Графиня Ростопчина. Первая поэтесса Золотого века

Она, без сомнения, первый поэт теперь на Руси.
П ё т р  П л е т н ё в 

               
                I. «Говорит скверно, но стихи пишет сносные»

Вы вспомните меня
когда-нибудь... но поздно!
Р о с т о п ч и н а

Впервые юная «Додо», так Евдокия Ростопчина прозвала себя в раннем детстве, увидела Александра Сергеевича Пушкина на гулянье, расположенном около монастыря Иисуса Навина в Москве.

Вторая встреча состоялась в первый её выезд на бал у московского генерал-губернатора, князя Д.В.Голицына. Пренебрегая светским этикетом девушка сама знакомится с гением русской поэзии. Волнуясь она читает ему свои стихи. Пушкин так заинтересовался пылкими и восторженными излияниями юной собеседницы, что провёл с нею большую часть вечера. Позже он запишет в своей тетради: «Говорит скверно, но стихи пишет сносные».

А она позже напишет о знакомстве с известным поэтом стихотворение «Две встречи».

   I
Я помню, на гульбище шумном,
Дыша веселием безумным,
И говорлива и жива,
Толпилась некогда Москва,
Как в старину, любя качели,
Веселый дар Святой недели.
Ни светлый праздник, ни весна
Не любы ей, когда она
Не насладится под Новинским
Своим гуляньем исполинским!
..............................

Вдруг все стеснилось, и с волненьем,
Одним стремительным движеньем
Толпа рванулася вперед...
И мне сказали: «Он идет:
Он, наш поэт, он, наша слава,
Любимец общий!..» Величавый
В своей особе небольшой,
Но смелый, ловкий и живой,
Прошел он быстро предо мной...
И глубоко в воображенье
Напечатлелось выраженье
Его высокого чела.

Я отгадала, поняла
На нем и гения сиянье,
И тайну высшего призванья,
И пламенных страстей порыв,
И смелость дум, наперерыв
Всегда волнующих поэта,—
Смесь жизни, правды, силы, света!
......................................
   II

Я помню, я помню другое свиданье:
На бале блестящем, в кипящем собранье,
Гордясь кавалером, и об руку с ним,
Вмешалась я в танцы... и счастьем моим
В тот вечер прекрасный весь мир озлащался.
Он с нежным приветом ко мне обращался,
Он дружбой без лести меня ободрял,
Он дум моих тайну разведать желал...
Ему рассказала молва городская,
Что, душу небесною пищей питая,
Поэзии чары постигла и я,—
И он с любопытством смотрел на меня,—
Песнь женского сердца, песнь женских страданий,
Всю повесть простую младых упований
Из уст моих робких услышать хотел...
Он выманить скоро признанье успел
У девочки, мало знакомой с участьем,
Но свыкшейся рано с тоской и несчастьем...
И тайны не стало в душе для него!
Мне было не страшно, не стыдно его...
В душе гениальной есть братство святое:
Она обещает участье родное,
И с нею сойтись нам отрадно, легко...
................................................
1839

Евдокия Петровна Сушкова родилась 23 -го декабря 1811 года в Москве, на Чистых прудах, близ Покровки, в доме её родного деда с материнской стороны, Ивана Александровича Пашкова, у которого её родители, Пётр Васильевич и Дарья Ивановна, поселились со времени их бракосочетания в январе этого же года.

Ей предстояло стать героиней трогательного романа. Такие герои рано остаются сиротами: мать Ростопчиной умерла, когда маленькой Додо было всего шесть лет. Отец,  будучи чиновником московского комиссариата , был в непрестанных разъездах по делам служебным.  Додо его почти не видала.

«Учение Евдокии Петровны, — рассказывает её брат Сергей, — соответствовало требованиям тогдашнего воспитания светских барышень, по следующей общепринятой для них программе: Закон Божий, языки русский, французский и немецкий, немного арифметики, краткие познания из истории и географии, рисование, игра на фортепиано и танцы. В сущности, этой программы элементарного образования было в то время достаточно для светской девушки, так как те из них, которые сами пожелали бы, могли впоследствии дополнить и усовершенствовать свои познания, посредством чтения и самостоятельных занятий. По счастью для Евдокии Петровны, она была одарена от природы отличными умственными способностями, необыкновенною памятью, большою любознательностью, страстною любовью к поэзии и литературе, а потому еще в отроческом возрасте стала постепенно дополнять и расширять круг своих познаний посредством обширного и разнообразного чтения; она также успела изучить язык английский и позднее итальянский».

Воспитанием  Евдокии и двух младших братьев, оставшихся в 1817 году, после смерти матери, отец особо не интересовался, поручив их наблюдению деду и бабке, которые на внуков  мало обращали внимания. Девочка была поручена гувернанткам, которые часто менялись. Только одна из них, выпускница Смольного Института, который в те времена лучше других учебных заведений России соответствовал началам истинного воспитания, оказала благотворное влияние на свою воспитанницу. Девочка  росла тихим, но любознательным ребёнком, с детства очень любила читать и постигала жизнь в тиши дедовой библиотеки.

«Книги заменяли ей воспитателей, она окружила себя гениями и мыслителями всех веков и народов; Гёте, Шиллер, Жан-Поль, Шекспир, Данте, Байрон, Мольер и сладко-струнные поэты, теперь столь пренебрегаемые у нас, Шенье, Жуковский, Пушкин, Мур, Гюго и романисты-сердцеведцы, Бальзак, Бульвер, Нодье,— и всё, что только могло возвысить душу, развить воображение, тронуть сердце созревающей затворницы, всё это любила, знала, понимала она. Конечно, от этого переселения в мир идеальный и письменный она удалилась понятиями и чувствами от действительности, предавалась мечтательности и восторженности, но это самое придавало особенную прелесть её словам, её обращению; она говорила как другие пишут, и в ней не было ничего пустого и пошлого, чем портятся девушки, слишком рано посвящённые в светскую жизнь и её развлечения» (Ростопчина Е.П. Счастливая женщина. Литературные сочинения. 1851).

На детских праздниках, куда Додо вывозили, чтобы развлечь её, она выбрала себе в друзья не сверстницу в локонах, а неуклюжего и неразговорчивого мальчика с сумрачными глазами. Он тоже приезжал с бабушкой. Его звали Мишель Лермонтов. «...Я его два раза видела на детских балах, — писала позднее Ростопчина, — на которых я прыгала и скакала, как настоящая девочка, которою я и была, между тем как он, одних со мною лет, даже несколько моложе, занимался тем, что старался вскружить голову одной моей кузине, очень кокетливой» (Из письма Е. П. Ростопчиной к Александру Дюма от 27- го августа 1858 года).

Когда Евдокии  было 14 лет с ней познакомился  студент Московского университета Николай Огарёв, посещавший в доме Пашковых  гувернантку  её двоюродных сестёр, англичанку А.Е.Горсеттер, ранее служившей в семействе Огарёва.

Через много лет в Лондоне Н. П. Огарёв — революционер-демократ, ближайший друг и соратник А.И. Герцена, напишет стихотворение посвящённое гр. Р <остопчино>й.

................................
Воскресло в памяти унылой
То время светлое, когда
Вы жили барышнею милой
В Москве, у Чистого пруда.
Мы были в той поре счастливой,
Где юность началась едва,
И жизнь нова, и сердце живо,
И вера в будущность жива.
Двором широким проезжая,
К крыльцу невольно торопясь,
Скакал, бывало, я;—;мечтая —
Увижу ль вас, увижу ль вас!
Я помню (годы миновали!)…
Вы были чудно хороши;
Черты лица у вас дышали
Всей юной прелестью души.
В те дни, когда неугомонно
Искало сердце жарких слов,
Вы мне вручили благосклонно
Тетрадь заветную стихов.
 
1857

Стихи  Евдокия (Додо) начала слагать скрытно от старших 7-ми лет по-французски, а 12-ти , по -русски, потому как бабка и дед скептически относились к её творчеству.  Тем не менее, в тайне она продолжала писать стихи. Всё это было уничтожено тогда же. Была написана и, как водится, также сожжена первая подражательная поэма «Шарлотта Кордэ».

В 1830 году князь Пётр Андреевич Вяземский, посещавший семейство Пашковых, познакомился со  стихами Евдокии  под названием «Талисман», списал их и без её согласия напечатал в петербургском альманахе «Северные цветы» ( 1831 год)  за подписью «Д......а», которая должна была означать: Дария Сушкова. Князь полагал, что имя  её  было Дария, потому как  в семействе все её называли «Додо».

Есть талисман священный у меня.
Храню его: в нем сердца все именье,
В нем цель надежд, в нем узел бытия,
Грядущего залог, дней прошлых упоенье.
Он не браслет с таинственным замком,
Он не кольцо с заветными словами,
Он не письмо с признаньем и мольбами,
Не милым именем исполненный альбом,
И не перо из белого султана,
И не портрет под крышею двойной...
Но не назвать вам талисмана,
Не отгадать вам тайны роковой.
Мне талисман дороже упованья,
Я за него отдам и жизнь, и кровь:
   Мой талисман - воспоминанье
   И неизменная любовь!

1830

Это было первое появление в печати её стихов. Тогда же она откликается на «подвиг и страдания» декабристов взыскуя «свободы россиян и мщенья за друзей» в стихотворениях «Мечта» (1830) и «К страдальцам-изгнанникам» (1831). 

Хоть вам не удалось исполнить подвиг мести
И цепи рабства снять с России молодой,
Но вы страдаете для родины и чести,
И мы признания вам платим долг святой.

Под  такими стихами, разумеется, не было подписи и долгое время не знали имени их автора. Эти строки юная поэтесса читала только тем, кому доверяла, ближайшим друзьям – ученику Благородного пансиона Михаилу Лермонтову и студенту Московского университета Николаю Огареву. Оба они стали не только доверенными сокровенных мыслей Додо, но и ценителями её необыкновенного очарования.Огарёв томился безответной любовью, а Лермонтов написал ей своё первое посвящение, стихотворение «Додо.

Умеешь ты сердца тревожить,
Толпу очей остановить,
Улыбкой гордой уничтожить,
Улыбкой нежной оживить;
Умеешь ты польстить случайно
С холодной важностью лица
И умника унизить тайно,
Взяв пылко сторону глупца!
Как в Талисмане стих небрежный,
Как над пучиною мятежной
Свободный парус челнока,
Ты беззаботна и легка.
Тебя не понял север хладный;
В наш круг ты брошена судьбой,
Как божество страны чужой,
Как в день печали миг отрадный!
1831

Но когда секрет открылся, то бедной поэтессе крепко досталось за её лирическое увлечение. Домашние находили, что для благородной светской барышни неприлично заниматься сочинительством, а печатать свои произведения уж совершенно постыдно.   
После такого приговора Евдокия более не рисковала отдавать своих стихов в печать до самого времени своего замужества.

Бабушке и дедушке совсем не нравился такой поворот дела, а по сему они решили поскорее выдать её замуж. Евдокия была хороша собой - красивая, стройная, умевшая прекрасно держаться в обществе, привлекая к себе внимание мужчин. Князь Александр Голицын был одним из них. Однако их первая любовь была несчастна. Бабушка с тётками порешили, что для неё Голицын не пара. Она покорилась.

Вскоре Евдокия дала согласие богатому и не менее знатному жениху, сосватанному тётками, графу Андрею Фёдоровичу Ростопчину, сыну знаменитого московского градоначальника.

О предстоящем её замужестве Князь Пётр Андреевич Вяземский  в начале мая 1833 года сообщал в письме, жившему за границей, Александру Ивановичу Тургеневу:   

«... Скажу тебе, что наша Сушкова помолвлена за молодого графа Ростопчина второго, который ещё не был в объятиях святой Пелагеи и, следовательно, ещё не разорён. Говорят, что от этой свадьбы все московские матушки рвут и мечут; Сушкова совсем обворожила старуху Ростопчину, которая сначала не хотела дать согласия и призвала её к себе, чтобы представить ей все опасности этого брака, основанные на молодости, на шалостях, на непостоянстве сына. Но не робкую душу Бог вложил в Сушкову: она отвечала, что грядёт на вольную смерть и, наконец, так понравилась будущей тёще, что та говорит, что не могла никогда угадать лучшего счастья для сына».

Андрею Ростопчину исполнилось всего 19, когда он сделал предложение 22-летней красавице. Евдокия понимала, что замужества ей не избежать, а юный граф показался ей весьма достойной кандидатурой - молод, богат, хорош собой, а главное - как и она, любит читать, хорошо разбирается в поэзии, собирает картины и произведения искусства, а благодаря своему хорошему материальному положению поддерживает талантливых литераторов.

Вскоре состоялась свадьба. Она стала графиней Ростопчиной.

Об этой свадьбе рассказала в записках её кузина, Екатерина Александровна Хвостова:

«В мае месяце 1833 года мы поехали в Москву; одна из моих кузин, выходила замуж за очень богатого и знатного человека.
Свадьба эта сладилась совершенно неожиданно для всех нас и грустно удивила меня. Кузина, за неделю до решения своей судьбы, писала мне и с отчаянием говорила о своей пламенной и неизменной любви к другому <...>.
И вдруг, вслед за этим письмом, мы получаем другое письмо, с извещением об ее помолвке с богачом! <...>
С волнением, с беспокойством ждала я первой встречи с кузиной; я не радовалась за нее, но оплакивала судьбу ее: я не понимала возможности выйти замуж любя другого, и такая свадьба мне казалась мрачнее бала без кавалергардов, — сильнее этого сравнения и тогда не могла подобрать.
Но как выразить мое изумление, я не верила глазам и ушам своим, когда меня встретила кузина, не бледная, не исхудалая, не грустная, но веселая, цветущая, счастливая. Первое ее восклицание было: "представь себе, Catherine, вся Москва завидует моей участи, моим бриллиантам, а какой у меня будет кабинет! просто игрушечка; жених мой во всем советуется со мной".
И, смотря на неё бессмысленными глазами, мне в первый раз запала в сердце безотрадная мысль: стало быть, богатство и знатность могут заменить любовь? — Мне сделалось невыносимо грустно: неужели, думала я, и мне суждено выйти замуж по расчету?
Свадьба была блистательная, молодые казались счастливыми, обеды и балы обыкновенной чередой сменялись один за другим. На прекрасном бале молодых мне пришлось протанцовать раза три с каким-то очень молодым человеком; мне его представили, я не расслышала его фамилии, да и не осведомилась о ней и после продолжительной мазурки, хотя разговор моего кавалера нравился мне проблесками чувства и наивного удивления, внушенного ему мною» (Е. А. Сушкова (Хвостова) «Записки»: Academia; Ленинград, 1928).


«Она вошла в мужнин дом без заблуждений, несовместных с её годами и нравом, но с твердою, благородною самоуверенностью, с намерением верно и свято исполнять свои обязанности, — уже не мечтая о любви, слишком невозможной, но готовая подарить мужу прямую и высокую дружбу, делить с ним добро и зло, радость и горе, принимать участие во всем, его занимающем, и уделять ему сколько можно из богатого родника своего собственного внутреннего мира. Она готовилась быть его подругою, понимая под этим словом полное, сознательное, неизменное сотоварищество двух существ, свободно избравших один другого для перехода через неизвестную и подчас трудную дорогу жизни» (Ростопчина Е. П. Счастливая женщина. Литературные сочинения. 1851).