Полоса небытия

Он вошел в ее жизнь так, будто отодвинул привычную реальность, как занавес в театре, показав за ним нечто ослепительное и опасное. Это было в Свердловске, в конце восьмидесятых, начале 90-х. В  воздухе висел запах пыли рушащихся империй и сладковатого дыма чужих сигарет.

Ее звали Аней. Ей был двадцать один год, она училась на филологическом и жила в общаге, где на общей кухне из крана текла студеная вода, а по ночам пахло жареной картошкой и тоской. Его звали Сергей, но все звали его Серегой. Ей он представлялся Сергеем.

Он был старше ее на десять лет, и казалось, что эти десять лет были не годами, а целой эпохой, прожитой на другой планете. Планете, где говорили на языке денег, силы и коротких, как выстрел, фраз. Он был тем, кого тогда называли «предпринимателем», но пахло от него не черной икрой и коньяком, а холодным металлом и дальними дорогами.
Он покорил ее не деньгами, хотя деньги были их неизменным спутником. Он покорил ее харизмой тишины. В его присутствии громкая музыка становилась фоном, а голоса людей — назойливым шумом. Он мог молча смотреть на нее подолгу, и в этом взгляде было столько огня, что ей хотелось закрыться руками. Он слушал «Кино» и «Наутилус», и когда из колонок лилась песня  «Скованные одной цепью», казалось, что поют именно про них — про их странную, невидимую миру связь.

Их роман был чередой перелетов. Екатеринбург – Ленинград, который уже почти стал Петербургом. Она летала к нему, когда он был «по делам». Она обожала самолеты. Ту-134 с его утробным гулом и тесными салонами, пахнувшими керосином и остывшим кофе. Ту-154, более стройный и быстрый. Она смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облака и думала, что между двумя городами, между двумя ее жизнями, лежит не просто расстояние, а некая безвоздушная полоса небытия.

В самолетах она слушала кассеты на его плеере Sony. Он слушал все в подряд: после «Агаты Кристи» могла пойти запись «Black Sabbath», а за ней — Новиков "Город древний, город славный...". Она курила в аэропортах, стараясь делать это так же томно и небрежно, как женщины в зарубежных фильмах, — сигареты «LM» или выменянные у спекулянтов «Мальборо». Он курил «Родопи» и пользовался тяжелой зажигалкой Zippo с гравировкой в виде орла. Щелчок этой зажигалки был для нее самым определенным звуком на свете.

В Питере они жили в гостиницах, пахнувших советским шиком и тайной. Он водил ее в рестораны, где мужчины с каменными лицами опрокидывали в себя водку и закусывали солянкой и говорили тихо и мало. Он покупал ей духи и книги, которые она не могла достать в Свердловске. Однажды он подарил ей томик японских трехстиший и сказал: «Это про нас. Там, где много смысла и мало слов».

Она знала, чем он занимается. Видела, как его ребята, молодые, с пустыми глазами, называли его «бригадиром». Слышала обрывки разговоров о «стрелках», «крышевании» и «раскладах». Но это была абстракция, как черно-белое кино. Реальностью был он сам — его руки, его молчание, его смех, который был редким и потому драгоценным.
Однажды, в конце особенно холодной питерской зимы, он не встретил ее в аэропорту Пулково. Она прождала час, куря одну сигарету за другой, пока к ней не подошел один из его друзей, бледный и сгорбленный и сухим голосом сказал:
«Серегу убили. На стрелке».

Мир не потемнел и не рухнул. Он просто застыл, как пленка в кинопроекторе. Он превратился в одну-единственную, невыносимо яркую фотографию, на которой больше ничего не происходит и не произойдет никогда.

Она не плакала на похоронах. Она стояла и смотрела на его лицо в гробу, неумело загримированное, чужое. Кто-то из его друзей положил в гроб его Zippo. Щелкать ей было уже некому.

Потом началась пустота. Она вернулась в общагу, но не могла учиться. Слова в учебниках не складывались в смыслы. Она слушала «Группу крови» и ревела беззвучно, чтобы не слышали соседки. Друзья, сначала пытавшиеся ее утешить, постепенно отдалились. Ее горе было слишком большим и неудобным, как неуместный монумент посреди узкой улицы.
Однажды ночью, под аккомпанемент пьяных криков из соседней комнаты, она взяла лезвие от безопасной бритвы и провела им по венам. Это не было жестом отчаяния. Скорее, попыткой выпустить наружу ту боль, что распирала ее изнутри, как избыточное давление. Соседка, пришедшая одолжить соль, нашла ее в луже крови.

Дальше — психушка. Белые стены, запах лекарств и тихий ужас обыденного безумия. Ей ставили капельницы, давали таблетки, от которых мир становился ватным и беззвучным. Она лежала и смотрела в потолок, вспоминая облака за иллюминатором Ту-154. Там, наверху, было проще.

Когда ее выпустили, мир снаружи оказался чужим. Институт отчислил ее за долгие прогулы. Друзья окончательно разбежались, кто в бизнес, кто в семьи. От Сергея осталась только пачка денег, спрятанная на дне чемодана, и чувство, что лучшая часть ее самой умерла вместе с ним.

Нужно было жить дальше. Деньги таяли. Подруга, вращавшаяся в сомнительных кругах, предложила «легкий заработок» — обналичка. Она стала «бегуном», девушкой с сумкой, которая переводила виртуальные цифры по факсу в пачки хрустящих купюр. Это было скучно и противно, но она двигалась как автомат, почти не чувствуя ничего.
Пока однажды к ней не подошли два человека в штатском. Не нужно было даже показывать удостоверение — все было понятно по их осанке и взглядам. Так начались ее хождения на допросы. Кабинет следователя в здании на Липовом тракте пах старым деревом и влажным сукном. Следователь, мужчина с усталым лицом, не кричал на нее. Он смотрел на нее с каким-то странным, почти клиническим интересом, как на редкий экземпляр бабочки, пойманной не в том месте и не в то время.

Именно после одного из таких допросов, выйдя на улицу и чувствуя себя абсолютно пустой, она зашла в ближайшее кафе выпить кофе. За соседним столиком сидел парень ее лет и читал книгу о подводной археологии. Он был загорелым, даже сейчас, уральской весной. Он заметил ее взгляд и улыбнулся. Улыбка была простой и открытой, без тени той вечной настороженности, что была у Сергея и его окружения.

Его звали Дмитрий. Он занимался дайвингом, работал инструктором, мечтал поехать в Египет, к Красному морю. Он был из другого мира. Мира, где люди ныряли под воду не чтобы спрятать тело, а чтобы посмотреть на кораллы.

Он был настойчив и добр. Он звонил, приглашал в кино, дарил ей цветы. Сначала она отнекивалась, но его упрямая простота понемногу растапливала лед вокруг ее сердца. С ним не нужно было играть в загадочность. Он был как чистая, хорошо освещенная комната после долгого пребывания в подвале.

Как-то раз, гуляя по набережной Исети, он сказал: «Поехали со мной в Египет. Я еду в командировку, на месяц. Помогу с визой, с билетами. Там тебе понравится, я обещаю».
Она посмотрела на мутную воду реки, на серое небо, на ощетинившиеся трубы заводов, и вдруг ее охватило острое, почти физическое желание увидеть море. Солнце. Другой цвет неба.

Она согласилась.

Шарм-эль-Шейх обрушился на нее шквалом красок, запахов и звуков. Ослепительное солнце, бирюзовое море, чистое небо. Дмитрий был идеальным гидом. Он учил ее нырять, и первый раз, опустившись под воду, она испытала шок от красоты другого мира. Тишина, нарушаемая только ее дыханием, и фантасмагорические пейзажи коралловых рифов. Это было похоже на полет, но только в более плотной, более живой среде.
Их роман развивался так же естественно, как растет коралл. Он был нежным и внимательным. С ним она впервые за долгое время почувствовала себя не вдовой бандита, не пациенткой психушки, не подозреваемой у следователя, а просто молодой женщиной. Ей было двадцать пять, и впереди, казалось, снова могла быть жизнь.
Однажды вечером они сидели в открытом кафе на пляже. Пиво было холодным, воздух — теплым и соленым. Играла какая-то арабская музыка, смешанная с западными поп-хитами. И вдруг, поверх всего этого, из колонок полились знакомые, въевшиеся в подкорку аккорды. Бутусов  пел «Скованные одной цепью».

Аню будто ударило током. Она застыла, сжимая в руке стакан, глядя в одну точку. Весь ужас, вся боль, вся тоска последних лет нахлынули на нее одним массивным валом. Она снова увидела Сергея, его Zippo, снег Питера, белую палату, усталые глаза следователя.
Дмитрий что-то говорил ей, но она не слышала. Она встала и, бормоча что-то о том, что ей нужно в номер, пошла прочь от столика, почти бежала по теплому песку.
Она добежала до своего номера, захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Она подошла к зеркалу в ванной, чтобы умыться холодной водой, и встретила там свое отражение — загорелое, посвежевшее, но с прежними, испуганными глазами.

И тогда она его увидела.

На мраморной столешнице, рядом с ее туалетными принадлежностями, лежала зажигалка. Тяжелая, стальная, с гравировкой в виде орла.
Zippo Сергея.

Она медленно, будто в замедленной съемке, подошла и взяла ее в руки. Она была холодной и настоящей. Она почувствовала знакомый вес. Она провела большим пальцем по колесику.

Раздался тот самый, ни с чем не сравнимый щелчок. Чистый, металлический, полный решимости.

В этот момент дверь в номер тихо открылась. На пороге стоял Дмитрий. Он смотрел на нее, на зажигалку в ее руке. И его лицо было не лицом влюбленного парня, а другим, старым, много повидавшим лицом. В его глазах читалась не тревога, а спокойное, почти профессиональное понимание.

«Они сказали, ты можешь что-то знать о тех деньгах», — тихо произнес он. Голос его был ровным, но в нем не было и тени прежней простоты. «Серега был моим партнером. Перед последней стрелкой он перевел крупную сумму на левый счет. Потом его не стало. А потом пропала и ты».

Аня не сказала ни слова. Она просто смотрела на него, сжимая в ладони холодный металл зажигалки. Она слышала, как где-то снаружи, над Красным морем, завывал двигатель взлетающего самолета. И поняла, что нет между городами и странами той безвоздушной полосы небытия, куда можно сбежать. Что прошлое — это не тень, а следователь, который всегда идет за тобой по пятам, даже если на нем нет формы и он умеет нырять за кораллами.

Она снова провела пальцем по колесику зажигалки. Щелчок прозвучал в тишине номера, как выстрел. Как точка в предложении, которое она думала, что закончила писать давным-давно.