минуту она вернулась и протянула ему кусок чего-то светлого, похожего на застывший воск или плотный мел. Это был минерал, лёгкий, пористый. Семён поскоблил его ногтем — остался белый след. Он лизнул его — вкус был вяжущим, терпким. Глина? Цеолит? Он не знал, но это могло сработать как сорбент.

— Хорошо, — кивнул он, пряча камень в понегу. — Это поможет.

Теперь о самом опасном. Он достал свой нож, посмотрел на лезвие, потом на Чучуну.
— Мне нужно оружие. Ружьё. Чтобы люди… чтобы они меня не заподозрили сразу. Но я оставлю тебе… — он огляделся, нашёл крепкую, прямую палку около очага. Взял свой нож и начал быстро, умело обтёсывать её, делая подобие копья. Он снял с пояса кожаную петлю, приделал к одному концу, чтобы можно было нанести мощный укол. — Вот. Если что. Волки или… другие.

Он протянул импровизированное копьё Чучуне. Та взяла его, взвесила в руке, сделала несколько пробных движений. Копьё казалось игрушкой в её мощной лапе, но идея была ясна. Она кивнула и прислонила его к стене рядом с дубиной.

Потом наступила самая тяжёлая часть. Прощание. Семён подошёл к гнезду. Страж заворчал, но уже не так яростно — усталость и стресс делали своё дело. Семён остановился на почтительном расстоянии и просто посмотрел на Дрожника. Тот спал, но сон был беспокойным, прерывистым.

— Держись, малыш, — прошептал Семён. — Я скоро.

Он повернулся к Чучуне. Они стояли друг напротив друга в полумраке пещеры, два существа из разных миров, связанные теперь нитью отчаянного доверия. Семён указал на солнце, которое он видел в щель — оно было уже низко.
— Я ухожу сейчас. Вернусь… через три дня. Четыре. Ты… жди. Охраняй.

Чучуна смотрела на него. В её взгляде была буря: страх, надежда, недоверие, мольба. Она медленно подняла руку и тронула его плечо. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него по спине Семёна пробежали мурашки. Потом она указала на себя, на детей, на стены с рисунками, и сжала лапу в кулак у сердца. Союз. Договор. Верность.

— Да, — просто сказал Семён. — Договор.

У входа в пещеру он обернулся в последний раз. Чучуна стояла у гнезда, огромная и одинокая на фоне древних рисунков. Она смотрела на него, и в её глазах горел последний свет её мира.

Семён кивнул, сжал руку в кулак в ответственном жесте и протиснулся наружу.

Холод ударил в лицо после тепла пещеры. Свет был слепящим. Он стоял несколько секунд, привыкая, потом надел лыжи, взглянул на солнце, определил направление. Фактория была на северо-западе, в полутора, максимум двух днях быстрого хода. Обратно, с грузом, возможно, дольше.

Он оттолкнулся палками и поехал, оставляя за собой ровный след. Лыжи скользили легко, нога почти не болела — адреналин и решимость были лучшим лекарством. Он не оглядывался. Он знал, что сзади, из тени скалы, за ним наблюдают три пары глаз: две жёлтых, полных надежды, и одна пара детских, мутных от болезни.

Он ехал навстречу людям. Но впервые в жизни чувствовал, что покидает дом, а не возвращается в него. Дом остался позади, в тёплой пещере с рисунками на стенах. А впереди была территория врага. Территория, которую он теперь должен был обмануть, чтобы спасти то, что стало ему дороже собственного спокойствия.

Тайга молча пропускала его. Деревья, казалось, расступались, давая ему дорогу. Он ехал быстро, почти бежал на лыжах, и в его ушах звучал не скрип снега, а тихий, прерывистый писк больного детёныша, ставший для него главной командой. Командой «вперёд».





Глава двенадцатая: Возвращение к людям

Два дня пути слились в один сплошной, изматывающий марш. Семён почти не спал, ел на ходу снег с горстью сушёной рыбы из пояса, двигался с той одержимостью, которая стирает грань между бодрствованием и сном. Перед глазами у него стояло одно: маленькое, дрожащее тело в гнезде из шкур. И огромные, полные последней надежды глаза матери. Этот образ гнал его вперёд, заставляя игнорировать ноющую боль в колене, сухость в горле, ледяную тяжесть в лёгких.

Тайга постепенно сдавала свои дикие позиции. Появились первые признаки людей — старые затесы на деревьях, обрывки тросов на ветках, а потом и вовсе натоптанная, ухабистая дорога, ведущая к фактории. Запах леса начал перебиваться другими запахами — дымом, гарью, гниющими отбросами и чем-то резким, химическим.

И вот, наконец, он вышел к ней.

Фактория «Северная» представляла собой жалкое зрелище. Несколько покосившихся бревенчатых бараков, обнесённых частоколом из жердей. Дым из железной трубы кочегарки стелился низко, жирной, серной пеленой. Возле главного здания, над дверью которого болталась вывеска с потёртой надписью, стояли две заснеженные «бурановские» санки. От реки, что протекала в полукилометре, вёл чёрный, утоптанный до грязи тракт. Воздух здесь не звенел тишиной, а гудел — рёвом генератора, лязгом железа, грубыми мужскими голосами.

Семён остановился на опушке, переводя дыхание. Он стоял, словно на краю двух разных вселенных. Позади — чистый, пусть и суровый мир тайги, который он теперь понимал глубже, чем когда-либо. Впереди — мир людей. И он чувствовал себя в нём чужаком.

Стряхнув с себя оцепенение, он двинулся к воротам. По его внешнему виду — заиндевевшая борода, потрёпанная телогрейка, серьёзное, усталое лицо — здесь никого было не удивить. Охотники и старатели всегда приходили сюда за припасами, чтобы сбыть добычу.

Ворота были распахнуты. Во дворе, возле сложенных штабелем бочек, копошились двое мужиков в робах. Они прервали работу, чтобы оценивающе оглядеть Семёна.

— О! Глянь-ка, Самсонова из тайги вынесло! — крикнул один, пошире в плечах, с лицом, обветренным до красноты. — Добыча, говоришь, никакая? А то рожа длинная.

— Припасы, — хрипло бросил Семён, стараясь, чтобы голос звучал привычно, по-деловому. — Да погреться.

— Иди греться, — махнул рукой второй, помолчавее. — У Андреича в конторе, он на месте.

Семён кивнул и направился к главному бараку. Сердце стучало где-то в висках. Андреич. Начальник фактории. Главный человек здесь. И главная помеха.

Войдя внутрь, он ослеп от тусклого света лампы накаливания и едкого запаха махорки, пота и чего-то кислого. За столом, заваленном бумагами и образцами пород, сидел плотный мужчина лет пятидесяти, в потёртой ушанке и тельняшке, выглядывавшей из-под засаленного свитера. Это был Андреич. Его маленькие, заплывшие глазки тут же устремились на Семёна, оценивая, высчитывая.

— Ну, кто у нас? — произнёс он густым, простуженным басом. — А, Семён… Забыл отчество. Охотник. Долго тебя не было. Думал, медведь задавил.

— Не задавил, — буркнул Семён, снимая рукавицы и подходя к печке-буржуйке, чтобы отогреть закоченевшие пальцы. — Патроны, соль, спички. Чай, если есть. И… кое-что из лекарств.

— Лекарств? — Андреич насторожился, откинулся на спинку стула. — Ободрал тебя зверь какой?

— Нет. Старое… суставы крутит, — соврал Семён, потирая колено. — Да и желудок пошаливает. Травки какой, угля липового.

— Уголь? — Андреич фыркнул. — Сожги берёзу — будет тебе уголь. А травы… — он потянулся к полке, где в беспорядке стояли банки со ржавыми крышками. — Вот, «Звёздочка» вьетнамская. И йод. Больше ничего нет. Врача тут не держим. Заболеешь — в вертолёте до города. Если, конечно, вертолёт будет, и если ты заслужил.

Семён почувствовал, как под ложечкой похолодело. Ничего. У них ничего нет. Или Андреич врёт, придерживает.

— Мне бы хвощу, череды, — настаивал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Чистотела. Для припарок.

— Сказал же — нету! — отрезал Андреич, и в его голосе зазвенела сталь. — Или ты не слышишь? Может, слуху рехнулся в тайге-то? Говорят, там, в глухомани, не только звери водятся… всякие «чучуны»… — он пристально посмотрел на Семёна, наблюдая за реакцией.

Семён заставил себя не моргнуть. Сердце ушло в пятки. Он медленно взял со стола банку с йодом, сделал вид, что изучает этикетку.
— Чушь всё это, сказки, — равнодушно сказал он. — Не видел я никаких чучун. Волки были. Стая. Чуть не загрызли.

— Волки… — Андреич протянул слово, явно не веря. Его взгляд скользнул по Семёновой понеге, по ружью. — А отчего ж тогда без добычи пришёл? Обычно ты либо с соболем, либо с лосиной костью. А сейчас — пустой.

— Промахнулся, — коротко бросил Семён. — Да и не до того было. Заблудился.

— Заблудился… — Андреич явно что-то подозревал. Он знал Семёна как лучшего следопыта в округе. Тот заблудиться не мог. — Ладно. Патроны, соль — будет. Деньги есть? Или менять?

— Менять, — сказал Семён. Он снял с пояса свою единственную ценность — стальной, шведский топор с ясеневым топорищем. Положил на стол. — За это. И за лекарства, если найдутся.

Андреич взял топор, взвесил, щёлкнул по лезвию ногтем. Удовлетворённо хмыкнул. Хорошая вещь.
— Ладно, сойдёт. Вась! — крикнул он в дверь. — Отпусти ему патронов коробку, соли мешок, крупы, что есть. И спичек.

Пока Вась, один из мужиков со двора, собирал припасы, Семён стоял у печки, чувствуя, как отчаяние накрывает его с головой. Нет трав. Нет угля. Есть только кусок белого камня из пещеры и дикая, безумная идея. Он должен найти это здесь, на фактории. Украсть. И уйти до того, как Андреич или кто-то ещё поймёт, зачем ему на самом деле всё это нужно.

— Остаёшься ночевать? — спросил Андреич, не отрываясь от какого-то отчёта. — Место в бараке найдётся. Только генератор в девять глушим, свет — свои фонари.

— Останусь, — кивнул Семён. Ему нужно было время. Чтобы осмотреться. Чтобы найти то, что может спасти детёныша.

Вечером, в прокуренном, вонючем бараке, где на двухъярусных нарах храпело с десяток мужиков, Семён притворился спящим. Он лежал, слушая скрип нар, стоны, бормотание спящих, и думал. Где здесь могут хранить лекарства? У кого? Андреич врал, конечно. У старателей всегда есть аптечки. Особенно у тех, кто работает с химикатами. И те химикаты… они где? На реке. На прииске.

Ранним утром, ещё до рассвета, когда барак погрузился в самый крепкий сон, Семён бесшумно поднялся. Он надел торбаса и, взяв свой почти пустой теперь мешок, вышел наружу. Мороз схватил за горло. Он знал, куда идти. К реке. Туда, где пахло ядом.

Он шёл, прячась за постройками, и вышел к задним воротам фактории. Отсюда вёл раскисший тракт к реке. И тут он увидел их. Два больших, ржавых бочонка с надписями «Опасно!» и черепом с костями. Они стояли под навесом, запертые на амбарный замок. Но рядом валялись пустые канистры, воняющие той самой едкой химией. И на снегу рядом с ними… белый порошок. Рассыпанный. Сера? Известь? Он не знал. Но он наклонился, быстро, дрожащими руками, стал собирать его в пустую гильзу от патрона, потом в обрывок полиэтилена. Это могло быть противоядие. А могло быть смертью.

Внезапно сзади щёлкнул затвор.
— А я думал, ты за припасами пришёл, Семён, — раздался спокойный, но ледяной голос Андреича.

Семён замер, не оборачиваясь. Он сжимал в кармане гильзу с порошком.
— А ты, вижу, за дозой какой-то мажешься. Зачем тебе эта дрянь? Ртутью отравился, что ли?

Семён медленно выпрямился и обернулся. Андреич стоял в двадцати шагах, в полушубке нараспашку. В его руках была не винтовка, а старый, но грозный обрез. И его маленькие глазки теперь горели не жадностью, а холодным, проницательным интересом. Он что-то понял. Или почти понял.

Семён понял это тоже. Игра в кошки-мышки только что закончилась. Теперь начиналась настоящая война. И у него в кармане был единственный шанс на победу — горсть белого порошка, ради которого, возможно, придётся пролить человеческую кровь.





Глава тринадцатая: Осада

Заряженный обрез в руках Андреича смотрел на Семёна чёрным, круглым глазом. В предрассветном сумраке этот глаз казался единственной твёрдой точкой во всём мире. Воздух между ними застыл, наполненный только хрустом снега под ногами начальника фактории да сдавленным дыханием Семёна.

— Отравление, говоришь? — повторил Андреич, делая шаг вперёд. Его голос потерял налёт напускного балагурства. В нём звучала холодная, начальственная чёткость. — Это ты не с себя порошок-то собрал. На тебе и признаков нет. Так на кого? На зверя какого? Редкого, поди? Шкура дорогая?

Семён медленно поднял руки вверх, в классическом жесте сдачи. Мозг его лихорадочно работал. Лгать, что для себя — бесполезно, Андреич не дурак. Говорить правду — безумие.
— Щенка, — выдавил он, выбирая полуправду. — Лисёнка подобрал в лесу. Трясёт всего, из носа течёт. Жалко стало.

— Лисёнка, — с нескрываемым сарказмом протянул Андреич. Он был уже в пяти шагах. Его взгляд скользнул по Семёновой понеге, по его лицу. — И ты, Семён, охотник с тридцатилетним стажем, ради какого-то щенка, да ещё и лисицы — палку-копалку променял, на факторию припёрся и теперь у моих бочек химию воруешь? Я что, на идиота похож?

Он сделал ещё шаг. Теперь запах перегара и пота от него был явственным даже на морозе.
— Ты что-то нашёл там, в запретке. Не лисёнка. Что-то такое, что тебе даже ружьё не поменять жалко. И это «что-то» больное. И ты лезешь за лекарством, как угорелый. В чём дело, Семён? Говори. Может, ещё и долю положу. Я человек справедливый.

В его голосе прозвучала неподдельная, хищная заинтересованность. Не просто подозрение. Интерес к добыче. Он чувствовал, что пахнет деньгами, уникальным трофеем, о котором можно будет трепаться в городе годами.

— Никакой доли, — глухо сказал Семён. — Просто щенок. Выбросил его — помрёт. Решил попробовать.

— Ну что ж, — вздохнул Андреич с видом огорчённого, но строгого начальника. Он опустил обрез, направив его в снег, но палец оставался на спуске. — Вижу, говорить по-хорошему не хочешь. Тогда по-плохому. Пойдём в контору. Покажешь, что в мешке. А потом мы с парнями сходим с тобой туда, где ты этого «щенка» оставил. Посмотрим, что за зверь такой ценный, что Семён чуть ли не плачет над ним.

Это был приговор. В конторе обыщут, найдут не только порошок, но и белый камень из пещеры, который ни на что не похож. А потом — по следам, прямиком к скалам. К логову. К Чучуне и детёнышам. И всё это — с Андреичем, его обрезом и парой-тройкой таких же алчных или просто послушных мужиков.

Время кончилось. Думать было некогда.

Семён резко дёрнулся вправо, к штабелю пустых бочек, и крикнул что есть мочи, глядя за спину Андреичу:
— Вась! Держи его!

Рефлекс сработал. Андреич на долю секунды обернулся. Этого хватило. Семён, не разгибаясь, рванул в сторону, не к воротам, а вдоль частокола, туда, где завал из колотых дров создавал тень и укрытие. За спиной взревел обрез — Андреич стрелял на звук, не целясь. Дробь звонко ударила по железу бочки.

— Стой, сволочь! — заорал Андреич. — Всех! Подъём! Охотник сбежал! С вещами!

В бараке тут же началась движуха. Захлопали двери, загалдели голоса. Но Семён уже был у задней части частокола. Здесь, где кончалась территория фактории, был лаз — проход для собак, прикрытый ржавой жестью. Он протолкнул туда свою понегу, сам протиснулся следом, чувствуя, как гвозди рвут телогрейку.

Он выкатился в сугроб и, не оглядываясь, вскочил на ноги. Позади уже раздавались крики, лай собак. Но впереди был лес. Его лес.

Он бежал, не разбирая дороги, закладывая петли, ныряя в самые густые заросли стланика. Он знал, что у него фора. Мужикам нужно одеться, собраться, возможно, испугаться неизвестности. Но он знал и другое: Андреич не отступит. Потому что теперь это не просто подозрение. Это личное оскорбление, вызов его власти. И жадность. Невероятная жадность к тому, что так яростно скрывают.

Семён бежал весь день, используя все свои навыки, чтобы запутать след. Он переходил по буреломам, шёл по каменистым россыпям, петлял. Но тяжесть в сердце не уходила. Он вёл их за собой. Не прямо, не сейчас, но он оставил факторию в состоянии боевой тревоги. И Андреич, человек упрямый и мстительный, найдёт способ. На лыжах, с собаками, с проводником из местных. Он пойдёт по старому следу. И приведёт их всех к пещере.

К вечеру, когда силы стали окончательно покидать его, Семён взобрался на высокий холм и огляделся в бинокль. Никого. Пока тихо. Но тишина эта была обманчивой. Он чувствовал её, эту новую, человеческую угрозу, сгущавшуюся где-то у него за спиной.

Он спустился в лощину, развёл крошечный, бездымный костёр из сухого спирта, растопил снег. Дрожащими руками высыпал на чистый лоскут тот самый белый порошок. Понюхал. Запах резкий, щелочной. Не сера. Возможно, гашёная известь. Бесполезно? Или нет? Он не знал. Но это было всё, что у него было. Помимо камня из пещеры и отчаянной решимости.

Он посмотрел в сторону, где, как он знал, лежали скалы с логовом. Теперь ему нужно было не просто принести лекарство. Ему нужно было успеть предупредить. Подготовиться к обороне. Защитить логово не от волков, а от людей. От тех, кто, по иронии судьбы, когда-то был нарисован на стене пещеры как союзник.

Он вылил остатки чая на огонь, затоптал пепел снегом. Отдохнуть можно будет в пещере. Если он успеет до них.

Последний переход стал для него пыткой. Каждый хруст ветки казался выстрелом, каждый шорох — шагом погони. Он шёл, как автомат, видя перед собой только одну цель.

Когда впереди, в синеве ночи, вырисовались знакомые скальные очертания, он почувствовал не облегчение, а новый, острый приступ тревоги. Всё было слишком тихо. Слишком спокойно.

Он подошёл к скрытому входу. Камни-закладки были на месте. Он отодвинул их, просунул голову в щель и тихо, как только мог, свистнул — тот самый звук, который они условно приняли за сигнал «свой».

Из темноты пещеры на него уставились два жёлтых огонька. Чучуна стояла у входа в дальний зал, как каменное изваяние. В её позе не было приветствия. Была готовность к бою. Она почуяла что-то. Беду. Его страх. Запах людей и пороха, который он принёс с собой.

Семён вполз внутрь, закрыл проход. В свете тлеющих углей в очаге он увидел её лицо. И понял, что объяснять почти не нужно. Она уже знала. Она прочла это в его глазах, в его сгорбленных плечах, в том, как он сжимал в руке тряпицу с порошком.

— Они идут, — выдохнул он, опускаясь на колени перед очагом. — Люди. За мной. Сюда. Скоро.

Чучуна замерла. Потом медленно, очень медленно, она повернула голову к гнезду, где спали её детёныши. Страж проснулся и смотрел на них испуганными глазами. Дрожник тихо постанывал во сне.

Она издала звук. Не рык. Не вой. Это был глухой, горловой стон, полный такой бездонной скорби и ярости, что у Семёна по спине побежали мурашки. В этом звуке была вся история её рода — предательство, погони, смерть. И вот теперь финал. Люди пришли забрать последнее.

Она выпрямилась во весь свой огромный рост и взяла дубину. Потом посмотрела на Семёна. В её взгляде не было упрёка. Было решение. Приговор.

Осада начиналась. И защитников у этой древней крепости было всего двое: израненная мать-легенда и усталый охотник, преступивший закон своего племени. Против них шёл целый мир, который они когда-то, очень давно, нарисовали на стене как друга.





Глава четырнадцатая: Цена спасения

Ночь перед штурмом была самой долгой в жизни Семёна. Они не спали. Чучуна стояла на страже у заваленного входа, слившись с тенью, лишь изредка поворачивая голову, чтобы прислушаться к шорохам снаружи. Семён же лихорадочно готовился. Он растирал белый камень из пещеры в порошок, смешивал его с той едкой химической пылью, что добыл на фактории, добавлял растолчённые угли из очага и немного сушёных ягод в качестве связующего. Получилась серая, неаппетитная паста. Он не знал, сработает ли это. Это была молитва, воплощённая в грязи.

Дрожник был всё слабее. Дрожь стала реже, но оттого лишь страшнее — силы покидали маленькое тело. Он уже почти не открывал глаз. Семён попытался влить в него немного жидкой кашицы, но тот лишь подавился, выплюнув большую часть. Страж сидел рядом, прижимаясь к брату, и тихо, жалобно поскуливал.

На рассвете Чучуна резко выпрямилась и издала предупреждающее шипение. Семён прислонился к стене у щели. Снаружи доносились голоса. Человеческие. Грубые, недовольные.

— …следы ведут сюда, точно! — это был голос Вася.
— Да тихо ты, оглоёд! — прошипел Андреич. — Смотри в оба. Существо, если оно тут, опасное. А Семён… он теперь не наш. Стрелять без разговоров, понял?

Семён почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Стрелять без разговоров». Так просто. Так по-хозяйски.

— Эй, Семён! — крикнул Андреич уже громко, обращаясь к скале. — Выходи по-хорошему! Покажешь, что нашёл — и живой уйдёшь! Делиться надо, браток! Не жадничай!

Семён молчал. Он видел, как Чучуна сжимает дубину, её мышцы играют под шерстью. Она готова была ринуться в бой, но сдерживалась, защищая логово.

— Ладно, — разочарованно протянул Андреич. — Значит, по-плохому. Вась, Петрович — к входу. Бревном по ржавой железине — там, гляжу, подозрительно. Будем выкуривать.

Послышались шаги, скрежет железа о камень, тяжёлое сопение. Люди пытались сдвинуть плиту, закрывающую лаз.

Чучуна посмотрела на Семёна. В её взгляде был вопрос, приказ и прощание одновременно. Защищай их. Затем она бесшумно метнулась не к основному входу, а вглубь пещеры, в один из боковых ходов, о котором Семён не знал.

Снаружи раздался удар. Ещё один. Камень дрогнул, посыпалась пыль.

И вдруг — снаружи раздался дикий, нечеловеческий рёв, полный такой первобытной ярости, что удары мгновенно прекратились. Послышались испуганные крики, два беспорядочных выстрела.

— Она снаружи! Обошла! — завопил кто-то.

Чучуна совершила невозможное — вышла через другой выход и атаковала с тыла. Это была отчаянная тактика: отвлечь, посеять панику, дать Семёну время.

Семён, не раздумывая, бросился к гнезду. Он схватил дрожащего Дрожника, завернул в мягкую шкуру и прижал к груди. Страж зарычал на него, но Семён строго посмотрел на него и ткнул пальцем в боковой ход, куда ушла мать.
— За ней! Иди! — скомандовал он. Страж, смущённый и напуганный, метнулся в темноту.

Снаружи гремела перестрелка. Выстрелы, крики, тот самый сокрушительный звук удара дубиной и один… страшный, торжествующий вопль Андреича:
— Попала, стерва! Держите её!

Сердце Семёна упало. Он сунул свёрток с Дрожником в глубокую нишу за гнездом, накрыл ветками, и, схватив своё ружьё, кинулся к основному входу. Он отодвинул камень ровно настолько, чтобы высунуть ствол.

Картина была адской. На снегу перед скалой метались три фигуры. Вась лежал, скорчившись, и хватался за ногу, из которой торчала кость. Петрович, бледный как смерть, отстреливался из обреза куда-то вверх, в скалы. И Андреич… Андреич стоял над огромным, тёмным телом, которое медленно поднималось на колени. Чучуна. Из её плеча, чуть ниже шеи, торчал толстый, самодельный гарпун с железным наконечником, привязанный тросом. Андреич, хищно ухмыляясь, наматывал этот трос на руку, тянул её к себе, как рыбу.

— Вот и добыча! — кричал он, задыхаясь от восторга. — Теперь не убежишь!

Чучуна рванулась, пытаясь вырвать гарпун, но острие, должно быть, зацепилось за кость. Она заревела от боли и бешенства.

Семён не помнил, как нажал на спуск. Выстрел ударил по ушам. Пуля чиркнула по камню рядом с Андреичем, осыпав его осколками. Тот вздрогнул, удивлённо обернулся и увидел Семёна в проёме.

— А, и ты здесь! — проревел он, не отпуская троса. — Ну теперь-то мы покончим!

Он потянул трос ещё сильнее, заставляя Чучуну склонить голову, и направил на неё обрез другой рукой. Это был верный выстрел. В упор.

Семён выскочил из укрытия, не имея времени перезарядить берданку. Он просто бежал на Андреича, крича что-то бессвязное, подняв ружьё как дубину. Это было самоубийство.

И в этот миг случилось невозможное. Из-за скалы, с рёвом, в котором смешались ярость и отчаяние, вылетел Страж. Он был маленьким, но быстрым, как молния. Он вцепился в руку Андреича, державшую обрез, всеми своими острыми, как иглы, молочными зубами.

Андреич взвыл от неожиданной боли и на мгновение выпустил трос. Этого мгновения хватило.

Чучуна, собрав последние силы, не стала вырываться. Она рванулась навстречу Андреичу. Огромное тело с размаху налетело на человека, сбило его с ног. Гарпун с хрустом вошёл глубже. Андреич завизжал. Они покатились по снегу, сплетённые в смертельной схватке.

Семён подбежал, наконец дослал патрон в затвор. Петрович, увидев это, бросил обрез и пустился наутёк. Семён не стал стрелять. Он смотрел на клубку тел.

Борьба длилась недолго. Чучуна была сильнее, даже смертельно раненная. Раздался последний, сдавленный хрип, и тело Андреича обмякло.

Тишина.

Чучуна медленно поднялась с него. Она стояла, пошатываясь, огромная и трагическая. Гарпун торчал из её плеча, трос волочился по снегу. Кровь, тёмная, почти чёрная в утреннем свете, обильно текла по её шерсти, капала на белый снег.

Она повернула голову к Семёну. В её глазах не было боли. Было лишь бесконечное утомление. И вопрос. Один-единственный вопрос.

Семён, забыв обо всём, кивнул, показывая на скалу.
— Жив. Спрятал.

Кажется, она услышала. Или поняла по его лицу. Она сделал шаг в сторону логова, но её ноги подкосились. Она тяжело рухнула на бок.

Семён бросился к ней. Он упал на колени в кровавый снег рядом с её головой. Он пытался заткнуть рану, но гарпун мешал, кровь сочилась сквозь пальцы, горячая и липкая.

— Нет, нет, нет… держись, — бормотал он бессвязно, срывая с себя шарф, пытаясь сделать жгут. — Сейчас, я…

Чучуна слабо тронула его руку своей огромной ладонью. Остановила. Её дыхание стало пузырчатым, прерывистым. Она посмотрела на него. И в этот последний миг в её глазах не было упрёка к человеку, принесшему смерть. Была лишь просьба. И доверие. Она смотрела на него, как на того самого человека с наскального рисунка. На союзника. На того, кому можно передать самое дорогое.

Её взгляд скользнул в сторону пещеры, где был спрятан Дрожник и где, дрожа, притаился Страж. Потом снова вернулся к Семёну. Она слабо, еле заметно кивнула. И выдохнула. Длинно, тихо. Последний пар вырвался из её ноздрей и растаял в морозном воздухе.

Жёлтый свет в её глазах померк, стал стеклянным, неподвижным.

Семён сидел на корточках, не в силах пошевелиться. Он смотрел на это огромное, бездыханное тело, которое ещё минуту назад было воплощением силы, мудрости и материнской любви. Он слышал тихий, жалобный вой из-за скалы — это выл Страж. И тишину из пещеры, где, возможно, уже угасала вторая жизнь.

Тогда он поднялся. На лице его не было слёз. Было что-то твёрже камня, холоднее льда. Он вытащил гарпун из её плеча, швырнул его в сторону. Потом повернулся и пошёл к пещере. К детям. К своему долгу.

Цена спасения была заплачена. Самая высокая из всех возможных. Теперь ему предстояло оправдать эту жертву.





Глава пятнадцатая: Новый договор

Он хоронил их на рассвете следующего дня, когда небо на востоке только начинало розоветь, а звёзды ещё не успели погаснуть. Одного — в землю. Другую — на ветер.

Андреича он закопал в глубокой промоине под корнями поваленной лиственницы, закидал камнями и снегом. Ни креста, ни отметины. Пусть тайга сама решит, что делать с этим пеплом. Он не чувствовал ни ненависти, ни торжества. Только пустоту. Этот человек был винтиком в машине, которая убила гораздо больше, чем одну легенду.

Чучуну он не мог закопать. Земля была как камень. Да и не в этом было дело. Он вспомнил старинные обычаи самых северных народов — отдавать тело духам воздуха. Он сделал погребальный помост из крепких жердей высоко на скале, над её пещерой. Уложил её на шкуры, сложил рядом её дубину, берестяную плошку, камень для рисования. Он долго стоял, глядя на её могучий, безмятежный теперь профиль, на которую уже садился иней. Прощаться словами было бессмысленно. Всё, что нужно было сказать, они сказали друг другу молча — в лесу, у костра, в последнем взгляде.

Он просто положил руку на её холодное плечо, там, где не было раны.
— Спи спокойно, стража. Я — на посту.

Потом спустился вниз. К жизни. К долгу.

В пещере его ждали. Страж сидел, прижавшись в углу, его глаза были красными от слёз и бессонницы. Он смотрел на Семёна не со страхом, а с немым вопросом, на который нет ответа. Дрожник лежал в гнезде, дыхание его было настолько слабым, что Семён сначала испугался, что опоздал.

Он развёл огонь, растопил снег. Достал свою серую, невзрачную пасту — смесь камня, яда и надежды. Размешал в тёплой воде, добавив немного мёда из своего аварийного запаса. Взяв Дрожника на руки, он по капле, с бесконечным терпением, стал вливать ему в рот эту смесь. Тот почти не сопротивлялся — не было сил.

Потом он сделал то же со Стражем — дал ему меньшую дозу, для профилактики. Тот сморщился от горького вкуса, но проглотил.

Дальше были дни и ночи ухода, тревоги и молчаливого союза. Семён не спал, следя за дыханием Дрожника, меняя ему подстилку, согревая своим теплом. Страж сначала держался в стороне, но голод и холод сделали своё. В первую же ночь он подобрался к костру и улёгся по другую сторону от Семёна, не касаясь его, но принимая тепло.

На третьи сутки Дрожник открыл глаза. Мутные, но живые. И дрожь… дрожь начала отступать. Сначала исчезли сильные судороги, потом мелкая тряска стала реже. Он стал пить бульон, который Семён варил из сушёного мяса. Он выздоравливал. Паста, чудо или просто время — сработало.

Именно тогда Семён принял окончательное решение. Он смотрел на двух существ, оставшихся от целого мира. Страж, обучавшийся у матери, но ещё щенок. Дрожник, слабый, нуждающийся в защите. Оставить их здесь? Люди с фактории, даже без Андреича, рано или поздно найдут это место. Или другие охотники. Или болезнь вернётся с водой.

Нет. Он знал, куда идти. Глубже. Туда, где даже на картах белые пятна. Где не ступала нога старателя. Туда, откуда, возможно, пришли когда-то её предки.

Он стал готовиться к великому переходу. Собирал всё ценное из пещеры: инструменты, шкуры, запас мази и трав. Аккуратно, с помощью жира и сажи, перенёс на гибкую бересту самые важные рисунки со стены — те, где люди и чучуна стояли бок о бок. Это был его мандат. Его доказательство.

Он учил Старшего, как учила его Чучуна. Показывал жестами, куда они пойдут. Тот, кажется, понимал. В его глазах появилась та же решимость, что была в глазах матери.

В последнее утро перед уходом Семён поднялся на скалу к погребальному помосту. Прошла неделя. Тело, подвластное морозу и ветру, уже стало частью пейзажа, величественной и строгой. Он постоял немного, потом снял с шеи свой талисман — ту самую латунную пуговицу, с которой начался их немой диалог. Положил её ей на грудь.
— На счастье в пути, — прошептал он. — И… спасибо. За доверие.

Они ушли на север с первыми лучами солнца. Семён впереди на лыжах, за ним — Страж, оглядывающийся на брата, которого Семён нёс в понеге, специально переделанной в некое подобие рюкзака-кенгуру. Дрожник выглядывал оттуда, его уже ясные глаза с любопытством рассматривали мир, который он едва не покинул.

Они уходили не как беглецы. Как хранители. Уносили с собой последнюю искру древнего мира, чтобы сохранить её там, где огни факторий никогда не будут видны.

---

Годы спустя.

Огонь костра потрескивал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены уже другой пещеры — глубже, выше, недоступнее. Воздух здесь был чище, а звёзды за узким входом казались близкими, как искры от полена.

Семён сидел на стоптанной медвежьей шкуре. Его борода, когда-то тёмная с проседью, теперь была полностью седой, белой, как снег на вершинах. Лицо стало ещё более изрезанным морщинами, но глаза… глаза сохранили ту же остроту, тот же спокойный, всепонимающий свет. На коленях у него лежала берестяная книга — его летопись. Рисунки углём, записи печатными буквами. История Чучуны, история перехода, карты мест, куда не стоит ходить человеку.

Рядом, свернувшись у огня огромным, лохматым клубком, спал Страж. Он вырос. Он был теперь почти размером с мать, могучим и тихим. Его шерсть лоснилась в огне. Где-то снаружи, на охоте, был Дрожник — не такой крупный, но хитрый и быстрый, изобретательный в ловле рыбы и птиц.

Семён дописал последнюю строку, закрыл книгу, потянулся к котлу с чаем. И в этот момент из темноты за кругом света материализовалась тень. Высокая, с длинными руками. Это был Дрожник. Он вышел к огню беззвучно, по-хозяйски. В его зубах был глухарь. Он положил птицу к ногам Семёна, затем сел по другую сторону костра, принявшись вылизывать лапу.

Семён кивнул, взял птицу, начал ощипывать. Через некоторое время он отломил жирную грудку и бросил её через костёр. Дрожник ловко поймал кусок на лету, не прерывая своего туалета.

Никаких слов. Никаких лишних жестов. Просто ритуал. Обмен. Равные.

Страж проснулся, зевнул, обнажив мощные клыки, и положил свою тяжёлую голову на колени Семёну. Тот негромко хмыкнул и стал почёсывать ему за ухом.

Он смотрел на огонь, на двух существ, ставших ему семьёй, на стены пещеры, где уже появлялись новые рисунки — его и их. Он думал о людях, которые остались там, далеко. О мире, который шумел, дымил и верил, что он — царь природы.

Они не были царями. Они были хранителями. Последними из своего странного, невероятного племени. Две одинокие души из разных миров, нашедшие друг в друге недостающую часть. Они охраняли тишину, чистоту рек и память — о матери, о договоре, о том, что границы между мирами тоньше, чем нам кажется.

Семён поймал взгляд Дрожника через пламя. Янтарные глаза, такие же, как у неё, смотрели на него без страха, без покорности. С пониманием. С признанием.

Вот и весь договор. Молчаливый. Нерушимый. На всю оставшуюся жизнь.

Он бросил в костёр ещё одно полено. Искры взметнулись вверх, к узкой щели, ведущей к звёздам. К тем самым звёздам, под которыми когда-то началась эта история — со следа в снегу и двух пар глаз, встретившихся в зимней тайге.

Конец.