ГАД

Игорь Осмоловский.

ГАД
Дворовая сага

Если кто-то из мужчин скажет, что никогда не желал чужой жены или, по крайней мере, не смотрел на оную тем мечтательным взглядом, из которого вожделение так и струится, пусть первый бросит в меня камень! Нет уж, дорогие мужички, не врите ни себе, ни людям! Все мы когда-нибудь да вонзали свои бесстыжие зенки в чужих жён, сопровождая свои взгляды эротическими, если не сказать больше, фантазиями. И, по меньшей мере, половина этих взглядов-фантазий прицельно опускались на жен наших друзей, иногда самых близких. В основной своей массе взгляды эти так и оставались лишь мимолётными мечтаниями, исчезающими сразу, как только чужая жена скроется за широкой спиной, или круглым животом, приятеля. Но бывают иногда те редкие случаи, когда такой вот безобидный взглядик падает вдруг как зёрнышко в благодатную почву. Прорастает. И расцветает страстным неуёмным желанием, сметающим всё на своём пути, в том числе, не гнушаясь самого обычного предательства по отношению к другу, владеющему (прости читатель за неуместное слово) столь вожделенным предметом. И ведь бывает, что из всего этого получается та настоящая, достойная пера поэта-лирика, самая настоящая любовь.
Примерно так было и с Севой Ужовым, который стоит сейчас у свежей могилы Женьки Гадулика, своего друга, и беззвучно шевелит губами. Рыжеватый бобрик, венчающий его круглое лицо, мелко потрясается, а крепкий кулак изредка потирает уставшие покрасневшие глаза, в которых нет-нет, да и нальётся слеза-другая. Жеку похоронили неделю назад. Сева на похоронах не был, он был за границей в деловой поездке и ничего не знал не о похоронах, не о смерти друга. Вот приехал, и рассказала жена, вернее не рассказала, а окатила его бурлящей дурной вестью.
— Жека погиб! — едва открыл он дверь в свою счастливую квартиру, сказала она испуганно, глядя прямо в его, ничего ещё не осознавшие глаза. В её же больших, цвета чудного пасмурного утра, глазах легко прочитывался тревожный вопрос. Вопрос, мучавший её всю эту неделю, пока не было мужа. И сейчас, разрушая обычную радость возвращения любимого из поездки, она вместо счастливого нежного поцелуя, глядя на ошеломлённого, но ничего пока не понявшего Севу, повторила тем же тоном, заражающим шипящей тревогой всё пространство:
— Жека погиб… — и добавила влажным шёпотом, — в милиции сказали, что сам…
Сразу это был просто звук простых слов, которые обычным порядком, может, чуть быстрее, зашли в Севину голову. Слова, вроде тех, что несут повседневную информацию, мол, погиб цветок на подоконнике или помидоры в парнике. Но эти слова тем и отличаются от всех других, что они заходят в спокойный мозг и сразу в нем расползаются, тесня множество других, зашедших раньше слов. Они даже не теснят, а уничтожают и поедают их, устанавливая там абсолютное  единовластие. Через какое-то время в голове Севы уже ничего не было, только одно огромное – "ЖЕКА ПОГИБ. ЖЕКИ НЕТ БОЛЬШЕ… А как теперь?.."
Коротко выслушав дрожащий рассказ жены о смерти Женьки, из которого он мало что понял — очень всё казалось неестественным, — Сева сразу засобирался на кладбище. Жена несмело предложила поехать с ним, но он ответил так, как она и ожидала:
— Нет! Я один!..

— Как, говоришь, твоя фамилия? — переспросил пожилой тучный руководитель кружка "Юного натуралиста", когда десятилетний Женя появился у клеток с хомячками, где полным ходом шёл процесс кормления.
— Гадулик, — уверенно и громко повторил новичок, чем привлёк внимание юннатов
— Ты смотри, фамилия, какая у тебя… — улыбаясь в добрые пышные усы, проговорил наставник.
— Какая?! — по-взрослому наёршился Женя.
— Да какая-то, брат, змеевидная, — очень дружественно ответил руководитель. — У нас уже есть один такой, —  он кивнул в группку юных натуралистов, — Ужов. Сева, покажись.
Сева нехотя сделал шажок вперёд.
— Стало быть, ты второй будешь.
— А почему у меня фамилия змеевидная? — осторожно не согласился новенький.
— Ну, Гадулик, небось, от слова "гад", — змея значит, — поспешил объяснить учитель. — А ты не думай, слово "гад" хорошее, несправедливо просто к нему люди относятся. А гады, змеи значит, очень умные и красивые существа. Змей-то не боишься?
— Нет, — гордо ответил Женя, проникаясь уважением к доброму руководителю, похожему на дедушку моржа из мультиков.
— Вот и славно, а то Ужов у нас, хоть и фамилия у него такая, а змей очень боится. А чего их бояться?! Её не трогай и она тебя не тронет. Без причины змея никогда не нападёт. Правильно дети?
— Да-а, — недружным  хором протянули юннаты.
Так и познакомились Женька Гадулик и он, Сева Ужов — сразу подружились. Дети в группе их тут же прозвали гадами. Сева на это прозвище не откликался, а вот Жеке оно даже понравилось. Так и приклеилось к нему это прозвище — Гад.
Они стали друзьями не разлей вода. Кружок юннатов сменило новое увлечение, как потом увлечения их сменяли одно другое, но дружба, завязавшаяся с подачи учителя змеиным узлом, оставалась неизменной. Они, конечно, ссорились и даже дрались, но от этого только крепче дружили. Было удивительно, что они такие разные — и такие друзья?! Сева — осторожный, если не сказать  трусоватый, не всегда справедливый и не по-детски практичный. Жека, наоборот — отчаянный, взрывной, невероятно добрый и честный, насколько это возможно в том юном возрасте, способный на необдуманные поступки, легко ввязывающийся в любую дворовую драку, особенно за друга Севу. Они и внешне разные: Жека — стройный брюнет, а Сева — круглый с рыжеватой вихрастой головой.
Школу они закончили вместе и в том же году поступили учиться дальше, тоже вместе. Дружба их взрослела и не остывала, как это обычно бывает. Вместе на летние заработки, вместе по девчонкам в свободные вечера.
В один такой вечер, предвещавший весёленькое времяпрепровождение в чудной компании сероглазых блондинок, и встретилась она — Люба. Жека сразу положил на неё глаз. Да какой там глаз?! Он, как не тривиально звучит, сразу почувствовал то тепло в душе, тот кипяток, что растекается по грудной клетке,  когда купидон, негодник, вдруг проснётся и метнёт свою стрелу в первого попавшегося, во исполнение, своих прямых обязанностей. В этот раз он попал прямо в Женькино не очень сентиментальное большое сердце.
Сева поначалу был безразличен и к увлечению друга, и к предмету этого увлечения. Подумаешь — смазливая девчонка, пусть даже с красивыми дождливыми глазками! Да сколько их было и сколько ещё будет! Ан, нет, что-то не то с другом. Ты смотри, как его зацепило! Раньше такого с Жекой не бывало. И Сева стал тихо недолюбливать эту Любку (а имя-то какое провинциальное!). Как же так? Она просто отнимает друга! А друг? И в самом деле — гад. На бабу променять!
Но, как бы не бурчал Сева, а дело тихим сапом дошло до ЗАГСа. Свадьба была негромкой. Мать Женьки сразу невзлюбила невестку. Оно и понятно, та хоть не глупая и миленькая, а отняла у матери чадо единственное, лелеянное и выращенное в нелёгкой обстановке безотцовщины.
Прошло пол года супружеской жизни вполне счастливой. Мать Женьки продолжала несправедливо нелюбить невестку, как впрочем, и друг Сева. Он хоть и смирился с тем, что Женька-гад уже человек несвободный, а при удобном случае не проминал куснуть его на этот счёт. Купит, например, Жека пирожок у лоточницы — безобидный пирожок с мясом или повидлом — Сева ему тут же:
— Что, жёнушка не кормит?!..
Женька никогда на подобные неядовитые пощипывания Ужова не реагировал. Он просто продолжал любить свою жену с таким прекрасным соответствующим именем — Любовь.
И надо же было так случиться, что как-то вдруг проснулся бес в Севиной душе и вмешался в безразличный взгляд на жену друга, послав тот самый взглядик, который как щупальцами прошёлся по контурам её стройных бёдер и ягодиц, беспардонно зашился в пшеничные волосы, скользнул по гибкой шее и, трепыхаясь остановился на упругих бугорках груди. "Ты посмотри, какая конфетка!" — подстрекательно пискнул бес, нахально толкаясь внутри Ужова. "Да ну тебя…" — несмело возмутился Сева, подавляя в себе разнуздавшуюся фантазию. Но бес почувствовал ту неуловимую слабину в его усердно возводимых моральных преградах. "Ай, ай, ай, до чего же не дурна эта Любаша, — бушевал бесстыжий бес, — а что такого, если ты немножко помечтаешь?!"
Может, всё и закончилось бы на этой мечтательной ноте, если бы не…

Ядовито зазвонил телефон.
— Да, слушаю, — спокойно ответил Жека.
Но тут же замолк, и по мере впитывания слов из трубки лицо его менялось: сначала было тревожное удивление, потом появились первые признаки страха, чего с Женькой никогда не бывало. И, наконец, положив трубку, на лице его, выцветшем за короткое время в бледность, ясно прочитывалось — «ГОРЕ».
— Женя, что? — с передавшимся ей волнением тихо спросила Люба.
Жека молчал не в силах ничего произнести. Молчала и Люба, молчал и Сева, зашедший в гости. Молчали, терпеливо ожидая разъяснений, прекрасно понимая, что случилось что-то страшное. Неизвестно сколько длилось тяжкая пауза, но прозвучало всё-таки то, что сотрясло квартирку, снимаемую молодожёнами, вибрирующим разрушением маленького счастья.
— Люба, — странным голосом произнёс, наконец, Жека, — ты где была, когда сказала, что ночевала у мамы?
Люба ничего не ответила, лишь непонимающе смотрела своими большими красивыми глазами прямо в его, испуганные и не знающие что делать.
— Люба, я тебя спрашиваю! — настаивал муж, и бледные краски на его лице сменились на мстительную пунцовость.
— Женя, ты о чём? — растерянно спросила Люба, и её глаза в эту минуту, и без того оставляющие след в памяти видевших их однажды мужчин, стали настолько необычайно выразительны и пронзительны, что Сева невольно застыл, не в силах отвести от них взгляд.
«Какие глаза?! Как это я раньше не видел?!» — зазудело в голове.
— Люба, ответь, пожалуйста, на простой вопрос. Где ты тогда была? — стараясь говорить спокойно, продолжал допрос обманутый муж, но внутри у него всё ходило ходуном; сердце несколько раз неправильно повернулось в готовой взорваться груди, чем нарушило всю систему кровообращения. Кровь, теперь бесконтрольная, вытворяла безобразия — она то набирала сумасшедшую скорость, безумно скользя по вздувшимся венам, то беспричинно тормозила, отчего тело Жеки всё ломалось и кололо несметным количеством стальных иголок. От этой внутренней свистопляски лицо его побило пятнами.
— Женя, в чём дело? — превозмогая напряжение, вторила неверная жена.
Ни Женя, ни Люба не замечали в эту минуту сидящего на диванчике друга Севу. Они сейчас были одни, и каждый со своим вопросом. Они просто смотрели один на другого, будто состязались в детскую игру «гляделки» и, никак не собираясь проигрывать, проникали своими глазами прямо в аорты друг другу.
— Женя, я же тебе говорила, я была у мамы, — первой не выдержала Люба.
— А вот твой друг, первооткрыватель, — впервые упрекнул Жека, — говорит, что это не совсем так.
Люба поняла — это звонил её первый мужчина Вовка Салага. Да, действительно, она имела с ним разговор, но не более того. И что он мог такого наговорить? Неужели вправду выполнил своё подленькое обещание — разрушить их спокойную жизнь?! Вот сволочь! От него можно было ожидать. И почему тогда не рассказала всё мужу?!
— Женя, я всего лишь с ним поговорила, — неудачным виноватым тоном попыталась объяснить жена, что, конечно же, было немедленно воспринято как признание.
Жека ничего больше не сказал. Он одарил жену испепеляющим взглядом и собрался к выходу. Сева, понимая всю тяжесть момента, поспешил было присоединится к другу, но Жека-гад и его окатил этим же выражением глаз, произнеся очень глухо:
— Не надо. Я прогуляюсь. Мне нужно побыть одному.
Друг Сева был уверен, что сейчас оставлять его одного нельзя, но не смог сделать шага вслед за ним. Так и остался стоять перед захлопнувшейся у самого носа дверью. Люба не попыталась догнать его и попробовать всё объяснить. Наверное, напрасно. Она беспомощно опустилась на диванчик, где только что сидел Сева. На  лице её отражалась полная абсурдность происходящего.
— Ситуация, — осторожно протянул Сева, обращаясь к жене друга, приглашая этим к разговору.
Тут крепившаяся в Любиной душе несправедливость прорвалась наружу  безутешным плачем. Она закрыла лицо тонкими белыми руками с красивыми в меру длинными ноготками  и откровенно зарыдала, невнятно бормоча;
— Боже, зачем это всё?! Зачем сразу всё не рассказала?!
«Да-а, — подумалось Севе, — а на вид такая честная…». Он тихонько подсел на диван. Тут случилось то, что изменило всё. Изменило всю жизнь и весь устоявшийся уклад сознания. Люба в бессилии повернулась к Севе, вся заплаканная, со струйками поплывшей туши с ресниц и вспухшим красным носиком, но всё равно красивая даже в этом печальном виде, и нисколько не соображая, ища помощи, как утопающий с соломкой, припала, сотрясаясь и всхлипывая, к груди Севы.
Что это?! Что случилось с Севой? Руки его сами обхватили остренькие плечики и мягко и нежно реденько захлопали по лопаткам.
— Ну, ну? — зашептали губы, — со всеми бывает… Ну, что ты, Люба? Всё уладится…
— Сева, что ж это такое?! — шмыгая сопливым носиком, бормотало это, оказавшееся вдруг таким притягательно приятным, создание, измазывая слезотушевой смесью нагрудный карман светлой рубашки Ужова. — Сева, ведь ничего же не было!
Сева не предпринял ни малейшей попытки поверить её словам. Ему было настолько тепло и приятно, что обстоятельство было там что-то или нет, нисколько его в этот миг не интересовало. Что ж это за наваждение такое, что за жар разбушевался в груди и животе?! Почему вдруг этот человек, которого раньше он, мягко говоря, недолюбливал, вдруг стал чем-то, что пленило его с такой необычной быстротой и настолько цепко, что сейчас ничуть не думалось ни о чём и не ком. Ни о подстреленном горем друге, ни о какой морали и порядочности, ни о самой ситуации с этой, судя по всему, изменой.
Люба плакала в объятьях самого близкого друга мужа, а тот испытывал то блаженство, о котором раньше только слышал и никогда не верил, что такое бывает. И вот тебе на — получает неземное удовольствие прямо в эту минуту, которая пускай бы длилась и длилась. Какая, всё-таки, эта Люба! Даром что  пленила совсем не влюбчивого друга. Ай, Женька Гад, ай, да молодец! Выхватить такой лакомый кусочек! Как он теперь его понимает…
Сева тихо поглаживал спину, плечи рыдающей Любы, иногда непослушная рука незаметно погружалась в волосы и касалась шеи. Люба твердила о своей невиновности, а Сева, конечно, не веря, вновь и вновь бурчал что-то о том, что ничего страшного не произошло и всё уладится.
Самое невероятное во всей этой истории то, что и Люба почувствовала, еле уловимое подавшее голос нечто. Вот только что? — пока не понимала, но ей тоже было приятно ощущать широкую и мягкую, в отличие от сухой мужниной, грудь Севы Ужова, который никогда ранее не производил на неё никакого  впечатления — просто лучший друг мужа и всё. Это была физическая приятность, но и в её, честном, всё-таки, сердечке тоже что-то пошло не так, что-то щёлкнуло еле слышно, будто порвалась тоненькая паутинка, сплетённая паучком искусителем специально для такого случая. Она, конечно, любила мужа, но может быть не во всю душу, как он её. Может, там в её невинной груди, осталась всё-таки крохотная пустота, не заполненная этим чувством, вроде резервного запаса воздуха у аквалангиста. Вот он, этот резерв, видно и прорезался...
Дверь с шумом отворилась, и вошёл Женька. Он стал каким-то другим — серым и мрачным. Он так и застал их в плаксивой позе — заплаканная Люба в объятьях тихо мурлыкающего друга. Она — с подпухшими глазами, вся измазанная тушью, шмыгающая носом, Сева — какой-то напуганный. Жека не придал значения тогда этому испугу.
— Люба, — обратился он к любимой, спокойным тоном; видимо, прогулка пошла на пользу, — расскажи, пожалуйста, всё как было.
Люба освободилась от рук Ужова, продолжавших мягко её удерживать и, вытерев глаза, отчего на щеках остались затейливые разводы, стала навзрыд рассказывать всё, что муж, раздавленный лживым звонком, в первую минуту не пожелал слушать. Она сбивчиво, вперемешку с всхлипываниями, рассказала, как эта сволочь, Вовка Салага, пришёл к её матери, когда Люба была там, и попросил её выйти на разговор. Люба не хотела, но тот настоял. Они вышли во двор, и тот, уверенный в своей неотразимости, нагло, безо всяких предисловий, предложил ей стать любовницей, ведь это он, красавец, был у неё первым. Люба объяснила ему в возмущённых повышенных тонах что всё, что с ними нечаянно случилось, не более чем — ошибка юности. И что у неё муж, которого она любит. Салага не смог смириться с ущёмлённым самолюбием. Как так?! Ему, не знавшему отказа в подобных делах, и вдруг такое?! Он даже не намекает, а прямо угрожает, мол, нашепчет мужу, что та ему изменила с ним. Люба не поверила, что такое возможно,  но, как видно, ошиблась.
— Жека, я знаю этого Салагу, — вступился Сева, невольно слушавший интимные подробности их семейной жизни и теперь безоговорочно веривший каждому слову Любы, — этот мог так поступить. Тот ещё падла!
Сказав это, Сева почувствовал, что сказать хотел не то, совсем другое. Его душу сейчас раздирало на части. Он не мог отойти от ощущения внезапного счастья, которое, вдруг прорвав все моральные преграды, тихо ютилось на его груди. И сейчас, когда был шанс, что оно, это счастье, станет свободным, он сам этот шанс уничтожает. Ведь не поверь ей Жека, он с ней разойдётся, и тогда, кто знает, может она достанется ему. Севе бы промолчать про этого Салагу, наоборот подлить бы масла в огонь, выразив недоверие женщине, что в его, Ужова, духе.
Женька, похоже, был удовлетворён исповедью жены и своевременным замечанием друга о моральном облике той противной личности, которую он и без того тихо ненавидел, ведь он знал ту историю с первым мужчиной жены. Люба ему честно всё рассказала, как только почувствовала, что отношения их становятся серьёзными. Но никто не знает, что Жека, выскочив на улицу и нарезая круги вокруг дома, только и думал о том, что пускай бы Люба придумала что-нибудь, что бы выкрутиться из всего этого, пусть нагло наврёт, но только не сознается в измене. Ведь тогда надо будет  бросать её, а сделать это Жека не сможет. Не сможет он жить без неё, во всяком случае, сейчас. Может пусть всё это произойдёт позже, когда не так больно. Может через какое-нибудь время привыкнет он, вернее, отвыкнет от её чарующих глаз, журчания её голоса, животворящего ручья среди хрипоты и скрежета, от её выточенной фигурки, её пальчиков и рук, и ног, невероятной формы груди и ягодиц. А самое главное без её чистой души, по крайней мере, какой она была до этого звонка. И сейчас, выслушав объяснения, Жека откровенно был рад, хотя и сам не знал, поверил он или нет.
— Рожу бы ему набить, — с облегчением вздохнул он.
— Это можно, — поддержал мстительное намерение друг.
Люба промолчала, внимательно глядя на просветлевшего мужа. Вроде всё улеглось, но в душе её осталась какая-то взвесь, пыль, поднятая грубым кривым сапогом, агрессивно протоптавшим по сердцу, нежному, как лепесток только-только распустившегося цветка.
Севе не спалось. Мысли ужами лезли в голову. Что же случилось вдруг? Что это творилось в его закрытой для подобных поползновений душе, когда он несмело поглаживал её спину и плечи? Как это вдруг в него что-то просочилось и так приятно разлилось по всему телу, вмиг поменяв всё его существо? Вмиг поставив всё с ног на голову. На его практичную голову. И почему всё это исходило не от кого-то там, а от того человека, а о котором и мимолётно подумать о чём-нибудь подобном запретно. А думалось. И не просто думалось, всё мысли  были направлены в одну единственную сторону — Люба, жена друга…. В голове шло сладострастное кино: «Он и она. Идут по залитой счастьем и солнцем аллее. Лучи просачиваются сквозь густые кроны, образуя золотистые шлейфы с парящим в них золотым песком. Она держит его за руку и смотрит на него так нежно, что щекотно внизу живота. В груди приятно давит многотонный пресс. Какое блаженство!... И тут — Жека! Ничего не говорит, просто смотрит. Нет не просто, не дай Бог испытать вам такой взгляд близкого друга, с которым вы с детства вместе, и которого вы знаете лучше, чем себя самого. Он смотрит и зажаривает  Севу глазами — живьём…».
Потянулись долгие бессмысленные пустые дни. В их квартиру его тянуло как канатом, прицепленным к невообразимых размеров самосвалу. Но там был Жека. Гнать от себя её образ было бесполезно, и он не гнал. Он смирился с тем, что видит её перед собой в своих воспалённых видениях всё время. И всё время из-за неё печально поглядывает Жека...
Но Сева снова у них. Жека позвонил и позвал, мол, что-то ты не заходишь, загордился что ли? Ну не дури, приходи, поговорить надо...
— Морду я ему набил, — торжественно сообщил Жека едва Сева зашёл.
— Вижу, — язвительно отозвался тот, исследуя ссадину на его лице.
— Представляешь, он, сволочь, ещё и отбиваться вздумал.
— А ты хотел, что бы он смирно стоял и подставлял тебе щёки по очереди?
— Да, — простодушно сознался Жека. — Присядь, разговор есть.
Любы дома не было и Севе от этого было полегче. Он очень боялся идти к ним, боялся, что сделает или скажет что-нибудь не то, что-нибудь, что выдаст его, выдаст все его фантазии.
— Тут такое дело, — нахмурившись, заговорил Жека, — морду-то я ему набил, а он, падла, заявление в милицию накатал. Представляешь?!
— Ну, не нов сюжетец, — участливо отозвался Сева, — и что теперь?
— Следователь вызывал, хотел закрыть. Я чуть уговорил на подписку о невыезде. В общем — дело завели.
— И что сейчас делать? — задумался друг, и тут же сам себе ответил, — надо  «крюки» в милиции искать. Сильно побил-то?
— А-а, — нехотя произнёс Жека, — нос сломал.
— На тяжкие телесные тянет? — со знанием дела поинтересовался Сева.
— Неизвестно пока. Скоро документы из больницы придут, там и определится.
— Так он что, в больнице лежал?
— Ну да, — буркнул Жека как телёнок.
— Ни хрена себе! Дело плохо, — протянул беспокойно друг.
Крюков в милиции не нашлось, и следователь оказался мрачным типом.
На суде, если бы Женька Гадулик рассказал истинную причину этого избиения подлеца, может всё было бы не так плохо. И судья была женщина — возможно, поняла бы. Но Жека не стал распространяться на людях об интимной стороне их жизни, и тем более не стал напускать тень на Любу. Ведь он сам так и не знал, верить ей или нет. А тут выносить на всеобщее обозрение, на сплетни? Нет уж, пусть будет, как будет. И ему впаяли два года заключения. Из зала суда увели под конвоем. Сева и Люба от чудовищной несправедливости долго не могли  встать со стульев. Они так и сидели бессильно, даже когда зал опустел. И их вежливо попросили покинуть аудиторию. На улице ждала безутешная мать Жеки. Она подошла к Любе, вся постаревшая за короткое время, и долго на неё смотрела, потом произнесла единственное слово:  «Гадюка».
Сева провёл Любу домой, намеренно идя чуть на расстоянии, боясь провокации со своей стороны, боясь, что не удержится и схватит её, и сожмёт так, что бы она слилась с ним, сплелась в единое целое и больше никогда не отсоединилась. У подъезда хотел попрощаться, но Люба попросила его немного побыть с ней. Сева с ужасом подчинился.
В этот раз ему удалось удержать себя в руках. Он не приближался к ней ближе двух метров; он сам определил такое безопасное расстояние. Лишь когда уходил, чиркнул своей лапой по её тонкой руке. Этот чирк стукнул его током и сделал короткое замыкание в сердце, отчего оно забарахталось и закипело, заёрзав по груди в отчаянных попытках вырваться наружу. Но он смог убежать, беспрестанно обращаясь к небу: «Дай мне сил, Господи! Ведь это Жекина Жена…».
Прошёл месяц. Люба вернулась жить к матери. Одной ей пустая квартира была не нужна, да и тут легче — хоть с мамой поговорить. Сева стал примиряться со своей болью. Но не проходило дня, а тем более ночи, без безудержных фантазий, в которых он свивался бы с Любой в плотном змеином клубке. В то же время преграда в душе крепла, наращивая оборонительные бастионы, и Сева чувствовал себя самураем, медленно, с расстановкой и с интонацией, исполняющим харакири. Может, пройди больше времени и ему удалось бы обеспечить неприступность своих моральных укрепсооружений, но надо же было им случайно встретиться. Прямо в банальном магазине, прямо у кассы с пышкой-кассиршей.
— Здравствуй Сева, — прошила она его насквозь чудным тембром своего голоса.
Сева стоял как пришибленный, забыв все слова на свете.
— Ты в порядке, Ужов? — снова прошли звуки навылет.
— Здравствуй, — наконец вспомнил нужное слово Сева.
— Чего не звонишь?
— Да, чего звонить? Жека, небось, тебе всё пишет.
Люба странно замежевалась, отведя в сторону, ранящие Севу, глаза.
— Ты смотри, «коровки» есть, — сказала она невпопад, — я так эти конфеты люблю.
Сева тут же кинулся к прилавку и купил «коровки».
Из магазина они вышли вместе.
— А тебе что Женька пишет? — спросила она каким-то необычным тоном.
— Да так, о быте в основном. Нелегко ему там, но уже, пишет, привыкает. Наверное, ты всё это знаешь.
Люба покивала головой, но в глазах её что-то было не в порядке. Сева пока не понимал что. Но было очевидно — что-то не так. Сева спрашивать побоялся — а вдруг ответит то, что  он так хотел бы слышать.
— Ты не спешишь? — спросила она голосом, в котором слышался не просто дежурный вопрос.
— Нет, — спешно солгал Сева.
— Погуляем? — предложила она с видимой заинтересованностью.
Они гуляли в парке, потом их щебечущим потоком занесло в кафе, где они позволили себе выпить немного лишнего. И это лишнее затянуло их к Севе домой, где он жил один. И это же лишнее, при трудолюбивом старании беса в его грудной клетке и паучка-искусителя в её, который весь этот месяц тоже не спал, сплетая своё покрывальце из паутины соблазна и занимая всё больше и больше места, тесня Жеку, это лишнее, в секунду сломав все преграды, одарило свободой его руки, губы и … Как впрочем и её…
— Предатель я, — беззвучно шевелил Сева губами, вкусившими счастье, касаясь ими же её шейных позвонков, и путая носом её волосы. Она тихо обессилено дышала в первых тактах сладостного сна.
— Сволочь я…, — вырвался тихий шёпот, перебив слабый Любин сон.
Люба вздохнула, будто приготовилась брать тяжелую ношу, и тихо повторила его слова в подушку:
— Сволочь я…
Теперь дни летели без времени. О Жеке они никогда не говорили, будто боялись, что одно упоминание о нём разрушит их счастливый сон, в котором они с того вечера пребывают, разрушит их галлюцинацию одну на двоих. По-другому назвать их состояние нельзя. Они забыли, что вокруг вообще кто-то и что-то есть. Они были одни, в своём выдуманном и нарисованном неземными красками мире, одни в призрачном пространстве, где не было места больше никому, даже Женьке Гадулику — самому близкому им обоим человеку.
Но сказка, какая бы ни была волшебная, всё равно кончается. Кончилась и эта, когда на пороге Севиной квартиры появился Жека. Он попал под амнистию, просидев три месяца. Мама его, конечно же, первым делом рассказала про гадюку, согретую на груди. Жека выслушал всё со свинцовым лицом. И с таким же лицом стоял сейчас на пороге квартиры, где, не ожидая никакого вторжения, ворковали его друг и его жена. Слов в этой ситуации не нужно никаких — всё и так понятно. И они молчали все втроём.
— Сева, — наконец смог произнести Жека надрывно, — она-то ясно, — что можно ждать от женщины?! А вот ты?! Ты же другом мне был…
Он помолчал, уничтожая обоих проедающим насквозь взглядом, потом хрипло добавил:
— Другого — убил бы!... Но ты? … — Жека запнулся, посмотрел вверх. — Так тебе это не пройдёт…
Он ушёл, что бы никогда больше не появиться и не стоять на пути у своего друга. Друг ещё долго сидел молча, сам себя изъедая,  казня себя за слабость и проклиная своё рождение на свет. Свет, в котором не стыкуются две такие простые вещи как любовь и дружба. Свет, в котором  эти лучшие в мире понятия столкнулись как два перегруженных эшелона, взорвались, нарушив покой на многие километры вокруг.
Жека вышел, не чувствуя земли под ногами. Он не знал, что делать и куда идти, но ноги, подчиняясь автоматическому управлению, сами принесли его домой к матери.
— Сынок, попробуй не переживать, — неудачно попыталась успокоить мама, незаметно смахивая слёзы с сухих щёк изрезанных морщинами.
— Ничего, ма, — попробовал быть не убитым сын.
Он сидел за столом с закусками, приготовленными мамой, потом ходил по комнате, бесцельно смотрел в окно, снова сидел, снова ходил, и так — до самого вечера. Вечером он неожиданно быстро засобирался.
— Сынок, не ходи туда! — заголосила мать.
— Да, что ты мама, я не туда. Пойду, прогуляюсь по улице.
— Только туда не иди…
Он вышел в тёмный двор, дышащий ему в осунувшееся лицо тёмной сыростью. Постоял, разглядывая клубы чёрных облаков в небе, и уверенно направился к столбикам с бельевыми верёвками. Без труда сорвал одну, на которой сиротливо висел одинокий чёрный носок, забытый нерадивой хозяйкой. Ловко смотал её и перекинул через толстый сук взрослого каштана, который вырос и окреп вместе с ним.
Его кто-то обхватил сзади. Он сделал несильную попытку вырваться. Услышал голос матери:
— Женя, сынок…
— Мам, да ты чего? — попытался врать сын. — Ты чего?
— Ты бы лучше её повесил, змею! Сам-то зачем?!
Голос матери звучал как бессильный вой старой волчицы, теряющей своего волчонка, на которого наставлен холодный ствол охотничьего ружья. Как вопль подстреленной на подлёте к гнезду с птенцами птицы. Она не знала как себя вести, что делать. Она обхватила сына сзади и, уткнувшись в исхудавшую спину, бессильно выла.
— Мам, ну не надо. Я не буду…

Через пол года Сева и Люба расписались. Жека телом своим не стоял у них на пути, но  незримая тень его покидать влюблённых не собиралась. И они, живущие теперь только друг для друга, научились жить вместе с ней, как живут в квартире с каким-нибудь мешающим предметом вроде огромного рассыпающегося рояля, отдавшего миру  свои лучшие годы и аккорды.
У Жеки тяжело заболела мать, и он всё время проводил с нею. Не работал. Сева узнал это через знакомых, и бюджет их семьи был урезан на половину — он ежемесячно передавал деньги, конечно так, что бы Жека не знал от кого.
Вскоре мать Женьки умерла, и он остался один. Теперь он уже не знал, для чего живёт. Но жил. Жил медленно и пусто. Уже никто из его знакомых не мог узнать в нём прежнего Жеку — энергичного и всегда переполненного неисчислимыми идеями и планами. Он тихо существовал, без какого-либо интереса к окружающему его миру. Миру, одаривающему людей россыпями счастья, и такого к нему несправедливого. И почему, по какому такому жребию, в этом загадочном мире, не нашлось ему той крохотной крупинки из этих россыпей. Почему?
Его часто видели потерянного, бесцельно бродившего по улицам, по необъяснимым, только ему ведомым маршрутам. Иногда встречали его пьяным, но и в этом состоянии он не находил ни малейшего облегчения, может, поэтому не спивался. Сева продолжал передавать ему (очень хотелось сказать другу, но это было бы не совсем верно) деньги. И Севе от этого было хоть чуточку легче. Но всего лишь чуть-чуть, так как чувство вины не уходило, и со временем не притуплялось, а напротив брадило в нём, набирая силу. И Сева понимал, что с этим чувством теперь ему придётся жить, но он готов, потому что награда за эти муки уже получена. И ему ничего не оставалось делать, как надеяться на самого лучшего лекаря на свете — время, причём, и для себя и для Жеки. Он смирился и жил, терпеливо ожидая мучительного заживления ран.
Неделю назад Сева уехал в деловую загранпоездку. А Жека…

Его нашли на откосе железной дороги. От тела мало что осталось, оно, в клочья изорванное, лежало, изогнувшись, будто ползущая змея. Лицо уцелело.
— Вот уж, действительно — змеиная фамилия и змеиная поза, — цинично подметил молодой следователь, тот самый, что вёл тогда его дело с избиением Салаги. — Ты посмотри, и улыбка на лице какая-то мстительная, — обратил он внимание криминалистов.
Через пару дней следователь вынес решение — следов насильственной смерти не обнаружено. Выходит сам?..

— Жека, ты меня прости, — шептал Сева на могиле друга, — не смог я справиться с этим. Да ты сам всё равно с ней разошёлся бы. Ты ведь тогда ей не поверил. Ты просто хотел протянуть время, что бы не сразу порвать, что бы немного привыкнуть к мысли о разводе. Я ведь понял тебя, и Люба это сразу поняла, как только ты тогда вернулся… А у меня тогда же всё и возникло, сам не знаю как… Сева, прости, я был не в силах…
Послышались тихие звуки шелеста высохшей листвы. Сева не обратил внимания и продолжал говорить Женькиному портрету, обласканному траурными лентами со штампованными надписями, портрету, где он весёлый и счастливый. Но шелест не стихал, а небольшими порциями вмешивался в Севину исповедь. Потом появился новый звук. Сева, наконец, обратил на него внимание и прислушался — это было шипение змеи!
Она выползла прямо из-под погребальной тумбы, обитой красной дешёвой материей, на которой безразлично висела чёрная табличка с датами рождения и смерти Евгения Гадулика, будто номерок из загробного гардероба. Змея неспешно подползла к краю холмика, у которого стоял Сева и в оцепенении смотрел на её торжествующие извивания. Сева не шелохнулся, хоть змей боялся патологически. Нет, он не испугался, как всегда при виде таковой. И не оттого,  что появление в этих местах змеи невероятно, и не оттого, что поведение её было неправильным — она не "убегала", как должно было быть. Нет, он  понял — это Жека! Это Жекина душа выползла из могилы и лежит сейчас скрученная крендельком и шипит-говорит, гипнотизируя друга. Сева понял, что Жека его так и не простил...

Когда  едкая боль на ноге стала уходить, и едва выступившая кровь сквозь прокушенную кожу, стала спешно сворачиваться, а в Севиной голове уже лихорадочно замелькали красочные картинки его жизни, он, собрав последние силы, крикнул в небо:
— Жека — Гад!..


9.09. 2004 г.