Селедка

В лесу пахло грибами. Очень хотелось есть, и грибной запах леса еще больше усиливал чувство голода. Так пахло дома, когда, вернувшись из леса, мать чистила и варила белые, подосиновики, рыжики, вешенки, резала брусками картошку, а потом жарила на сковородке. И картошка шкворчала, пшикала горячим паром и маслом, постепенно добрея, разламывалась на крупитчатые ломтики.

Лере было непонятно, почему картошка жарится так долго. Вон ведь – капнет масло со сковородки на руку, обожжет резко, кажется, до косточки. А картошка сидит и сидит, и нет мочи уже терпеть: носишься с ребятами целый день по улице да по оврагам, да на ключик сколько раз сбегаешь (кто же домой заходит воды попить?!). Голодная Лера тайком полотенцем приоткрывала крышку сковородки, ложкой ловила картошину и кусала ее за масляный бок. Горячо! Картошка была еще твердовата, но уже пропитанная солено-грибным соком, вкусная.

Иногда мама покупала у соседей немного сметаны, намазывала ее на хлеб, а Лера упорно сгребала ее в тарелку с картошкой – так лучше. Но сметана бывала не часто – держали только козу. Мать все время в разъездах, бабушка уже старая, а с козы молока – только чай забелить.

Еле светало. Ветка под ногой звонко щелкнула, и Лера присела – если мать увидит, сразу домой отправит. А что ей дома делать? Она мать и так неделями не видит, все с бабушкой да с бабушкой.

Бабушку звали Салима, но Лера всегда называла ее «ковай». Это на марийском значит «бабушка». Жили они в Башкирии, а деревня была марийская, поэтому говорили в основном на родном языке. И на русском тоже, но Лера пока не очень. Хотя ее и хвалили, что в пять лет она так здорово говорит на двух языках, поет и танцует. И имя ей мама дала редкое – Лера. У них любили звучные иностранные имена: у соседей напротив девочку звали Эльзой, а еще через два дома – Эмилия.

Мать шла в райцентр продавать семечки. Она вообще-то работала агитатором, но осенью командировки становились реже, денег всегда не хватало. Поэтому и вчера она натрусила на большой железный лист крупных семечек, прокалила их в печке, быстро потряхивая и перемешивая, чтобы не сгорели, остывшие ссыпала в мешок.

Над головой зашумело, и Лера испуганно подняла голову – сова, большая. А как унесет? Долго останавливаться нельзя – мать ходит быстро, и Лере приходится почти бежать. Но тогда получается громко, мать услышит. И Лера сердилась на свои слишком шумные ноги.

Продавать семечки мать обычно ходила одна: дорога неблизкая и через лес, ребятишки быстро уставали, даже брат Степан, который был старше Леры на 3 года, начинал хныкать. Из районного центра всегда приносила гостинцы: пару конфет, иногда пряники, «городской» хлеб – белую буханку. Тогда Лера делала себе «пироженку» - кусок белого хлеба поливала растительным маслом и посыпала сахаром. Есть выходила на улицу – пусть видят, что и они не беднота.

Осенний лес сырой, ноги у Леры начали промокать и мерзнуть. Калоши хоть и резиновые, но сверху, с травы, веток, льется роса. Или это дождь прошел ночью? Вечером Лера засыпала мгновенно, так уставала, а утром все хотелось поваляться, но сегодня соскочила сама. И то едва не проспала. Проснулась от того, что дверь, закрываясь, скрипнула – мать ушла.

Лера спрыгнула на пол с печки, где спала с бабушкой, быстро натянула платье, кофту, длинные шерстяные носки, на крыльце замерла и, улыбаясь собственной смелости, новые калоши. Платок завязала уже на улице. В ярком красном с «искрой» платке она казалась самой себе ягодкой. Платок был бабушкин, и за него, наверное, попадет. Но не может же она идти в райцентр в старье. Все наряжались, когда собирались на рынок или по делам. Новые калоши и красный платок – это уже нарядно.

Лера наткнулась на ветку, укололась, поскользнулась и чуть не упала. Ойкнула, а впереди за деревьями мать обернулась и спросила: «Сайюлда (здравствуйте/добрый день), тоже в райцентр?». Лера затаилась. Мать снова зашагала. Девочка постояла немного, отпуская мать подальше, и пошла следом.

В животе заурчало, есть хотелось ужасно. Лера боялась упустить мать, поэтому не поела, а сразу побежала за ней, а перед глазами так и стоял каравай хлеба, который остался на столе – видимо, мать, тоже не завтракая, собираясь, на ходу отрезала ломоть.

Лера задумалась и в следующий миг оказалась на дне оврага. Тропинка шла по верху, а она оступилась и укатилась вниз, по толстому слою листьев. Влажные листья казались смазанными маслом, Лера, пытаясь выбраться, несколько раз скатывалась вниз, коленки промокли, в волосах и одежде запутались веточки и труха.

Скатившись в очередной раз, Лера заплакала. От обиды, жалости к себе, несправедливости, голода, страха. Она, конечно, не формулировала это именно так. Просто в сыром темном овраге плакала пятилетняя девочка, которая бежала через холодный осенний лес, чтобы побыть с мамой.

Вытерев лицо рукавом кофты, Лера встала и попробовала вылезти с другой, дальней, стороны оврага. Она еще два раза падала, платок сбился, ноги и руки испачкались, но с третьего раза вылезла и, уже не скрываясь, побежала за мамой. Вскоре нашлась еле заметная тропинка, а потом впереди между деревьями замелькал белый мамин платок.

Теперь Лера была совсем близко от матери, они прошли уже достаточно, и сейчас мать не отправит ее через лес домой одну.
- Кто здесь? – напряженно спросила женщина.
Не говоря ни слова, Лера вышла из-за деревьев и остановилась, тревожно глядя на маму.
- Лера, ты как здесь? С кем?
- С тобой, - тихо произнесла девочка. – Я хочу с тобой…

Мама засмеялась и вытерла глаза:
- Ты что, от самой деревни шла? И не боялась?
- Боялась, - радуясь, что мама не сердится и рада ей, Лера взахлеб рассказывала про сову, овраг, темные мохнатые деревья.
- Ты есть хочешь, - сказала мать, видя, как Лера шарит глазами по ее мешку и узлу в руках. Развязала веревку на мешке и достала завернутый в полотенце кусок хлеба.

Сели у ключика. Лера, приплясывая от радости и возбуждения, откусывала хлеб, пила из маминой ладони воду, сама зачерпывала – и была абсолютно, как никогда, счастлива.

До райцентра дошли незаметно. Лера рассказывала про ребят, бодучую козу, как сердится на нее бабушка, а мать, внимательно слушала, спрашивала и пару раз присела и крепко обняла.

К обеду семечки распродали, мать как-то умела поговорить с покупателем, красиво свернуть газетный квадратик, да еще отдельно положила на тряпочку соль и посыпала желающим. Остатки газет и соль аккуратно свернула и спрятала в мешок:
- Пойдем, поедим.
Лера была уже в этой столовой, но давно, в прошлом году, и маленькая - плохо помнит. А сейчас она с удовольствием сидела за накрытым клеенкой столом. Мать принесла тарелку супа с капустой и пельмени. Все напополам.

Суп Лера просто вытерпела - глотала, не жуя, зато пельмени сосала как конфету. Солоноватый сок потихоньку вытекал и заполнял весь рот, а раскусишь – внутри мясной шарик.
Пельмени делали и дома. Но больше с редькой, капустой, той же картошкой. Мясные – по большим праздникам. Без мужика в доме какое мясо? Степан еще мал, а про отца Лера и не спрашивала.

- Надо идти, - вставая, сказала мама, - еще в магазин зайдем.
Магазин?! Не зря все-таки Лера столько прошла пешком и натерпелась страху в лесу. Магазин… Столько всего, и в один день! Пока переходили рыночную площадь, девочка все думала, что выбрать: конфету или пряник. Пряник больше, зато конфета – вкуснее. Так и не решив, вошла за маминой юбкой в двери.

Мать долго выбирала, считала монеты, наконец, продавщица завернула в бумагу толстую селедку, отдельно положили белую буханку, килограмм риса, сахар, мыло. И два пряника. Лера расстроилась, теперь она точно знала, что хочет конфету.

- Здравствуй, Паялче, - сказал молодой мужчина, входя в магазин.
- Добрый день, Иван Федорович, - певуче отозвалась мать, не оглядываясь.
- Давно тебя видно не было, как поживаешь?
- Спасибо, здорова.
Продавщица с интересом смотрела на обоих, видно было, как ей хотелось побежать и сейчас же все рассказать бабам.
- Дочка твоя?
- Моя, а чья же еще?
- Сколько тебе лет? – мужчина присел перед Лерой на корточки.
- Пять, а позавчера четыре было.
- Не позавчера, а в прошлом году, - поправила мать.
- Любишь конфеты? – Спросил мужчина и, не дожидаясь ответа, велел продавщице, - дайте вон тех штук 10. И карамели полкило.

Лера бежала за мамой как жеребенок. У соседей был такой: везде следовал за кобылой, как привязанный. Девочке так же хотелось взбрыкивать ногами и скакать: во рту было сладко, а на пальцах еще немного шоколада, их можно будет облизать, когда конфета во рту кончится. И фантик можно нюхать, он еще долго будет пахнуть. А потом с подружкой Галей они сделают «секретики».

Конфет было 10, считала она про себя, если поделить пополам, значит, пять – Степану, и пять – ей. Одну она уже съела. Остается 9. Тогда 4 Степану, и четыре – ей. А кому пятая? Ладно, пусть будет бабушке, великодушно решила Лера, ведь там еще карамельки. А свой пряник отдаст маме. Пусть ест. Или нет, они на двоих съедят его.

Дома мать разобрала покупки, а потом позвала всех ужинать. На тарелке лежала толстая глазастая селедка, лук. Бабушка принесла вареную картошку и маленькую плошку с растопленным маслом.
Лера макала картошку в масло, кусала ее, потом селедку и улыбалась. Это была самая лучшая, самая вкусная в ее жизни селедка.

***
Повзрослев и закончив училище, Лера устроилась на работу в большой деревне, потом вышла замуж, переехала в город, поколесила с мужем по стране. Ела разную рыбу: усатого сома, скользкого налима, редкую горную форель, семгу, по большим праздникам ставила на стол бутерброды с икрой. В командировке на Камчатке с мужем впервые готовили настоящих крабов. На знаменитых скандинавских паромах пробовали на шведском столе 25 видов маринованной рыбы. Но та селедка, которую они принесли с мамой из райцентра холодной осенью 57-го, все равно была самая вкусная.