Глава 3. Охота началась

— Дай нам пять минут. Потом иди искать нас, — бросил Иван, подмигнул и исчез за поворотом лестницы.
Адам молча кивнул, и в этом кивке не было ни согласия, ни игры — только отметка. Остальные тут же растворились в темноте, как куски уже разыгранной сцены, которые убрали за кулисы. Скрип половиц уходил вдаль, шаги расслаивались, расходясь по разным концам дома, и почти сразу наступила плотная пауза — такая, что слышно стало, как воздух упирается в стены.
На этой паузе Марго и рванулась было за Линой — на полшага, почти автоматически. Хотела успеть сказать хоть намёком: соберись. Не «он опасен» — это прозвучало бы глупо даже в её собственной голове, — а просто: не сейчас. Но Лина уже исчезла в проходе, Иван — на лестнице, остальные — в дверных проёмах. Все разошлись слишком быстро, и у Марго мелькнуло странное ощущение: дом сам раскидал их по местам, как будто проверил расстановку.
Мысль успела щёлкнуть — и тут же упёрлась в другое: нельзя выдать это щёлканье. Марго остановилась. Не потому, что передумала, — потому что не хотела, чтобы Адам уловил в ней сомнение. Не взглядом, не движением, не тем, как задерживается дыхание. Поэтому она отступила в тень и осталась там, где свет почти не доставал: у дверного проёма, у него за спиной, в темноте, где можно было быть только контуром.
И контур оказался удобным — не ей, дому. Тьма вокруг стала гуще, перестала быть просто отсутствием света и легла на поверхности вязкой, неподвижной массой. В потрескавшихся зеркалах вместо тусклых отражений проступила ровная, бесформенная тень. Звука почти не было; если он и оставался, то внутри — едва заметным дрожанием, похожим на чужое дыхание у затылка, как будто кто-то проверял, на месте ли кожа.
На фоне этой проверяющей тишины Адам стоял посреди холла — как человек, который ждёт не начала игры, а команды к работе. Он выждал ровно пять минут: не глядя на часы и не отсчитывая про себя. Просто стоял, пока внутренний ритм не щёлкнул, как старый механизм, который заводится в темноте.
Щелчок был негромким — и всё же после него движение стало неизбежным. Потом он двинулся.
Он шёл мягко, бесшумно, без привычного для «игры» осторожного крадущего шага. Ни одна доска не скрипнула под его ногами, ни один осколок не хрустнул под подошвой. Движения были неостановимо уверенными — так ходит тот, кто полагается не на дом, а на себя, будто в полу уже проложена невидимая дорожка.
И всё же на одно мгновение он запнулся. Не шагом — вниманием. Плечо едва заметно повело, шея напряглась, словно он собрался обернуться назад. Не к лестнице, не к дверям — туда, где стояла Марго. Потом это исчезло: Адам не повернулся. Просто решил — и пошёл дальше, как будто отменил мысль одним движением.
Никто бы этого не заметил. Марго не была уверена, что увидела — скорее почувствовала: как в воздухе коротко дрогнула нитка, натянулась и тут же отпустила, оставив после себя ощущение тонкой царапины на слухе.
Эта нитка как будто привязала её к месту. Она осталась позади.
Не потому, что так договорились, — тело само приняло решение задержаться. Марго прижалась к косяку, растворилась в тени дверного проёма и оттуда следила, как он начинает движение: без азартного оглядывания по углам, без смеха, без «ну давайте, удивите». Она держалась у него за спиной, пряча собственную тревогу в общей темноте, чтобы он не поймал её взглядом.
Не играл.
Не искал.
Он двигался так, будто знал, что именно здесь от него и требуется, и от этого простое слово «игра» становилось чужим, липким.
Всё, что Марго чувствовала с самого начала — скользкую, холодную тревогу, которую по пути глушила алкоголем, музыкой, чужими шутками, — поднялось обратно. От неё стало тесно в груди. Она чуть переступила, и тело тут же напомнило о себе: под подушечками пальцев ног щипнуло. За ночь кожа набрала мелких, почти невидимых надрезов — не раны, а упрямые точки, которые не дают забыть о теле. Холодный асфальт цеплялся за них сухой крошкой, и каждый раз, когда она переносила вес, внутри вспыхивало короткое, злое жжение. Это было заметно только ей одной — и потому казалось особенно настоящим.
Эта телесная мелочь потянула за собой другое — недавнее, ещё тёплое. Ещё в баре и позже, в клубе, Адам держался так же: отстранённо. Слушал, кивал, отвечал коротко, почти вежливо — и всё равно так, будто проверял каждого, кто к нему обращается. Сказал только, что он в городе проездом.
Когда она назвала полное название их города — с тем самым местным ударением, которое чужие всегда сбивают, — он чуть усмехнулся и сказал:
— Для меня это просто очередной город N. Не более. Я думал, будет скучно. Теперь вижу — ошибался.
Усмехнулся — и не отпустил её. Он тогда задержал на ней взгляд чуть дольше, чем принято, и добавил:
— А ещё… здесь пахнет голодом.
Слова были простые. Но в голосе прозвучало не любопытство и не бравада — почти физическое ощущение нехватки. Не еды. Чего-то глубже: как если бы в нём самом была аккуратно скрытая пустота, требующая наполнения. Вспоминая это сейчас, Марго поймала себя на том, что горло сухо, как будто запах и правда поднялся с пола и сел на язык.
Тогда она отозвала Лину в сторону, оттащила её от стойки и приглушила голос: сказала, что этот Адам — странный. Что он может быть не тем, кем кажется. Что в нём нет ни нормального вечернего расслабления, ни человеческой беспечности. Только натянутая тишина — та, что бывает перед грозой, когда воздух уже решил, но ещё не ударил.
Лина лишь усмехнулась:
— Ничего. Он ещё узнает, кто тут опасен.
Марго промолчала. Тогда — согласилась. Сейчас — уже нет, и это «нет» стояло в ней как кость: не видно, но мешает дышать.
Поэтому она снова посмотрела на силуэт Адама — будто взгляд мог догнать то, что не догоняют ноги. Он входил в один из коридоров, едва касаясь пальцами дверной ручки — так, словно заранее знал, что за ней пусто. Или, наоборот, что за ней как раз кто-то есть. Его движения были слишком точными, лишёнными любопытства. Он не проверял и не щупал пространство. Шёл туда, где должен быть.
И когда он исчез в тьме, впитавшись в неё почти без остатка, Марго ясно поняла: охота началась — но эта «игра» уже звучала иначе, чем минуту назад. Не громче. Просто другим темпом, как будто кто-то сменил метроном, и привычные шаги перестали совпадать с полом.
По их плану охотниками были они. Они задавали правила, выбирали декорации, приводили «добычу» в дом, где стены давно привыкли к похожим сценариям. Он — случайный прохожий, «интересный экземпляр», которого Лина выцепила из сумерек города и потащила с собой. Так это выглядело ещё час назад, пока музыка и свет держали форму.
Сейчас форма расползалась. Марго ловила другое ощущение — неприятное, липкое, без слов: не они ведут, а их ведут. Не дом работает на них, а подстраивается под него. А он просто позволил, чтобы его привели сюда. Спокойно, без нажима — как человек, который заранее знает, где у механизма кнопка, и не спешит нажимать.
И самое мерзкое было в том, что это началось не здесь. Ни у кого из них не было планов на такую охоту этим вечером. Никто не собирался устраивать «квест» до того, как Лина, заметив его в сумраке, не прищурилась и не сказала, уже выходя из бара:
— Такой экземпляр… даст нам энергию надолго.
Она не спросила ни у кого разрешения. Просто обозначила факт — и все приняли его как заданное. Что-то в нём подсказало ей: этот человек — именно тот, кто нужен. Тогда Марго согласилась.
Теперь — нет.
Теперь ей казалось: это он выбрал их, а не они — его. И это «выбрал» ощущалось не как слово, а как след от ладони на затылке: не видишь, но знаешь, где трогали.
Марго отступила глубже в проём, сливаясь с тенью до привычного состояния, когда собственное тело почти перестаёт чувствоваться. Они с друзьями умели это: уходить в темноту, как в воду, растворяться до невидимости. Тьма была для них не просто укрытием — средой. Своей, исконной, старше слов и памяти.
Но сейчас впервые закралось сомнение, хватит ли этой тьмы. Сомнение не звучало — оно работало, как холод в суставе: не объяснишь, но начинаешь иначе ставить ногу.
Потому что он, возможно, был тем, кто родился в ещё более глубоком слое. В той тьме, которая не прячет — а поглощает. И голод в его словах, вспоминаясь сейчас, становился не метафорой, а чертой, прорезанной внутри, как отметка на стене: здесь уровень поднимается.
Разделяться было нельзя. Эта мысль пришла резко, без логики — прямым сигналом, как судорога перед криком.
И всё тело подхватило сигнал. Почти так же бесшумно, как минуту назад двигался Адам, Марго скользнула в противоположный коридор — не к нему, а прочь от его траектории. Не бежать и не прятаться — найти своих, пока дом ещё не перемешал их окончательно.
Надо было найти Лину.
Найти Ивана.
Не потому что вместе они становились сильнее. А потому что поодиночке никто из них не был готов к нему — к тому, как он идёт, как слушает, как будто уже держит в руках нитки, которых они не видят.
Где-то в глубине дома слабо дрогнула доска — будто под чужой ступнёй. Воздух чуть сгустился, в горле появилось сухое першение, и следом — короткая судорога, как перед тем, как хочешь окликнуть кого-то, но голос ещё не выходит. Марго не сказала ни слова. Она только ускорила шаг на полтона — и услышала, как дом слушает. И, похоже, отвечает не им.
А ему.

Данила.
Он был здесь, третий из мужчин, крупный, молчаливый, выносливый, словно вылепленный не природой даже, а руками какого-то упрямого ремесленника, который всегда знал: мясо важнее мысли, а кость надёжнее слова. За весь вечер он почти не говорил, отмеряя фразы, как удары — чётко, коротко, по делу, так, что после каждого его слова что-то в воздухе вздрагивало и отходило в сторону. Вечный пёс на цепи — сторож или каратель, в зависимости от того, кто держит поводок, — и, казалось, сейчас он впервые за долгое время решил действовать без команд.
Эта решимость не возникла внезапно — она просто поднялась на поверхность. Адам знал её на вкус: ещё когда они шли по пустынной ночной улице, петляя по кварталам к старому кварталу, он чувствовал, как внутри Данилы гулко перекатывается тяжёлая, тугая досада. Тот хотел другого вечера, более прямого продолжения, может быть — примитивной бойни, где всё решается силой удара и количеством сломанных рёбер. Игры Данила не любил, терпеть не мог; в них он всегда оказывался тем, чьё терпение проверяют и над чьей неуклюжестью смеются.
И именно это — не сила, не молчание, а давнее, терпеливое раздражение — сделало его первым, кого Адам отметил. Скользнув плечом по тёмной стене, он едва заметно улыбнулся — не от удовольствия, а по внутренней привычке фиксировать моменты, когда всё встаёт на свои места. Словно где-то внутри него щёлкнула сухая галочка: его собственный голод проснулся и выбрал Данилу раньше, чем Данила успел выбрать хоть что-то сам.
Выбор оказался удобным ещё и потому, что искать не приходилось. Адам уже точно знал, где тот прячется: за тяжёлой, кривобокой дверью с треснувшей стеклянной вставкой, заклеенной снаружи картоном, за которой воздух стоял плотнее, чем в коридоре. Данила там стоял, задержав дыхание, прислушиваясь к шагам, пытаясь на слух разобрать в них неуверенность, заминку, ту самую дрожь, что всегда выдаёт того, кто идёт на чужую территорию, — и вместо этого натыкался только на ровный, размеренный ритм.
Ритм раздражал его больше, чем тишина. Он решил, что слышит страх. Может быть даже — плохо скрываемую панику. Но это было не так.
«Дурачок, — подумал Адам спокойно, без злости, — ты услышал не мои шаги. Ты услышал то, что идёт за тобой давно, и не захотел это распознать».
Эта мысль легла в него мягко, как перчатка: без лишних движений, без объяснений. Снаружи всё оставалось прежним — Данила напрягался. Мышцы под кожей натянулись, как туго намотанные канаты, обвитые вокруг какой-то старой, цепкой воли, которая жила не в голове, а где-то между позвоночником и желудком и питалась чужой дрожью. Он ловил каждый звук: Адам шёл не скрываясь, не старался ступать тише; наоборот — шаги были нарочито открытыми, как приглашение. Словно он просился. Умолял. Всерьёз не понимал, кто его ждёт за дверью.
И Данила поверил этому «просится» — потому что так было удобнее. Сегодня вообще не должно было быть охоты. Они были сыты: клубный шум, всплески эмоций, взрывы чужого смеха, хлопки дверей, толчки тел, вспышки взглядов — всего этого хватало, чтобы на какое-то время не чувствовать пустоты. Но Лина решила иначе. Она, слегка наклонившись вперёд и прищурив глаза, сказала: «Он — нечто особенное. Такой экземпляр питает надолго». И Данила подчинился, как всегда подчинялся, потому что с ней в его жизнь вообще впервые пришло нечто, похожее на силу, и потому что до неё он был никем: над ним смеялись, им пренебрегали, его использовали и забывали.
С Линой он стал Даниэлем — звучным, тяжёлым именем, которое приятно было произносить шёпотом в тёмных подъездах и на задних сиденьях машин. Здесь же, среди своих, он снова стал Данилой, грубым, простым, но разницы особой не чувствовал: и там, и здесь суть оставалась одной и той же — быть сильным через чужую смерть. Поэтому и сценарий он держал при себе как инструмент: проверенный, удобный, срабатывающий, как замок от знакомого ключа.
Когда Адам подошёл совсем близко, ключ будто уже коснулся замочной скважины. Данила уловил это телом: ещё шаг, ещё полшага — и дверь качнётся, и тогда всё пойдёт по знакомому, отрепетированному годами. Он как раньше — как всегда — схватит его, не дав даже вздохнуть, развернёт корпус, собьёт с ног, впечатает в пол, выкрутит руки, заставит тело дёргаться и сопротивляться, потому что сопротивление необходимо. Без него всё пустое, без него нет вкуса, нет толка. Страх нужен; без страха тысяча ударов не стоит одного правильного. Лина объяснила просто: страхом ты кормишь меня, силой — кормишь себя.
И именно поэтому он так остро почувствовал разницу, когда «должно» не пришло. Что-то пошло не так.
Он не чувствовал того самого знакомого напряжения в воздухе. Ни капли той живой вибрации, которая всегда появляется перед первым ударом, ни тяжести в груди, ни того особого звука в шаге, когда человек, сам того не осознавая, начинает ставить ноги чуть осторожнее. Было ровно. Пусто. Спокойно — так, что в этом спокойствии начинало зудеть.
Зуд не успел стать мыслью, когда по тишине прошёл звон: короткий, резкий, как удар по тонкому стеклу. Потом — хруст, рассыпающийся по полу сухим дождём, и глухой удар о стену.
Адам, не меняя ритма, поддел носком валявшуюся у двери пустую бутылку и, едва усилив движение, отправил её по дуге в сторону противоположной стены; она отлетела, ударилась, разлетелась, расплескав по комнате хрупкий, стеклянный звук. Не чтобы испугать. А чтобы позвать.
После этого «позвать» воздух будто перестроился. Тишина стала другой — плотной, слоистой; в ней появилось ощущение, что пространство давит на кожу, как слишком тугой бинт. И в эту новую тишину Адам заговорил так, будто дверь вообще не существовала.
— Данила, котик… иди сюда, — протянул он, произнося слова с ленивой, почти шутливой нежностью, той, с какой иногда обращаются к домашнему зверю, потягиваясь после долгого сна. Голос не был громким, но растёкся по комнате, просочился под обои, в пыльные щели, в уши, вызвав странное ощущение, словно он не говорил, а думал вслух прямо внутри черепа. В затылке у Данилы на миг похолодело, как от сырой ладони.
Холод не остановил его — только сбил автоматизм. Данила дёрнулся, непроизвольно отпрянув на полшага и судорожно сжав кулаки, так что костяшки побелели, но с места не сдвинулся. Он сильнее вцепился пальцами в деревянный косяк, как в что-то единственно твёрдое в этом мягком, плывущем пространстве, где голос становился предметом.
— Зайчик, не прячься, я знаю, что ты там, — продолжил Адам всё тем же ровным, растянутым тоном, словно рассказывая чью-то старую историю, вытягивая слова, как паутину между пальцами. Тьма за дверью густела, и казалось, сама темнота задержала дыхание, прислушиваясь.
Паутина растянулась — и вдруг оборвалась. Голос резко хлестнул, сменив тембр на хищный, сухой, срезающий:
— Долго ещё тебя ждать, олигофрен недоделанный? Что, уже обосрался от страха? Это ведь я, по вашему замыслу, должен тут валяться в… — он не договорил, как будто и слово не стоило усилия, — а не ты. Вы же так старались, притащили меня, подготовили домик…
Он коротко, светло рассмеялся, и этот смех, возникший будто из пустоты, лёгкий по звучанию, но острый по ощущению, полоснул по нервам Данилы, как холодная вода по голой спине.
Смех зацепил не только сегодняшний момент. В нём Данила услышал и другое — то, что копилось годами: гогот чужих голосов, плеск плевков, сдавленный смех за спиной, тяжёлые взгляды, под которыми он сжимался, сутулился, терпел, копил внутри глухую, плотную ярость, но не ломался. И теперь этот чужой смех — непохожий ни на один из прежних — был не просто обидным. Он был слишком знающим, как если бы Адам смеялся не над его позой у двери, а над чем-то глубже, прикасаясь словами к тем слоям, к которым сам Данила старался не приближаться.
От этой «знающей» близости он и сорвался. Он взревел — и звук вышел из груди не как выкрик, а как рваный, тяжёлый выдох, в котором перемешались гнев, стыд, старое унижение и накопленная сила, которой он привык пробивать любые преграды. Он рванулся вперёд, вылетая из-за двери, как тяжёлая машина из ангара, намереваясь одним прямым ударом смять того, кто осмелился так его дёрнуть.
Адам стоял в нескольких шагах, не меняя позы: корпус расслаблен, руки опущены, лёгкая полуулыбка на губах, в которой не было ни искреннего веселья, ни напряжения, — скорее, ожидание. Это ожидание било сильнее, чем любая стойка: как будто Адам уже видел конец броска, ещё до того, как бросок начался.
С глухим рыком, не просчитывая углы, пол и расстояние, Данила прыгнул, всю массу тела вкладывая в удар, желая сразу схватить, прижать, впечатать в пол, лишить воздуха. Но Адам едва сместился — коротким, точным шагом вошёл ему навстречу, поднырнул под атаку, перехватил предплечье и бедро и, используя собственный рывок Данилы, развернул его в воздухе, как пустую тушу, не встретив никакого сопротивления.
Сопротивление не успело родиться — и от этого стало особенно унизительно. Удар вышел не «грохотом», а плотным, тупым: мясо о камень, кость о штукатурку. Воздух из Данилы выбило разом, без остатка, так, что он даже не понял, выдохнул или его просто выжали. Грудь свело, рот сам распахнулся на сухой, бесполезный вдох — и вместо воздуха туда хлынула слюна с тёплым, резким железом. Он прикусил щёку — ощущение пришло поздно, уже после вкуса, — и кровь моментально расползлась по языку, липкая, чужая, как будто во рту открыли маленькую рану и забыли закрыть.
Тело, которое он привык считать надёжным, на секунду предало: правая рука провисла, будто её отцепили внутри; плечо отдало прострелом, и пальцы, ещё миг назад готовые ломать, вдруг не нашли, за что схватиться. Он попытался подтянуться, вернуть массу под контроль — и понял, что рёбра не «дышат»: каждый вдох упирался во внутренний острый край, каждый выдох срывался на хрип. Из горла вырвался мокрый кашель, и на губах выступила красная пена — не много, но достаточно, чтобы унизить и окончательно сбить привычный порядок.
Дом услышал это лучше всех. Где-то в глубине старых перекрытий прошла тяжёлая ответная дрожь, будто он отозвался на удар своим нутром. По штукатурке пробежала мелкая вибрация, с потолка осыпалась пыль, по полу пошла низкая волна — такая, что её можно было почувствовать ступнями, даже не слыша.
Эта волна дошла до Марго раньше любых слов. Пол под ногами дрогнул первым — едва заметно, но так, что мышцы в ступнях сами напряглись, чуть сильнее вдавливая босую кожу в доски; следом отозвались перила, к которым она почти машинально прикоснулась пальцами, затем стены, которые коротко вздохнули, выпуская из трещин немного пыли.
И внутри у неё тоже что-то дёрнулось — не сердце даже, а та часть тела, которую она обычно не замечала, когда всё было под контролем: глубинная мышца где-то под рёбрами сжалась и не спешила отпускать. В животе появилось лёгкое мутное ощущение, словно воздух стал тяжелее обычного и его приходится проглатывать.
Она остановилась, вслушиваясь, потому что остановка была единственным способом понять, что именно изменилось. Сначала был только глухой, отдалённый шум, похожий на отголосок удара по большой деревянной поверхности. А потом на эту волну, как на натянутую струну, наложился звук, который нельзя было назвать громким, но от которого кожа ответила сама: смех.
Это был смех Адама — она узнала его сразу, хотя в нём не осталось ничего от того лёгкого, почти светского оттенка, который она слышала в баре или у клуба. Сейчас он был ниже, холоднее, без человеческого «ой, ну» в начале и без мягкого хвоста в конце. Смеялся не мужчина в тёмном пальто, а тот, кто наконец перестал притворяться случайным спутником.
Смех не прокатился по коридору — он сразу прозвучал внутри головы, как если бы кто-то встал очень близко и сказал что-то прямо во внутреннее ухо. На секунду заложило правое, и мир будто чуть отклонился в сторону, как перекошенная рамка.
Марго выдохнула, не сразу понимая, что всё это время задерживала воздух. Пальцы на перилах сами сжались сильнее, под ногтями скрипнуло старое дерево; в горле появилось неприятное сухое ощущение, как после долгого крика, которого она не издавала.
И через это скрипучее, сухое, телесное она наконец уловила простую, неумолимую мысль — без красивых формулировок. Игра, в которую они так легко втянули его, закончилась ещё до того, как Иван произнёс свои «пять минут».
Охота началась по-настоящему.