ДВОЕ

Игорь Осмоловский.

ДВОЕ
Рассказ.

Неважно, в каком городе, и неважно в пятьдесят каком году, случилось одно, на первый взгляд, непримечательное событие. Правильнее сказать даже два события: родились в разных роддомах два мальчика. И объединяло их одно обстоятельство: родили их матери одиночки. То есть, у них не было отцов. Нет, они, конечно и непременно, были в стадии зачатия, но потом бесследно растворились среди народной массы. Пожалуй, одно это обстоятельство и было у них общим, а всё остальное — разным. Мать одного ветрено отнеслась к случайной встрече с человеком, национальность которого была не наша, не славянская; был тот, наверное, мексиканец, потому что, внебрачный сын его вышел чёрен лицом, волосами и глазами. А может, и не мексиканец, коих в ту пору модно было увидеть в американских кино. Может, простой наш цыган?! А вот у второй матери всё было не так; была влюблена она в музыканта, который покорил её сердце виртуозными переборами на баяне. Баянист долго ухаживал за целомудренной матерью и добился таки её сердца. Но вскоре после победы бесследно исчез. Сын так никогда и не видел отца, а мать придумала сказку, мол, тот где-то далеко от родины, в чужой стране, погиб. Что отчасти не лишено было правдивости, мать просто этого не знала. А баяниста действительно убили, когда он после отработанной свадьбы с заработанными деньгами спешил к ней, на которой  хотел жениться. Из-за нескольких червонцев да баяна его лишили жизни, а тело прикопали в лесу. Музыканта недолго искали. Не нашли. Так без вести пропавшим он и остался.
Так появились на свет два новых человека, два мальчугана, с одинаковыми пунктами анкетных данных, что в простонародье называлось — байстрюк.
Дальше, они росли. И если мать одного, чей отец музыкант, все силы отдавала своему чаду, то другая просто жила; не сказать что не глядела дитя своё, но лишний раз не подвергала себя волнению, сыт тот или нет. Обе матери работали уборщицами; по разным причинам: одна — чтобы больше быть с сыном, вставала в полпятого, а в восемь, пока сынишка ещё не проснулся — дома. Вторая — просто, чтобы иметь больше свободного времени.
Оба мальчика росли, пошли в школу. И если один был прилежным и способным, с лёгкостью постигал науки, был живым и подвижным, отчего отметка за поведение страдала, то на другого сразу легла печать — бандит. Вся школа от него плакала, он лупил младших, а со старшими если сам не справлялся — не очень-то был силён, — то собирал кодлу и лупили семеро одного. Ни школа, ни милиция не давали рады с ним, а участковый был уверен, что иначе, как тюрьмой тот не кончит.
Первый занимался спортом, побеждал на соревнованиях и школьных олимпиадах, учился в музыкальной школе — маме очень нравились звуки баяна, и у неё невольно накатывалась слеза, когда пальчики сына выводили переборы. Другой ходил с собранной бандой по танцплощадкам с единственной целью — бить морды тем, кто слабее и кого меньше.
Телевидение и радио того времени только и сквозило дорогим Леонидом Ильичём, и как хорошо в стране советской жить, и правильной дорогой идём, дорогие товарищи, и правильнее курса не бывает...
Первый спорил с учительницей истории, о том, что в стране, где Брежнев, что-то не так. Что нет, на самом деле, свободы слова, как и много другого, что записано в конституции, всё это — пустой звон. Не может же он выйти к дому правительства и сказать, что не согласен с генсеком. Училка со слюной у рта кричала, что он как Солженицын и Сахаров — враг народа и пропащий человек. Второй вообще в школу почти не ходил, но обязательное среднее образование, не позволяло учителям избавиться от него; приходилось делать вид, что учат.
Вокруг одного собирались сверстники и вокруг второго. Оба были лидеры. Только среди разных контингентов.
Как и должно было случиться, того лидера, что был чёрен, посадили в тюрьму к облегчению участкового, а другой поступил в институт к гордой радости матери. И как раз когда один заканчивал ВУЗ, второму выписывали справку об освобождении. Оба получили образования, только в разных «университетах». Один работал молодым специалистом, а второй, основательно уяснив, что кто сильнее тот и прав, стал усиленно увеличивать мышечную массу, заниматься культуризмом, собрав вокруг себя отбившихся от рук подростков, которые смотрели ему в рот. Этим сборищем они занимались любимым делом: продолжали навещать танцплощадки и многочисленные к тому времени бары, где день, считалось, прошёл не зря, если удавалось испытать свои мускульные достижения, на головах и рёбрах не в чём неповинных посетителей. Второй стал, как назвали бы сейчас, — авторитетом, а тогда это называлось — король района.
Брежнев тем временем состарился и умер, и его сменяли новые генсеки, но такие немощные, что долго не протягивали на этой царской должности. Гонку на лафетах, как это явление окрестил народ, наконец, остановил Горбачёв и тут же объявил перестройку.
«Перестройка!», — закричали кооператоры, плотно набиваясь на любую доступную площадь, включая бомбоубежища и трансформаторные будки, строгая оконные рамы и склеивая обувь. «Перестройка!», — подхватили евреи, пакуя чемоданы и отправляясь на историческую родину. «Свобода слова…», — тихо зазвучало с экранов телевизоров, и звуки эти раз от разу становились звонче и понятнее. Уже Сахаров и Солженицын стали не врагами, а героями. «Свобода слова!», — запели дружным хором драматурги и режиссёры, выдавая на гора интердевочек, и майоров Ершовых…
«Наконец-то! — говорил один из наших героев. — Можно настоящим делом заняться». И организовал небольшое производство, где воплощал в жизнь давние мечты, которые немыслимы были ранее, когда за частную собственность на средства производства можно было оказаться, там, где побывал второй за мордобой. А тот второй, который чёрный, тоже обрадовался переменам и сколотил из доморощенных культуристов, ютившихся в наскоро приспособленных подвалах и упрямо таскавших самодельные гантели и штанги, спортивную партию…
В этом месте очень хорошо выглядела бы фраза — «Так началась история, которую я хочу рассказать…». И попытки рассказать её предпринимались самые отчаянные. Добросовестно исписан не один лист бумаги. Да что лист? — пачки листов, в которых одни невероятные сюжетные повороты ловко сменяли другие, где пути этих двоих переплетались в удивительных узлах судьбы. Они непременно делили одну женщину, где даже была дуэль, вернее, кулачный бой. И где первый явно одержал бы верх, если бы по обыкновению не вмешались дружки другого. Где первый работал день и ночь, и предприятие его росло, а покупатели его продукции удивлялись, что и у нас, оказывается, могут. А второй зарабатывал авторитет криминальный под вполне легальным обличием спортивной партии. Было в тех листах и как советский союз приказал долго жить, и был избран первый президент республики, который сразу же поведал избирателям о своих кулинарных вкусах, заявив, что сникерсы он не любит. И первый герой тут же, как частник, был зачислен в жулики, а второй незамедлительно был избран в парламент, как кандидат от партии спортсменов, наряду с многими другими от партий любителей пива, преферанса и бильярда…
Но, увы, всё написанное в муках сомнений и поиске остроты сюжета, было скомкано, изорвано и отправлено в печь, для растопки, где, пожалуй, принесло наилучшую пользу, ведь мало кому это интересно… Но интересующимся сообщу, что история закончилась так: предприятие первого было успешно разорено теми представителями партий спортсменов, преферансов и бильярдов, которые, не задумываясь, перенесли на «жуликов» те свои системы налогов и способы их сборов, которыми пользовались ещё до вступления во власть. Герой, который чёрен, сейчас уважаемый депутат, мелькает в телевизоре, где с трудом, но выражает свои мысли о неоспоримой правильности курса, и что правильной дорогой идём, и дорогой наш…
Впрочем, то уже другая история, а эта имеет маленькое дополнение.
Когда в том далёком пятьдесят, неважно каком году, баянист спешил к матери одного из наших героев, встретили его у злосчастного леса двое. Один был очень похож на мексиканца — чёрен лицом, волосами и глазами… А может, то был простой советский цыган…