О трудной жизни поэта Владимира Калмыкова

                Три записи из дневника 1979 года
       Прежде чем разместить из дневника очерк о жизни Владмира Калымкова, мне вспомнился такой случай. К поэту, тогда уже зрелому человеку, пришёл один немолодой мужчина и поведал ему такую историю, как его, тяжелобольного, в трудную минуту остаила жена и ушла встречать Новый год к друзьям. После этой исповеди у поэта сложились такие строки. Но они не окончательные, есть и продолжение, но запали эти четыре строки:
               
                "Наверно, каждому завещано
                Искать и не найти
                Едиственную в миру женщину,
                С которой так легко в пути..."   
       
        Среда, 14 февраля 1979 года.
        Опять тепло, опять снег растаял, опять лужи по улицам блестят серебристо.
Сегодня небо пыталось проясниться, но что-то не получилось, –– скопление густой облачности так и не проходит.
        Только что пришёл с работы. Когда жена во второй смене, я забираю из яслей сына. Мы с ним шли по сухому чистому тротуару. А по сточной канаве текла вода. Глядя на сухую уютность тротуара, я думал о весне и представлял, как я буду её встречать. Хотя в тот момент я ничего не испытывал и не чувствовал. Я просто знал, что весна неизбежно наступит. Станет тепло, засветит солнце, пробьётся к свету молодая травка, и распустится листва. А потом придёт неизбежно  лето. А там и осень и опять зима. Мы живём, как по заколдованному кругу и вечно чего-то ждём хорошего. А время идёт, и бегут годы…
        Скоро наступит весна! В феврале погода в этом году довольно переменчива. Вопреки всему февраль не похож на февраль. Февралю присущи ветра и вьюги. Хотя вчера с утра было ветрено, и шёл снег и слегка вьюжило, но после обеда оттаяло и побежали ручьями потоки воды.
        Сегодня снега совершенно нет, небо облачное и рыхлое с мягкими просветами. В воздухе стоит весенний запах коры тополя и клёна и пахнет прелостью сгнивающих прошлогодних палых листьев. Ниже приведу несколько шутливые строки:
               
                ***
                Вот смотрю на небо,
                Оно радость мне даёт!
                Ах, давно я на природе не был,
                Чу, слышу, как она меня зовёт…
                И я бегу с работы прочь,
                Чтоб соединиться с ней,
                А то нагрянет быстро ночь.
                И уведёт меня с полей.

        Пусть эти четверостишия и не совсем удачны, они пришли неожиданно, как бы сами собой сложились, и я поспешил их записать. А ведь действительно я давно уже не был наедине с природой, и чувствую эту прерванную связь. Иногда, когда отвлекусь от работы и всяких текущих дел, я неожиданно думаю о природе и к изумлению своему убеждаюсь, как сам ритм, темперамент жизни, отключает эту связь с природой. Даже иду по улице, занятый делами мыслями, я не могу взглянуть даже на небо или дерево.
        На остановке не замечаю деловито прыгающих воробьёв или снующих под ногами голубей. И вообще, в голове, кажется, поместилось вместо живого пластичного воображения, прагматическая машина.
        Вчера дочитал дневник Стендаля. Из него я узнал о том, что именно дневник его сделал писателем. И я окончательно уверился в том, что Юрий Шидов был неправ, когда утверждал, будто бы дневник мне мешает писать кратко.
        На работе у одной симпатичной женщины взял почитать роман П. Проскурина «Судьба». В библиотеке этот роман я не могу достать. Уже начал читать. С первых страниц интерес к нему огромный.
        Вчера я испытал неприятное чувство по отношению к дневнику. Я пытался найти причину, но безрезультатно. Вот вспомню, что надо что-то записать в дневник, а мне противно об этом думать. Я даже до сих пор не пойму, откуда взялось это неприятие дневника? И главное, мысль о нём раздражала меня, отчасти выводила из себя.
        Сегодня я, кажется, открыл причину: вчера в областной газете «Комсомолец» прочитал статью «Из обывателей –– в председатели?» Т.Фирсовой. Она оставила после себя живое впечатление. Когда я лёг спать, я долго думал о ней. Во мне после этого появилось желание написать в газету. В этом и была причина. Потому мысль о записи в дневнике вызывала протестующую реакцию, мол, надо писать чаще в газету –– делать отклики,но только, если проблема актуальна. И я решился. Сперва я напишу свой отклик на статью Фирсовой в дневнике, а потом дополню и отправлю в газету.
        Итак, в статье говорилось об обывателе, которому и мёда не надо, но дай  потрепать языком, как мастеру сплетен, и потом разносить их с усладой по свету всякими небылицами. И не понимает то, в каком свете себя выставляет –– в самом прожжённом и гнусном. А для полезного дела его, увы, нет. Меня всегда возмущал  и такой обыватель, который видит в жизни Запада чуть ли не райскую жизнь. Вон как там живут, мол, безработным выплачивают пособие. А у нас попробуй не работай, тебя посадят или съедят и начнут презирать.
        Меня возмутила рассказанная для доказательства история преподавателя Ростовского училища искусств В.А. Серёгина. Поначалу он слушал «Голос Америки».   
        Затем стал восторгаться заграничными тряпками. Он побывал в США вместе с ансамблем Донских казаков. Ему понравилось безоговорочно там всё, даже капиталистический образ жизни. Кто этот человек В.А. Серёгин? Он воспитывался в советской семье, в советской школе и в институте искусств. Он получил воспитание с коммунистическим мировоззрением, почему же ему так мил и люб западный образ жизни? Я этого не могу никак понять. Весь уклад нашей жизни воспитывает у советских людей ненависть к эксплуатации и любовь к Родине. У Серёгина этого, оказывается, ничего нет и близко. Он готов за тряпки, за большие деньги, ради «красивой жизни» променять родной дом, родную улицу, родные деревья и родное небо на «прелести» Запада. Серёгин из категории людей без убеждений, без идеалов добра, легко поддаётся западной пропаганде. Верно и то, что в трудную минуту он будет спасать свою шкуру и предаст Родину, как готов он предать даже мать. Но я не понимаю –– он, выросший в советской стране, и многие подобные ему, вечно недовольные тем, что у нас делается, совершается им, кажется, что  у нас не то: а вот на Западе это да то, что надо!» А что они сами делают, чтобы мы жили ещё лучше? Обывателям всегда удобно и легче подмечать и высмеивать промахи и недостатки, но чтобы всем сердцем любить родину и работать во имя её светлого  будущего, они далеки от этого понимания. Их убогий внутренний мир видит только единственно одно: шикарную жизнь Запада, которая видится такой в их сознании без проблем, без забот и труда. Для обывателей сам по себе труд не существует, он готов принимать  всё в готовом виде и даже для его занятий музыкой по его представлениям на Западе есть удобное место, там, мол, платят не то, что у нас.    
        Да, Серёгин привык к тому, что ему всё ему достаётся без особого труда. Теперь, когда он получил бесплатное высшее образование у нас, теперь  ему можно укатить туда (на счастье объявившемуся папаше) в Америку и забыть напрочь то, что для него сделала мать Лидия Романовна. Может быть, кстати, стоило бы заметить или поставить в упрёк Лидии Романовне, что она до конца не смогла  привить сыну чувство родины. От этого понятия идёт целое разветвление в человеческую психику.
        И оттого, как это чувство аккумулируется в человеческом поведении, как оно сживётся с его чувствами, от этого зависит и то, как повернутся все его дела и помыслы. А у Серёгина разве есть хоть элементарное понимание любви к Родине? Нет! –– говорю я смело и уверенно.
        Приходится сожалеть о том, что есть у нас безусые юнцы, которые не знают жизни, не имеют собственного опыта и они легко, самоуверенно разглагольствуют о политике и о том, как живут на Западе. Они говорят о том, что там есть правда, тогда как у нас её нет.
        Бывало, спросишь у одного: «Ну, куда после школы?» «Конечно, только не на завод», –– услышишь стандартный ответ. Он, наверно, полагает, что если он выучиться, то обеспечит себе лёгкую, чистую жизнь? Откуда такое барское пренебрежение к труду? Ведь на любом поприще необходимо трудиться. Я знаю таких папаш, которые сами трудятся на заводах и они же первоклассные мастера своего дела. Эти токаря настоящие асы! А эти папаши с западным душком и в мыслях не держат то, чтобы их собственные дети пошли по их почётной дороге. И можно ли было писать в газете о том, что думают рабочие о судьбе своих детей?
        У отдельных людей в головах  полный ералаш как бы всё наизнанку. Я терпеть не могу ноющих, жалующихся людей на то, что им плохо живётся, что им вечно чего-то не хватает. Иногда приходится поражаться людским «пророчествам». И вот некоторые толкуют так: а вот раньше было, а что сейчас?! А будущее им, наверно, привидится вообще в мрачном виде. Откуда этот пессимизм? Я не в силах дать исчерпывающий ответ. Вот и удивляюсь и злюсь на таких людей. Опять хочется вернуться к Серёгину. Да, ему мало, да и таким же, как и он, людям, имей они миллионы, наверно, всегда мало.
        Серёгин имеет двухкомнатную квартиру, продал машину, чтобы купить новую, оклад выше среднего. Но главное, что есть у него, так это музыка. Мир музыки неисчерпаем, богат и душа имеющая доступ к этому миру звуков должна иметь твёрдую шкалу ценностей. По-моему, Серёгин ставит искусство во имя своих корыстных целей для него музыка, как средство наживы. Разве талантливому музыканту свойственно поклоняться миру тряпок? Это просто-напросто убожество и унижение звания музыканта, несущего в массы прелестные создания композиторов. Музыка и мещанство –– вопиющая несовместимость! Музыкант без коммунистического мировоззрения с нравственной ущербностью Запада. В советской стране не может быть подлинным воспитателем эстетического вкуса молодёжи.
        Пятница, 16 февраля 1979 года.
        Утро встретило меня морозной и ветреной погодой. Срывались одинокие снежинки.
         О трудной жизни поэта Владимира Калмыкова.
         Вчера состоялось занятие литобъединения. Хотя как такового его не было, так как в доме-музее В.Г. Калмыкова собрались его друзья, родные и члены городского литкружка, чтобы почтить память поэта-земляка. Исполнилось пять лет со дня его смерти. Трудная судьба выпала на долю Владимира Калмыкова.
         И.В. Власов один из его ближайших друзей очень тепло и проникновенно, с чувством глубокого уважения, поведал нам, всем собравшимся, о жизни и творчестве поэта. Его рассказ я слушал уже во второй раз. Потому многое мне было известно. И всё равно я слушал со вниманием, поскольку Власов говорил с такой тёплой и прочувственной интонацией, что невозможно было не заслушаться. К сожалению, трудно в точности воспроизвести всю его возвышенно-эмоциональную речь, потому перескажу своими словами суть его не без  пафосного рассказа.
        Итак, Владимир Калмыков родился в 1932 году в Новочеркасске. Его семья жила в районе железнодорожного вокзала. Калмыков пережил оккупацию немецких захватчиков. Оккупация продолжалась семь месяцев. Володя всем сердцем ненавидел немцев. Однажды сделал врагам что-то во вред и один фриц поймал его и отодрал за уши. Его мать, Анастасия Никифоровна, впоследствии рассказывала о том, что Володю спас просто счастливый случай. А дело было так. Когда немцы уже не могли найти того, кто им на машинах спустил колёса, они ловили, чуть ли не каждого подростка. Володя им подвернулся на глаза в тот момент, когда они были уже не такими злыми, как вначале. Немцы схватили его, покрутили за уши, посмеялись и отпустили.
        Бывали случаи, когда немцы не считались даже и с детьми, и даже за малейшую провинность, могли расстрелять. Володя чудом остался жив. До конца войны он так и не смог забыть пережитого во время оккупации страха. И долгие годы сохранилась лютая непримиримость к тому, что немцы посмели топтать тяжёлыми коваными сапогами его родную улицу, родную землю. И он избрал профессию защитника. Володю направили в суворовское училище, а по окончании поступил в ростовское артиллерийское училище, память о войне заставила его стать офицером, чтобы стоять на страже своей Родины.
        Володя Калмыков с детства был подвижным развитым мальчиком. Учась в школе, он уже имел разряд по боксу. Он был очень общителен, быстро сходился с товарищами и находил друзей. Учился он всегда с охотой, проявлял по многим предметам способности. Он почти никогда не унывал, на жизнь смотрел широко. Каждый день встречал с верой, что он пройден не бесполезно. Он стремился стать военным, ежедневно готовил себя к этому долгу защитника Родины. Но беда подкралась, как всегда, когда о ней не думаешь, когда мечтаешь посвятить свою жизнь народу. Володя стоял на посту, в тот момент всё и случилось, он без сознания упал на землю. Очнулся только в госпитале. Врачи установили острую реакцию, которая произошла от неудачно сделанных на кануне прививок, сразу от нескольких болезней. Почему произошла реакция, катастрофически повлиявшая на здоровье, врачи так и не смогли установить.
        По стоянию здоровья пришлось уйти из училища. Из Ростова он возвращается домой. Хоть ему и назначили пенсию, не в его натуре было сидеть дома. Не мог он считать себя инвалидом. Он пошёл на завод им. Никольского, выучился на токаря, затем поступает в геологоразведочный техникум. По характеру он был разносторонним, потому ему не сиделось на месте. Не зря ему нравилась профессия геолога. Но вот беда, когда окончил первый курс, здоровье резко ухудшилось. В минуты отчаяния, его не покидала мысль, что он теперь ни к чему  не пригоден; болезнь сковала его волю, даже приходили мысли о самоубийстве. Ему было больно и совестно смотреть себе в глаза, ведь он советский человек. И в такие трагические минуты он понемногу стал сознавать, что нельзя сдаться болезни, надо бороться, чтобы она отступила, надо подчинить её своей воле.
        И Володя, овладев страстной одержимостью, во что бы то ни стало выжить, не отдать себя на растерзание болезни, решил найти то дело, ради которого посвятил бы свою жизнь. Всей душой, будучи уже тяжело больным, он стремился остаться полезным людям. Невыносимый, подчас, недуг не давал засыпать по ночам, особенно в моменты приступов. И, только совсем обессилев, на короткое время он засыпал. Так борясь со своим недугом, он вспомнил Павку Корчагина, которого любил и считал лучшим для себя примером жизнелюбия.
        И тогда Володя понял, единственное, что ещё было в его силах, это пробовать писать. Когда-то, ещё в школе, он любил переводить с немецкого стихи Гёте. Учительница его хвалила и всегда ставила отлично. Он начал писать первые стихи.
        После раздумий и колебаний отважился отослать свои поэтические пробы в городскую газету «Знамя Коммуны». Власову стихи показались неумелыми, но в них он почувствовал то, что автор, видать, с интересной судьбой, есть ему, о чём говорить с читателем. Тогда Власов написал автору письмо, чтобы он приходил на занятия литобъединения. Первые стихотворения были подправлены и напечатаны в газете. Но автор не шёл в редакцию. Власов от кого-то случайно узнал, что автор сам не может прийти. Первым, кто пришёл к Володе, был редактор многотиражной газеты «Энергетик» Виталий Иванович Сердюков. И в определённые дни занятия литобъединения стали устраивать прямо на квартире Калмыковых. Литкружковцы активно помогали Володе достичь верхов поэзии. Власов часто приходил сам и до поздней ночи проводил с Володей Калмыковым часы дружеских бесед. Всё чаще стали появляться стихи Калмыкова не только в городской газете, но и в областных и всесоюзных журналах.
         В 1961 году вышла первая книжка стихов Калмыкова в Ростове «Возрождение», вторая в 1964 году «В пути», третья в 1971 году. Сейчас готовится его посмертная.
         Володя никогда не позволял, чтобы к нему обращались снисходительно. Он требовал к себе строгий принципиальный подход. Среди друзей его всегда можно было видеть весёлым, улыбчивым ни одной чёрточкой он не показывал, что у него тяжёлый недуг. Когда ему делалось хуже, когда болезнь обострялась, у него ухудшалось зрение, отказывала рука и нога, тогда вовремя поспевала товарищеская помощь.
        Юркова, заведовавшая клубом «Мужество», однажды созвонилась с М.А. Шолоховым, и рассказала ему о Калмыкове, о его стремлении быть полезным людям. Но когда Калмыков мог ещё что-то делать, болезнь время от времени напоминала о себе.   
        Шолохов, узнав, что в Новочеркасске есть такой человек, повторяющий подвиг Н. Островского, тут же созвонился с министерством здравоохранения и добился для него места в московской клинике.
        Из Москвы он вернулся более с поправившимся здоровьем. И опять потекли творческие будни. К тому же Володя вёл большую общественную работу, встречался с пионерами. Ходить он всё-таки не мог, перемещался в инвалидной коляске. Друзья помогали устраивать ему встречи с школьниками и студентами, организовывали его авторские вечера поэзии.
        В музее стенд обильно украшен фотографиями, на которых запечатлён Володя с самого детского возраста до последних дней. Рядом со мной стояла маленькая старушка, её волосы густо выбелила седина;  на плечах с пуховым платком. Глаза её смотрели с выстраданной скорбью и подслеповато прищурены, лицо было в мелких и глубоких складках морщин  и выражало просветлённую гордость. Когда я взглянул на неё, она сказала задумчиво:
        –– Это мой Володя!
        Я хотел сказать, что у неё славный сын. Но я промолчал и только ей слабо кивнул. Я подумал о том, что для матери он всегда живой, и когда смотрела на фотографии, то сама, наверное, думала о том, будто сын где-то в творческой командировке, и он скоро к ней вернётся. Потом Анастасия Никифоровна вздохнула и отошла от стенда. Это означало, что то, куда он ушёл, оттуда не возвращаются.
        По настоянию друзей для Володи горисполком построил домик, так как в квартиру ему было трудно подниматься, в котором потом друзья создадут дом-музей В.Г. Калмыкова. Сейчас здесь всё осталось на местах, как было при жизни поэта. Его коляска, пишущая машинка на полированном столе, папки с рукописями. Книжный шкаф с его любимыми книгами, кровать, где он спал, в углу приёмник, магнитофон с записями его бесед с друзьями. На столе  стоял телефон.
        Анна Сергеевна, жена Калмыкова, рассказывала, болезнь его насколько тяжело протекала, что он даже не мог сидеть в коляске. Когда отпускала, он не мог самостоятельно вернуться в коляску. Анна Сергеевна была на работе, дочь Наташа в институте. Ему приходилось подползать к телефону, набирать номер ближайшего по месту его проживания друга, чтобы кто-нибудь пришёл ему на помощь. Жене нелегко было  смотреть на мучение мужа, Володя замечал это, и весёлым тоном старался рассеять плохое настроение Анне Сергеевне. Он упорно не хотел признавать, насколько было серьёзно его положение. Бывали случаи, когда незнакомые люди приходили к Калмыкову за помощью, за советом и Володя никогда не отказывал никому. После раздавались звонки, кто-то благодарил за помощь, что всё сделано так, как хотелось просителю. Кому-то надо было устроить ребёнка в садик, кто-то приходил с жалобой, что вот дали квартиру, а самим надо делать ремонт и Володя помогал, звонил по инстанциям.
        Юркова была зачинательницей дома-музея. Она побывала в музее Островского в Ялте, в музее писателя Бирюкова и наладила с ними деловые связи. Оттуда приходили материалы о жизненном пути этих писателей. И затем по ним были оформлены стенды. Когда дом-музей В. Калмыкова был основан, общественники пересылали собранные материалы о жизни и творчестве В. Калмыкова в Ялту, так начал поддерживаться контакт Ялты и Новочеркасска.
         В этом рассказе мне, наверно, не удаётся передать наиболее характерные черты Владимира Калмыкова. В беглом пересказе невозможно передать полное представление о нём, как о человеке мужественной судьбы, так и о поэте. В его жизни было много эпизодов, когда он, прилагая все физические и духовные силы, побеждал свой недуг и находил волю подбадривать окружающих, кто жаловался на свои неудачи. Только любовь к жизни давала ему силы и веру в себя.
         В своих стихах Володя оставался до конца оптимистически настроенным человеком. В редкие минуты к нему приходила тоска. Особенно он запечатлел её в стихотворении «Новогодняя ночь». Это единственное его стихотворение окрашено грустью и тоской. А все остальные жизнеутверждающие, это такие, как «Я иду», «В пути» и другие.
         В одном стихотворении он говорит о том, что вот, мол, есть люди,  которые жалуются на жизнь, что им плохо живётся и заканчивает стихотворение такими строками: «Что касается меня, то жить чертовски здорово»! Кто бы ни был рядом с Володей: жена, мать, отец, дочь, друзья  –– все ощущали вблизи него радость жизни, он наполнял многих своим заразительным жизнелюбием.
         Побыв с ним, друзья убеждались в том, как мелочно то, что огорчало их в жизни: поистине жизнь даётся только в борьбе. Володя был очень гостеприимным и хлебосольным…
         Когда Игорь Викторович Власов закончил свой рассказ о жизни и творчестве Владимира Калмыкова, Иван Фёдорович Донник прочитал его стихи. Чтобы он ни читал стихи или прозу, у него это получается  проникновенно, с артистизмом. Недаром десять лет назад руководил поэтическим театром, в котором немного я успел принять участие. А затем перешёл в народный драмтеатр. Это я сказал к слову. После прочтения Донник рассказывал о творческих приёмах поэта.
         После Донника было предоставлено слово завучу школы № 19 Степановой. Она говорила, как Володя Калмыков был принят в их школе в пионеры, как он не раз навещал её и читал свои стихи. Ему всегда оказывали тёплый приём. Ученики просили читать стихи ещё и ещё. Володя читал всегда много. Степанова была одна из его друзей. Она часто приходила к нему домой и тоже помогала в его творчестве.
         Однажды, когда она пришла к нему, Володя рассказал ей о том, как он почувствовал в комнате запах снега, и ему захотелось увидеть снег и потрогать руками. Но зима выдалась бесснежная. Степановна поняла его желание. Она знала его характер. В ближайшие дни она снова пришла к нему и с улыбкой сказала Володе:
        –– Угадай-ка, что я принесла?
        –– Неужели снега?! –– воскликнул он.
        –– Отгадал, –– и у неё на ладони лежал комок чистого белого снега. Каким путём ей удалось достать, она не рассказала, и никто не спросил у неё об этом.
        Потом Володя написал стихотворение «Первый снег». Я не могу его привести, так как у меня его нет. Кстати, все его сборники стихов, которые вышли при жизни поэта, давно стали библиографической редкостью.
        Я утерял нить своего рассказа и порядок изложения событий, и теперь я затрудняюсь, как их воспроизвести. И всё же продолжу. Жизнь Калмыкова была содержательна, насыщенная важными событиями, которые позволяют судить о характере Володи намного больше, чем я сказал в этом очерке. Только показывая события того, как они развивались, можно полностью представить образ человека и поэта.
Напоследок мне остаётся сказать, что вечер, посвящённый годовщине со дня смерти Калмыкова, прошёл за чтением его стихов.
         Потом за столом все стояли с налитыми рюмками красного вина, вспоминали то, как часто при жизни поэта вот так же, собирались у него на вечеринках за чаем или лёгким вином и читали стихи, шутили, смеялись, вспоминали и молчанием почтили память Володи Калмыкова. Выпили, закусывали, начали читать стихи.
         На этом вечере-памяти впервые все узнали об инженере стройтреста № 6. (Жаль только, что имени и фамилии я не запомнил) Он писал стихи, и все дружно просили его прочитать. Он читал с волнением и стихи его всем понравились. Стихи действительно были хорошие. Власов ему посоветовал приходить на занятия литобъединения.
         Оказалось, что этот инженер участвовал в строительстве дома Калмыкова. И когда все работы были завершены, инженер передал Калмыкову большой символический ключ. Потом он спросил: всё ли сделано так, как надо. Володя ничего не сказал и только попросил топор. Он взял это орудие и подъехал на коляске к порогу. Инженер был поражён тем, что увидел. Волнение усиливалось, и по спине поползли мурашки.   
         Оказалось, они не учли то, что он сидит в коляске, а порог сделали высокий, а без посторонней помощи коляска не могла преодолеть порог. Этот эпизод инженер рассказывал нам предельно взволнованно. Пришлось всё неразумно сделанное переделать…
        Из музея Калмыкова я уходил с Донником, нам было с ним по пути. Мы уходили последними, тепло, распрощавшись с вдовой, Анной Сергеевной, и с матерью поэта, Анастасией Никифоровной.
        Ночь была тёмная, сырая, но тёплая: от фонарного света блестели лужи. С нами был и тот инженер, меня приятно удивило то, что главный инженер солидного стройтреста писал стихи. Он жил совсем рядом в пятиэтажном доме, даже показал свой балкон. Мы стояли на улице и говорили о своих поэтических опытах. Инженер, кажется, был сегодня доволен собой и он высказал пожелание, чтобы его стихи подвергли глубокой критике.
        –– Понимаете, –– говорил он, –– мне она нужна, как воздух. Ну, вот хвалят мои стихи и дочери, и друзья, а ведь это не на пользу мне.  Я должен творчески расти, а без критики какой рост?
        Конечно, редкий случай,когда просят критиковать плоды творчества. обычно, критик боятся, как огня, мне лично, она также помогает творчески расти.   
        Донник ему советовал ездить один раз в месяц в Ростов на поэтический семинар самодеятельных поэтов. Но инженер сказал, что это ему не с руки, так как домой  с работы он попадает всегда часов в семь вечера. Но на занятия городского литературного объединения он обещал ходить. Он также выразил надежду на то, что мы ещё встретимся, и он ушёл домой.
        Мы пошли с Донником на остановку. Было уже поздно, нам пришлось долго ждать автобус; в пути мы говорили о писательском труде, что писать надо только о том, что лично сам переживаешь, то есть  своём пережитом, тогда рассказ, повесть,  будет искренне восприниматься читателем. Мы говорили о давно известных истинах только для того, чтобы подтвердить, что это мы уже знаем. Потом когда стояли на пересечении наших улиц, чтобы попрощаться, Донник жаловался на свою надоевшую пневмонию. 
         Когда сегодня я его увидел, он мне показался совсем похудевшим. Донник высок ростом, но худоба делает его ещё выше. По своему облику, и тому, как ведёт неистовство  спор, он невольно напоминает мне В.Г.  Белинского. Сегодня он сказал мне, что если болезнь будет обостряться, то ему придётся взять в университете, где он учится, академический отпуск. Он опасается, чтобы его болезнь не перешла в тяжёлую форму.
         Сегодня он как раз вышел из палаты для того, чтобы попасть на вечер- памяти Калмыкова, а завтра опять вернётся туда же на долечивание.
Когда он ушёл, я забыл спросить у него о том, где он лежит. И жалел об этом. Но всё равно узнаю и навещу его.
         Четверг, 22 февраля 1979 года.
        Сначала о тех событиях, которые произошли за истекшие дни. Весь мир с возмущением и с гневом узнал о вторжении Китая во Вьетнам. Китай развязал против Вьетнама разбойничью войну. Во всех уголках мира идут протестные митинги против китайской гегемонистской политики, агрессия развязана вероломно и нагло. А ведь Вьетнам строит социализм..
        У нас на работе тоже был митинг в поддержку героического Вьетнама. Война началась 17 февраля в три часа утра вероломным нападением китайских войск на приграничные районы вьетнамских провинций. Вьетнамские войска дают отпор китайцам, что предвещает эта война, пока неизвестно. Но одно уже ясно: эта угроза всему миру. Китайцам ничего не стоит развязать войну и против других стран. Без подоплёки США и тут не обходится. А также и других империалистических стран.
        Уже, наверно, с неделю  стоит холодная ветреная, морозная погода. Холод обжигает лицо. С субботы, 17 февраля, дни стояли солнечные, небо было безоблачное. Я любовался красивыми утренними зорями и малиновыми закатами.      
        Последние дни как бы говорят о том, что это действительно стоит февральская погода. И вот только сегодня небо  как бы задёрнулось густыми облаками,  они будто вытянулись в струнку и по всему небосводу  лежит ровным покровом сплошная серость. Дует холодный не особенно сильный  ветер. С перерывами срывается снег и лениво ветер кружит снежинки и уносит вдаль. Земля стало серо-белая.
        На этой неделе поменял в библиотеке книги. Опять взял К. Паустовского, рассказы Куприна и художественную прозу Пушкина. Меня интересуют только «Путешествие в Арзрум».
        Всегда, когда прихожу в библиотеку, я разволнуюсь, глядя на книги, которые  ещё  не прочитал. Их столько много, что я даже теряюсь и не знаю, с кого начать, кого читать первым? А как обидно будет уходить из жизни, многого не узнав и не догадываясь о существовании того, чего мне было суждено не узнать. И всё равно я знаю, я чувствую то, что есть в жизни; я знаю, что оно живёт во мне не познанным и не познается мной никогда, потому что я не успею познать всё за одну единственную жизнь. За книги, взятые в библиотеке, я ещё не брался. Заканчиваю читать «Судьбу» Проскурина. Поистине восхитительное произведение! Это большой роман о народной жизни. Его невозможно охватить единым зрением. Какая сила художественного обобщения таится в этом романе! Если бы у меня было свободное время, я бы его прочитал, кажется, за один день.
      В субботу был у меня брат Николай. Мы с ним ходили в город покупать туфли, потом взяли бутылку водки и распили в кафе за беседой о живописи и о творческих связях. После уже, когда мы вышли из кафе, я говорил ему о том, как часто мне не хватает хорошего, верного собеседника, да и вообще живого общения….