Азбука жизни глава 5 часть 403 предназначение

Глава 5.403. ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

Шум репетиционной студии отступал, становился фоном, белым шумом. Я поправляла микрофон, а пальцы помнили другое — грубую ткань школьного театрального занавеса, пахнущего пылью и старыми красками. Пятнадцать лет. Половина жизни. А кажется, будто это было вчера. Или позавчера. Или — всегда.

Тот спектакль не значился в афишах. Он не был гениальным. Это была скромная постановка в школьном актовом зале, где я играла роль матери. Не мамы — именно матери. Женщины, которая теряет сына на войне, которой нет в учебниках истории. Войне внутри неё самой.

Вера Петровна, наш режиссёр, была против. «Не твоё, — говорила она, сжимая губы. — Ты ещё ребёнок. У тебя в глазах нет этой… бездны». Она искала в нас, пятнадцатилетних, следы взрослой боли — шрамы, которых у нас ещё не могло быть. А у меня их не было. У меня было что-то другое. Знание. Не откуда-то извне. Изнутри. Будто эта боль жила во мне всегда, просто ждала своего часа, чтобы выйти на свет и назваться чужим именем.

Я не просила роль. Мне её отдали, потому что все остальные девочки отказались — боялись не справиться, боялись этой тяжести. А я… я не боялась. Я её узнала.

Играла я не для зала. Даже не для Веры Петровны, которая сидела в третьем ряду, прямая, как струна. Я играла для той тишины, что наступает после последнего выстрела. Для той пустоты в доме, где остаётся только стук собственного сердца, слишком громкий в немой вселенной горя.

Я не плакала на сцене. Моя героиня свои слёзы выплакала давно, до начала пьесы. Она говорила тихо. Движения её были экономными, будто каждое требовало невероятных усилий. А в глазах… В глазах была не скорбь. Было принятие. Страшное, ледяное, окончательное принятие потери как единственной возможной правды.

И вот, в середине монолога, где не было ни единого пафосного слова, я подняла глаза в зал. Не в пространство — прямо на Веру Петровну. И увидела, как её лицо, всегда такое собранное, учительское, начало дробиться. Как по нему побежали слёзы. Быстрые, беспорядочные, словно ей внезапно стало физически больно. Она встала. Не спеша. Медленно, будто под тяжестью невидимого груза, вышла из ряда и направилась к выходу. Дверь закрылась за ней беззвучно.

Мы доиграли спектакль в гробовой тишине. Аплодисменты были, но я их не слышала. Я видела только лица своих друзей — Влада, Серёжу, других ребят. Они смотрели на меня не как на одноклассницу. Они смотрели как на явление. На что-то непонятное, пугающее и бесконечно чуждое их солнечному, защищённому миру.

После, на последнем уроке литературы, Вера Петровна пыталась говорить о будущем. Гадала нам, как цыганка на картах. Кому — карьеру, кому — любовь, кому — дальние страны. А на меня посмотрела долгим, усталым взглядом и сказала: «Тебя, Вика, жизнь может загнать в самый тёмный угол. Страшный вопрос — сможешь ли ты оттуда выйти?»

Тогда мой дед, присутствовавший на том уроке по какому-то невероятному стечению обстоятельств, твёрдо сказал: «Выйдет. И будет достойно». Мама моя промолчала. Я видела её лицо — на нём был тот же ужас, что и у Веры Петровны во время спектакля. Не за меня. За тех, кто встанет у меня на пути. Она, как и режиссёр, поняла в тот вечер самое главное: моя «игра» — не игра. Это обнажение. Это способность взять чужую боль, пропустить её через себя и выдать наружу такой чистой, такой невыносимой правдой, что от неё хочется бежать.

И они испугались. Не за мои способности, а за цену, которую за них придётся платить. Чистоту не прощают. Мудрость, пришедшую не с годами, а откуда-то из глубин души, — ненавидят. Умение видеть насквозь — приравнивают к оружию.

С тех пор я и живу в этой роли. Не матери, потерявшей сына. А человека, видящего суть. Это и есть моё проклятие и мой дар. Моя крепость и моя одинокая клетка. Вера Петровна не предсказала мне будущее — она его увидела. Увидела эту бесконечную пьесу, где мне назначена главная роль — роль правды в мире, который предпочёл бы удобную ложь. Роль щита для тех, кого люблю. И роль мишени для тех, кто эту правду вынести не в силах.

Музыка, литература, даже тихие семейные вечера — всё это декорации. Суть остаётся неизменной. Я всё та же девочка на сцене, которая смотрит в зал и своим молчаливым знанием заставляет самых стойких плакать и уходить. Потому что некоторые роли не заканчиваются со звонком занавеса. Они становятся твоей кожей. Твоим дыханием. Твоим предназначением.

И выхода из этого спектакля нет. Можно только играть. До конца. Как тогда. Без слёз. С одним лишь ледяным, безжалостным, всепонимающим принятием.