Глава 25 - Одна встреча и одни похороны

Бельгия, Валлония

Станция экспрессов Льеж-Шерат

2 июня 2331 года


Этот относительно новый вокзал расположен к северо-востоку от центра города. Как его называют просто Шерат, этот вокзал появился как дитя своего времени - продукт спрямления линий, позволяющий скоростным поездам не снижать скорость вообще. Шерат - почти такой же скоростной вокзал, как, например, куда более старый  вокзал Шампань-Арденны, расположенный к югу от Реймса. Эта станция компактная, с небольшим количеством путей, тут толком и зала ожидания нет. Да он, собственно, и не нужен. Приехавшие сразу же ныряют к метротраму, а отъезжающие приезжают не больше чем за 10-15 минут до отправления - городской транспорт ходит как часы, и если в нём не случится забастовки машинистов или водителей, то никакой подлянки можно и не ждать. Поэтому Шерат предельно функционален и ничего лишнего здесь нет. Вычурного оформления тоже.

Время около одиннадцати утра - механические часы на платформах - едва ли не единственное украшательство на станции. После короткого объявления поднялись барьеры на перронах и по транзитным путям, не снижая хода, буквально пролетел венский экспресс. Пока он идёт по расписанию, это после вечно проклятой с точки зрения неожиданных заторов немецкой территории поезда могут опаздывать. С поездом Мельбурн-Брюссель именно такая ситуация. До Вроцлава он шёл тютель-в-тютель, минута в минуту, а уже под Дрезденом машинист увидел запрещающий сигнал светофора, говоря цензурно сказал "и-ии?", и не получил от диспетчера никаких разумных объяснений. Это только в теории Германия для машиниста это 70-75 минут езды не на грани скоростных ограничений, а на практике это...опуская ругательства...обычно это называют тапок в пол, и тормоз в пол. В итоге опоздание минут на пятнадцать, и это ещё в самом лучшем случае. Этот экспресс к Льежу опаздывает на полчаса, машинист свирепо глядит на камеры в надежде дёрнуть к конечной станции на несколько секунд пораньше с таким расчётом, что ещё минутку опоздания он всё таки отыграет. Так что состав резко затормозил, едва не проехав столбик "остановка головного вагона", и вот начинается высадка пассажиров. Выходит всего пятнадцать пассажиров, из которых двое довольно примечательны - они в одежде совершенно неземного происхождения. Мужчина с седой головой в одежде тёмно-фиолетовых оттенков вышел на перрон и подал руку, которую в первый раз без дополнительных ухищрений взяли так, как даме должно принимать помощь от кавалера.

В этот день Ану впервые позволила Григорьеву прикоснуться к ней, и она тонко подобрала момент, чтобы он нисколько не загордился от этого. Григорьеву вообще не до этого, он выглядит на полголовы ниже обычного, потому что он ещё не смирился с тем, что Мари больше нет. Если быть точнее - Мари покончила с собой, пять дней полиция нашла её тело в номере отеля. Полиция отнеслась к произошедшему со всей серьёзностью, провела полноценное расследование, потому что в Европе самоубийство  событие может и не чрезвычайной важности, но не совсем каждодневная рутина, потому что большую часть самоубийств удаётся предотвратить. Предотвратить и наставить несостоявшихся суицидников может не на единственно правильный путь, но точно не связанный с добровольным уходом из жизни.


В сегодняшних благополучных странах есть уже сложившийся консенсус, что всё же существует крайне ограниченный перечень ситуаций, когда государству дозволено сколь угодно настойчиво вмешиваться в частную жизнь. Если родственник, сосед или просто случайный прохожий услышит от человека, что тот хочет уйти из жизни, то когда услышавший подобное обратится в экстренные службы те проявят максимальную прыть, настойчивость и используют все возможные полномочия. В том числе проникнут в жильё, как бы оно ни было заперто, или продерутся через все пробки, используя полицейскую авиацию. В таких случаях на контакт идут, как правило, трое - высококвалифицированный полицейский психолог и двое людей из неотложки. Тот самый полицейский психолог может понять серьёзность намерений и сделать самое главное - принять решение о недобровольной госпитализации. Потом лечение, после которого обязательно последует надзор, как минимум на пару лет.

Мари - уже не девочка... Мари уже нет, так что надо говорить иначе, она была далеко не девочкой. Была далеко не девочкой, ей уже никогда не исполнится 54 года, и она прекрасно знала, как и что работает в этом мире. Прекрасно знала, и все предохранительные приспособления "успешно" обошла. Всё потому, что своего личного света в конце тоннеля Мари не выдержала.


В конце прошлого года она вернулась в город, отметила Новый Год с дочерью, зятем и внучкой. Отметила без алкоголя, в её бокале кроме яблочного сока и минералки ничего не было. Не было потому, что её дочь ждала пополнения и алкоголь, как беременной, ей был строго противопоказан. Праздничная эйфория прошла, Мари купила столь желанную квартиру в старом доме на берегу Мааса, побухала там пару дней и поняла, что без работы у неё будут воспоминания, воспоминания, и ещё раз воспоминания. Не лучшие воспоминания, как несложно догадаться. Ни в одну клинику её не взяли, потому как подтвердить свою работу врачом с 2325-го она никак не могла. В бюро занятости на неё посмотрели хмуро - "Вам 53 года, вы точно ещё хотите вкалывать? Ах да, ещё на вас чёрный мундир со скрещенными клейморами на петлицах. Спецназ, секретно, и.т.д. и.т.п.". К бывшим воякам Брюссель относится относительно лояльно. С одной стороны ни у кого нет ни малейших иллюзий угрозу какого уровня они отвели от Земли. С другой стороны "У вас же там такие замечательно профинансированные службы по профессиональной переподготовке. У нас вы отбираете людей, а теперь сваливаетесь на нашу голову, мол, переучите меня". Госслужащие говорят это либо вслух, либо процеживают сквозь зубы, но программы профессиональной переподготовки для воевавших и вернувшихся из Объединённых территорий к родным пенатам всё же существуют. И Мари под такую программу попала. Кто "освежал знания" вместе с ней? Правильно - немолодые военврачи со столь же "замечательными" воспоминаниями! Днём мы что-то слушаем, а вечерком накатим же, девчонки, чтобы забыть всю нашу дрянь! И Мари накатывала вместе с ними, накатывала ещё и ещё.

Когда-то Бельгия была частью "Пивного пояса Европы". Сегодня вкусы людей сменились, и страна стала частью нордической культуры потребления спиртного, в которой абрикосовый шнапс стоит признать чрезвычайно мягким и благородным напитком. А в основном бывшие вояки глушат домашний абсент и самогон. Одним не слишком прекрасным вечером Мари назюзюкалась настолько от души, что к дочери на следующий день она пришла с алыми щёчками и с "восхитительным" амбре. А у дочери свои проблемы. У неё животик, свои причуды, как и положено иметь беременным, и муж, подустав от этих причуд, свалил к едрене фене оглашая двор чем то вроде "а любись оно всё конём!". Дочь же увидела не слишком трезвую мамашу почти как в "золотые дни" своего детства и что тут началось... "А ты знаешь, через что я прошла?!!" "А я, мамулечка, в детстве от тебя натерпелась не меньше!!!". Что называется, и.т.д. и.т.п. Стоял такой мат столбом, что Мари пулей вылетела из дома, где живёт дочь, а дочери соседи вызвали бригаду скорой, потому что такие переживания женщине в положении не показаны совершенно.

В тот день Мари вообще забыла про какие-то там занятия, шла куда глаза глядят, и опрокидывала по паре рюмок абсента в каждом заведении, мимо которого проходила. За день она попалась полиции пару раз, смогла отбрехаться, к вечеру вышла из города и дошла до ферм. Съёжилась от февральского холода, подняла голову вверх, посмотрела на рано высыпавшие звёзды и...нет, ей не пришли в голову правильные мысли. Что вот они звёзды, они были, есть и будут, и по сравнению с ними все людские проблемы - штука решаемая. Ей пришли в голову самые что ни на есть неправильные мысли - звёзды такие большие, а она такая маленькая. И она с их гнётом не справилась и не справится. Мари где-то переночевала, на следующий день взяла минимум вещей и вселилась в небольшой отель недалеко от Шерата. Там обильно заплатила за то, чтобы на её придури внимание не обращали внимение и начала целенаправленно напиваться, чтобы себя убить. Напивалась целенаправленно, глушила боль таблетками, и пила снова. И...допилась до логического конца. Администрация отеля заинтересовалась её судьбой только потому, что она перестала платить, а в номере нате-здрасьте - труп. Понятное дело, что владельца гостиницы полиция взяла за яйца первого - вы, мол, что, совсем у себя мух не ловите? Отельеру вообще грозит уголовка, потому что к моменту смерти Мари уже как два с половиной месяца была в розыске, так как смогла скрыться от всех, и к ней не проходили ни звонки, ни письма. А дальше всё как и всегда - оповещение родственников и всех заинтересованных лиц.

Из заинтересованных лиц Эйзу оповестили первой, это уж она написала Григорьеву и Ану на в их глушь на Кунашир. И Ану сразу, просто моментально догадалась о двух вещах. Вещь первая - если ничего не предпринять, то на похороны Мари придёт ускользающе малое количество людей. И вещь вторая - прямо сразу полиция её тело для погребения не выдаст, и у неё есть время подёргать за ниточки в полицейской системе Сварга, чтобы на похороны Мари прибыло приличное количество народа из знавших Мари в Уттаре и Даксиме и просто спасённые ею в "Неделю длинных ножей". И это обязательно надо сделать, не только для того, чтобы её дочь видела как много обязаны её матери жизнями. И Григорьев тоже без дела не сидел. Через посла Флота он смог деликатно надавить на бельгийское военное ведомство, чтобы Мари похоронили со всеми военными почестями. И бельгийцы это умеют, воздавать военные почести. Умеют ещё с начала XX века, ведь очень много довольно сторонних людей погибло за эту страну в Первую Мировую, и далеко не все из них вообще были похоронены как подобает. Здесь всё это прекрасно помнят, и через четыреста лет трубач всё также исполняет сигнал отбоя в Ипре у Мененских ворот. Так что у Григорьева, идущего к такси, двойственные чувства. С одной стороны он всё ещё оглушён произошедшим. Оглушён тем, что из его "старой команды" осталось всего трое. С другой стороны он не сомневается, что похороны Мари будут достойными и представительными, такими, что город их обязательно заметит.

***

Шесть часов спустя


Городской колумбарий, на котором разрешены текущие захоронения расположен в тени эстакады автомагистрали на Кёльн. Понятное дело, что на трассе установлены прозрачные звукопоглощающие экраны, но всё равно на этом небольшом некрополе постоянно слышен лёгкий гул. Но он не сильно помешал церемонии, залпам почётного караула и поминальному обеду больше чем на сто персон. Марианна, дочь Мари - блондинка 30-ти лет, у неё заплаканное лицо, и ей не слишком-то хорошо помогли сильные успокаивающие, когда всё происходило. Не слишком хорошо помогают и сейчас, когда большинство посетителей поминок разошлись, высказав соболезнования ещё раз.

Григорьев учил французский как второй иностранный язык целую вечность назад, конечно, он уже ничего не понимает. Понимает, может, с пару сотен слов, ещё помнит, что во французском есть рода, определённые артикли, приблизительно представляет, как образуется множественное число. На этом и всё, он не может ни поддерживать осмысленную беседу, ни понимать, что ему говорят. Сейчас в кафе у колумбария их осталось четверо. Марианна попросила мужа подождать снаружи, она ещё немного поговорит с Григорьевым, Ану а Эйзой. Она очень сильно сдерживается, чтобы не вмазать - она долго смотрела на стопку с горькой настойкой, но потом приняла правильное решение - рассосала ещё пару диспергируемых таблеток. Она уснёт позже прямо в метротраме, но это дело поправимое, ведь мать хоронишь всего раз в жизни. И Ану им всё замечательно переведёт. Переведёт очень отстранённо, будто её здесь и нет вовсе.

- Адмирал, вы знали маму едва ли не хуже, чем я. Какая она была?
- Она была настоящим врачом, Марианна. Большим профессионалом, радевшим за своё дело. Мне...невыразимо тяжело, что она не смогла начать новую жизнь. Она её заслужила, уж можете мне поверить.
- Спасибо за добрые слова. Знаете, адмирал, мне показалось, что мама не пережила вашу войну. Когда я видела её в 25-м она уже была... не от мира сего, простите...


Марианна опять разрыдалась и Эйза обняла её. Не от мира сего... Наверное, так оно и есть. Кто же это назвал вернувшихся с фронтов первой мировой неучтёнными жертвами войны? Кажется, Ремарк? А Мари? Да, пожалуй... С таким шлейфом кровавых воспоминаний ей нужно было отдаваться в руки мозгоправам, а не искать себе новых "приключений". Разве Григорьев думал об этом в конце августа 25-го? Естественно нет. Вот есть врач, вон она какая опытная! И всё. Может быть он и сам такая же неучтённая жертва войны?

- Адмирал, а вы сами сможете начать новую жизнь?
- Я стараюсь, Марианна. Езжу к доктору в город через день. Я ему выговариваюсь, он мне полмешка таблеток выписывает. Как-то так. Мы ведь с вашей мамой чего только не видели... Не-не, вам этого знать не надо. Мари для того всё и перенесла, чтобы у вас была спокойная жизнь, чтобы у ваших детишек было счастливое детство. Не подведите её.


И снова слёзы. На этот раз Ану впервые попыталась успокоить человека физическим соприкосновением. В теории она может успокоить человека своим мощнейшим нейрополем, но она уже порядком подзабыла как им пользоваться. А если бы и помнила - на женщин её штучки не действуют.

- Адмирал, вы считаете, что это я убила маму?
- Ну-ну, даже слов таких не употребляйте! Убила... Получилось то, что получилось, Марианна. Неудачное стечение обстоятельств. Мари пила со своими товарками по несчастью, потом вы поругались, а затем, как вы знаете, деньги застлали владельцу гостиницы совесть и гражданский долг. Это же его будут судить, а не вас.
 

Марианна уже клюёт и больше она на сегодня не выдержит. Вот она едва не упала - муж всё время внимательно следил за ней, и прямо сейчас он помогает ей дойти до остановки метротрама, как солдат помогает дойти раненому до госпиталя.

И теперь они остались втроём и могут себя ни в чём не ограничивать. Мозгоправ, которого посещает Григорьев настоятельно советовал ему не налегать на алкоголь. Советовал потому, что алкоголь - не решение для сложных проблем, он лишь снимает кратковременные симптомы. А кроме того алкоголь - депрессант, он превращает белое в серое, а серое - в чёрное. Душевной боли настойка не поможет, зато погрузит в не лучшие воспоминания ещё сильнее. Эйза выпивохой не была никогда, она могла лишь выпить немного за компанию. Ану же, по правде говоря, Мари уважала не сильно. С её точки зрения пристрастие к горячительному - признак слабости и нежелание разобраться с проблемами другим путём. То, что Мари постоянно пила для Ану выглядело как затянувшееся симптоматическое лечение и потерю человеческого облика. Так что Ану выпьет наименьшее возможное количество.

Глаза у Эйзы ещё красноватые, она только теперь обратила внимание на то, что и Григорьев с Ану в одинаковых комплектах не самой дешёвой азадийской одежды имеющей маркетинговое название "Дух пучины". Эти комплекты смотрятся дорого, но всё познаётся в сравнении - "Аспект открытых пространств" и "Белое чудо" выглядят не иначе как одежды царственных особ. Эйза робко потрогала выдубленную кожу и отделку, она не знает, что эта одежда всегда носила и защитную функцию. Одежда Гильдии с одной стороны ни в коей мере не стесняет движения и воспринимается как вторая кожа. С другой стороны там, где возможно кожа прочная, а под ней слои полимерных сетей и металлические пластины. Вся команда всегда соблюдала меры безопасности на которых настаивала Ану, но она же прекрасно осведомлена о финансовых возможностях самудри. И об их мстительности тоже. Так что это лишь минимальная защита на случай, если их личности вычислят и их на Земле найдут.

- Командор, прибрахлились? Удобно?
- Очень удобно. Первую неделю у меня вообще было ощущение, что хожу голышом.
- Как вы там на своём островке?
- Строим дом. Уже почти построили. Наводим лоск, если точнее.


Их с Ану дом на Кунашире - большое светлое пятно в новой жизни Григорьева. Он в меру большой, светлый, тёплый и уютный. Они недавно закончили с внешней отделкой и с подземным гаражом, осталась ещё отделка внутренняя. Натуральные деревянные панели, журчащая вода за ними, и качественные репродукции картин. И, разумеется, завершающие штрихи, это, наверняка, растянется на годы.

- С нами то понятно. Ты то как? Как твоё преподавание?
- Командор, я в процессе оттачивания своих педагогических навыков. Уже насобачилась объяснять курсантам, что я не "куколка", пару раз даже лещей отвесила для лучшего понимания.


Парламентская резолюция о запрете женщинам занимать должности предусматривающая ношение погон вступила в силу полностью. Но Генштаб заранее задумался о чём-то вроде утешительного приза, им стали должности гражданских преподавателей при военных учебных заведениях. Например Эйза преподаёт воздухоплавание будущим пилотам "Грифонов". Рассказывает им о подъёмной силе, угле атаки, скорости сваливания, и.т.д. и.т.п. Но с её внешними данными часть курсантов обращают внимание на преподавателя больше, чем на то, о чём рассказывает преподаватель. Конечно, были и будут сальные шуточки и вовсе непристойные предложения в стиле "а давай вечерком согрешим?". Эйза два последних года службы совмещала с заочным изучением педагогики, где, конечно же, не проходят, что делать с курсантами, строящими глазки. А начальство Эйзе любые сколь-либо грубые отповеди и пощёчины простит. Даже внимание на это обращать не будет. Потому, что для начальства курсанты - "молокососы, к которых молоко на губах не обсохло", а Эйза не "куколка", а "наш человек, прошедший суровую школу жизни". В отличие от гражданских женщин в её адрес старшие офицеры никаких шуточек не позволят. Как, например, не позволяют в адрес бывших военврачей, которые сегодня читают курсантам военных училищ курсы оказания доврачебной помощи.

О совсем негламурной части своей жизни Эйза, впрочем, промолчала. На накопленные деньги она купила себе небольшую, но уютную конуру в пригороде Соколово в которой кроме неё никого нет. Война с такими безобразными потерями означает перекошенный половозврастной баланс, как при этом меняются отношения между женщинами и мужчинами социологи выучили уже после первой мировой. И Эйзе с её "бурной молодостью" ничего не светит - за некоторые ошибки приходится расплачиваться всю оставшуюся жизнь. Решение она, впрочем, нашла быстро - продукты азадийских фармкомпаний прекрасно глушат чувство одиночества, поднимают настроение и всё это без побочных эффектов. Но, понятное дело, чувства особой гордости это не вызывает.

- Ану, а как твои оболтусы на Сварге...
- Эйза, я бы предпочла, чтобы ты лучше подбирала слова! 28 февраля в Даксиме самудри с подручниками устроила два террористических акта против полиции. Погибло 476 моих подчинённых. Когда я легла спать они были живы, когда проснулась, то прочитала почту.
- Ни черта себе! Всё никак не успокоятся?!
- Они не успокоятся, некоторых и вовсе только могила исправит.


Вспомнив то "чудесное пробуждение" Ану выпила три стопки настойки одну за другой. Тогда в феврале вмешался спецназ и уже расправившее крылья ГУВБ, и самудри повязали без участия Ану. А ей пришлось решать другие проблемы - трудовое соглашение каждого полицейского предусматривает погребение за счёт работодателя в случае гибели на службе. А это очень недёшево. Традиционные азадийские церемонии погребения в идеале проводят на Нассаме, но Тотенгам тоже допустим. Нежелателен, но допустим. Самое главное, что нужен глубоководный океан, а не мелководные озёра Сварга. А значит почти пятьсот тел надо было для начала вывезти. И ещё заплатить за недешёвые химикаты растительного происхождения. В процессе Таинства прощания тело обкалывают реагентами обеспечивающими быстрое разложение и тела опускают в океан так, чтобы внизу было как минимум три километра глубины. Ану к своим годам может позволить себе определённый цинизм, но только не в этом случае. Снова погибшие, много, и у неё даже и мыслей не было в духе, что "всё это крайне недешёвое удовольствие". Зато ей снова пришлось быть достаточно убедительной, чтобы выбить немалую сумму из горсовета. Благо, её слово ещё кое что значит.

***

Всё погрузилось в тишину минимум на полчаса. За эти полчаса Ану опрокинула ещё пару рюмок, теперь алкоголь на неё действует, а ей не нужно напоминать, что от Мари ей досталось в некоторой степени нематериальное наследство.

Чтобы не спятить на дредноутах Мари интересовалась работами азадийских врачей. Точнее поражалась широтой их познаний, ведь азадийский врач может сначала провести операцию, а как только она закончилась так самостоятельно приготовить пациенту лекарство, если в наличии есть все нужные реактивы. Мари думала как же это круто так уметь и заодно рассуждала, чтобы могла сделать она.

Видя как Ану мается со своими "оболтусами", Мари ну о-очень хотела приобщить её ко всем "радостям" спиртного. Мари знала, что это незаконно и знала точку зрения Ану, что она не пойдёт на это несмотря на то, что это преступление не имеет потерпевших. Мари поставила вопрос по-другому - это незаконно только там, где есть хоть какая-то юрисдикция, а когда они выходят за пределы звёздных каталогов? Там ведь уже никакого закона нет, правильно? И в конце 2328-го Мари Ану доломала. Тогда ей было особенно тяжело - организованная преступность особенно в Даксиме чувствовала себя всё увереннее, а подчинённые Ану только что не говорили ей, что за такие деньги они ликвидацией ОПГ заниматься не будут - ищите дураков. И Мари сделала эту процедуру - фактически полное переливание крови с облучением оранжевых кровяных телец так, чтобы они изменились сами и воспроизводили изменённые тельца самостоятельно. Мари долго изучала эту процедуру и сделала Ану максимально чувствительной к алкоголю, насколько в её случае это возможно вообще. Разумеется это не означает, что она будет чувствовать изменение сознания даже от кружки пива, но в отличие от большинства азадийцев которым изменили кровь тяп-ляп в боевых условиях ей не нужно выдувать литр водки чтобы лишь немного успокоиться. Впрочем, с тугими вкусовыми рецепторами Мари ничего сделать, разумеется, не смогла, так что Ану не суждено оценить, скажем, тонкие ноты тропических фруктов в вине. Но, если что, она сможет успокоиться, если когда-то её вновь ждёт подобное "чудное пробуждение". Но это уже вряд ли. Начиная с позапрошлого года ГУВБ поприжала оргпреступность на Сварге, зарплаты полицейских медленно, но растут. И та вылазка в феврале была почти актом отчаяния, за что самудри жестоко поплатились. Несмотря на то, что Ану теперь так называемый консультирующий полицмейстер, она всё ещё имеет доступ к секретным данным. Она знает, что реакция была молниеносной - Нассам прислал Исполнителя почти сразу же, и это Исполнитель, по сути, возглавил карательный рейд спецназа и ГУВБ против самудри. К тому моменту как она пришла в себя, таблоиды Нассама уже смаковали арест самудри и скорый судебный процесс с предсказуемым вердиктом.


Когда Эйза сказала, что пора расходиться, у Григорьева закололо в сердце. Их команда...они ведь были больше чем друзьями, практически семьёй. А теперь они разбросаны, он с Ану здесь, на Земле, а Эйза в восьмидесяти световых годах от них. В момент Григорьеву всё показалось очень хрупким. И ладно, вроде бы северные пригороды Соколово считаются относительно безопасными. Но безопасными только относительно самого Соколово, где преступность просто зашкаливает и это, увы, считается "нормой жизни". А Мари-то убила не преступность. Она просто отгородилась от всех и всё... А Эйза Да, она, вроде, человек позитивный. Но Эйза была позитивной чувствуя плечо остальных. А что в её новом доме? Для соседей по дому и району она  "мутная баба", для курсантов - "куколка", и только для начальства "свой человек". Насколько хватит её позитивного заряда? Григорьев вспомнил конец прошлого года, когда он в последний раз видел Мари живой. Её "Народ, видимся не в последний раз". Вспомнил и захотел оттянуть момент прощания до самого конца. Так что они втроём дошли до Шерата, втроём доехали до Парижа, втроём добрались до космопорта. И там до последнего сидели в кафе, пили кофе, ели круассаны с кремом и разговаривали ну просто ни о чём. Сравнивали погоду в Соколово с погодой Южных Курил. Эйза, выдавливая из себя улыбку, жаловалась на то, что на "столичной планете" нет времён года. Каждый день светлеет в полшестого утра и каждый день полседьмого вечера уже почти ночь. Они дождались самого конца, того, что испокон веков называют last call.

Без четверти девять космоплан с Эйзой на борту взлетел, и Григорьев ещё долго силился наблюдать за ним. Как он разворачивается над Арденнами, как движется в сторону Бордо, стремительно набирая высоту. К тому моменту, когда наблюдать было уже не за чем все поезда на Японию с Восточного Вокзала уже ушли. У них с Ану было два варианта - оставаться или садиться на любой поезд восточного направления и дальше рассчитывать на пересадки. И Ану уже догадывалась, во что это выльется - Григорьев всю ночь будет в тамбуре и там продолжит изводить себя. И она предложила ему прогуляться по ночному Парижу вдвоём. Ходить по большим освещённым улицам, заходить в каждое заведение и выпивать рюмочку коньячка, не больше. И...город имени барона Османа отвлёк Григорьева. Отвлёк и развлёк. Это неважно, что в городе, конечно же, не было никаких машин времени к его другим, золотым временам по мнению сегодняшнего человека. Наоборот были вооружённые люди. Жандармы, шассёры, даже знаменитые альпийские стрелки в полном облачении. Когда солнце встало, настроение у Григорьева стало лучше. Да, их борьба не окончена, борьба за самих себя. Ведь тот самый свет в конце тоннеле - вовсе не конец. Скорее, новое начало.