Юность, сгоревшая в окопах

Май подкрадывается тихо, как зарево перед рассветом. Еще чуть-чуть – и грянут салюты, и зазвучат песни, и нахлынет память. Девятое мая.
День, когда закончилась война. Не та, что в учебниках, а та, что живет
в каждой семье – в пожелтевших письмах, в выцветших фотографиях,
в рассказах, которые передаются из уст в уста, будто священная реликвия.
Война не выбирала. Она врывалась в дома, вырывала из рук хлеб, оставляла на пороге похоронки. Но она же и сплавила народ в единое целое – в ту самую «несокрушимую крепость», о которой говорили фашисты
с недоумением и страхом. Они не понимали, как можно стоять насмерть под пулями, гореть в танках, идти в штыковую с криком «За Родину!». А наши стояли. Горели. Шли.
В нашей семье тоже есть свой герой. Дед – Михаил Романович Меньшиков
Когда началась война, Михаилу было чуток за семнадцать. Позади школа, в настоящем – работа в колхозе, в будущем – война.
Он ушел на фронт семнадцатилетним. 20 сентября 1941 года бригадир махнул рукой: «Всё, Мишка, кончай с колхозом. Домой иди». А дома – мать. Стоит у печи, сухари в мешок укладывает, губы сжаты, а по щекам – слезы.
Не причитает, не рыдает – просто молча кладет в узел последний кусок хлеба. Знает: больше нечем благословить.
Так началась его война. Не с грохота орудий, не с атак под шквальным огнем – с мешка сухарей, с материнских слез, с долгой дороги в неизвестность.
Война не спрашивала, кем ты хочешь быть. Она решала за тебя.
Михаила Романовича определили в Свердловское военно-медицинское училище. Не спросили, не поинтересовались, решили – «Есть тут у нас паренек из колхоза, грамотный. В медики его». И пошел он постигать науку спасать жизни – за шесть месяцев. Шесть месяцев вместо нескольких лет. Война не терпела долгих учений – ей нужны были руки, крепкие и быстрые, знающие, как перетянуть артерию, как вытащить осколок, как отличить живого
от безнадежного.
Фронт горел. Отступал. Терял людей. А потому – никаких лишних слов, никаких сантиментов. «Запомнил? Повтори. Сделай. Вперед».
Первое боевое крещение Михаил Романович получил под Ржевом.
Там, где земля уже не помнила, как выглядит она без крови. Где снег весной таял розовым, а воронки от мин заполнялись мутной жижей – глиной, водой и чьей-то недожитой жизнью. Его санитарный взвод шел в ногу
с пехотой. Не за линией фронта, не в безопасной дали – там, где свистели пули, рвались мины и падали люди, с хриплым шепотом: «Браток… помоги…»
Он таскал раненых на себе. Тяжелых – под обстрелом, ползком, сжимая зубы, чтобы не закричать от натуги. Легких – под руки, подталкивая
к медсанбату: «Держись, родной, еще немного». А потом – снова в бой. Снова крики, стоны, горячие брызги на руках.
Однажды фашист оставил и на нем свою отметину.
Очнулся уже в госпитале в Калинине. Тело ломило, рана горела,
но он был жив – в отличие от многих тех, кого не успел вытащить. А потом – неожиданность: к раненым приехал сам Родион Яковлевич Малиновский. Маршал, герой, человек с холодными глазами и твердым рукопожатием. Говорил просто: «Живите, ребята. Родина вас ждет».
И Михаил Романович жил.
А чуть позже, когда после госпиталя вставал на ноги в так называемых Ворошиловских лагерях, где формировались части для отправки на фронт, произошла еще одна запоминающаяся встреча – в их часть приезжал сам Климент Ефремович Ворошилов, в честь которого был созван митинг.
Тот стоял на трибуне, говорил о долге, о победе, о скором конце войны.
А вокруг молчали сотни солдат. Они знали правду: война еще
не переломилась.
Впереди у деда были Сталинград, Новочеркасск, Краснодон, Херсон, Николаев, Одесса, Румыния, Болгария, Югославия, Чехословакия, Венгрия.
В общем, сотни километров дорог, политых кровью.
Но тогда, в тот день, все они, включая моего деда, слушали маршала
и верили.
Потому что иначе – нельзя.
Далее новая страница биографии Михаила Романовича. Сталинград. Это слово прожигало губы, как раскалённый металл. Здесь не было тыла – здесь каждый метр был передовой. Здесь земля горела под ногами, а небо ревело от немецких пикировщиков.
Восемнадцатилетний военфельдшер полз по этому аду, цепляясь за камни, за трупы, за осколки разбитых пушек. Его санитарная сумка давно опустела – бинты кончились на третьего раненого. Теперь он рвал на лоскуты гимнастёрки убитых, затыкал раны комками глины, просто прижимал ладонью хлещущую кровь – лишь бы дотянуть до медсанбата.
А между боями, в редкие минуты затишья, когда руки дрожали
от усталости, а веки слипались сами собой, он брал толстую тетрадь
в потрёпанном переплёте и выводил в ней аккуратным почерком фамилии всех раненых, которые были подобраны их взводом и отправлены в медсанбат. Каждая строчка – спасённая жизнь. Каждая фамилия – чей-то сын, муж, отец. И такие записи, порой, были намного важнее других забот – они не позволили потеряться кому-то из солдат, сохранили в себе информацию, которая помогла потом многим. Эта тетрадь была важнее отчётов, важнее приказов.
Она не давала пропасть без вести, не давала превратиться в «неизвестного солдата».
И когда в январе 43-го замкнулось кольцо вокруг армии фельдмаршала Фридриха Паулюса, когда последние фрицы вылезали из подвалов
с поднятыми руками, Михаил Романович не кричал «Ура!». Он сидел
в блиндаже и дописывал список. Потому что бой для медика не заканчивается с последним выстрелом.
За Сталинград он получил орден Красной Звезды. И, в первую очередь, не за убитых врагов – за спасённых своих.
Потом были дороги… Длинные, пыльные, пропитанные порохом
и кровью. Новочеркасск, где плакали старухи на развалинах хат. Краснодон, где земля ещё хранила тепло молодогвардейских тел. Одесса, пахнущая морем и пеплом. А потом – Европа.
Они входили в чужие города не как завоеватели, а как освободители. Румынские крестьяне бросали под ноги цветы. Болгарские девушки целовали в щёки. В Югославии партизаны обнимали, как братьев.
И наконец – австрийская Вена.
Белоснежные дворцы, уцелевшие вопреки войне. Мостовые, по которым когда-то маршировали фашистские полки. Теперь здесь звучала русская речь.
2 мая 1945 года их часть услышала по радио: «Берлин пал!»
Победа.
Казалось, теперь можно выдохнуть. Но армия не отпускала.
Одесский санаторий «Аркадия» встретил его шелестом пальм и запахом моря. Слишком сладким. Слишком мирным. Он лежал на чистой постели
и не мог уснуть – тело привыкло к окопам и к свисту снарядов.
Через неделю он стоял перед начальником:
– Демобилизуйте. Или в часть.
– Ты что, лейтенант, в войну не наигрался? – начальник хмыкнул – Германия зовет.
– Хоть куда, но в Германию не поеду, – отрезал Михаил.
Так он оказался в одной из частей, расположенных в Иркутской области, где в числе основных задач была охрана японских пленных.
Здесь, в сибирской глуши, он нашел свою судьбу.
Или, возможно, она нашла его.
В местном клубе, под скрип патефона, он увидел ее – Тамару Ивановну. Хрупкую, как тростинка, с двумя косами и смехом, от которого у него защемило в груди.
Образовалась семья…
Потом были годы скитаний по гарнизонам. Три дочки, рожденные
в походных условиях. Сын, появившийся уже на малой Родине. И тихая, мирная жизнь...
О войне Михаил Романович говорил неохотно.
– Что вспоминать? Юность в окопах сгорела.
Но в День Победы надевал все ордена и медали. И когда к нему подходили незнакомые люди, жали руку, благодарили, – он молча кивал, глотая ком в горле.
Сейчас его фотография висит у нас в рамке. Молодой, в военной форме, с грустными глазами. Рядом – ордена, многочисленные медали, пожелтевшие письма, карта Европы с отметками.
Его нет.
Но есть березы, которые он защищал.
Есть смех детей, за который он сражался.
Есть память.
И пока мы помним – он жив.