Люди и звери!

     При всей моей любви к собакам, однажды я готов был застрелить бультерьера, хотя, честно говоря, его хозяин этого заслуживал больше. Этот случай убедил меня, что ни опыт работы в милиции, ни навыки владения собой не способны удержать меня от поступка, о котором я потом буду жалеть.

     А дело было так: как-то раз, в поисках шиномонтажа, я заехал на территорию частных гаражей в районе Крылатских холмов. И, пока мастера латали колесо моей машины, я услышал истошный собачий визг, от которого во мне всё похолодело. Сама мысль, что кто-то может причинить боль собаке, заставила меня броситься ей на выручку.

     Когда-то, уступив просьбам дочери, мы с женой, заплатив немалые деньги, купили щенка американского кокер спаниеля, который по паспорту имел замысловатое имя Кристофер Бинг, хотя мы его за шкодливый характер ласково звали Душманом.
На первой же выставке молодых собак в Москве он завоевал малую золотую медаль, но еще раньше стал членом нашей семьи и всеобщим любимцем. Умер он в возрасте четырнадцати лет на даче, где я его и похоронил под берёзой на лесной поляне. Может быть, впервые тогда у меня текли слёзы, и я их не стеснялся, потому что мы потеряли друга, который долгие годы служил нам верой и правдой, доказывая свою любовь и преданность в меру своих сил и возможностей. Только этим я могу объяснить то, что произошло потом.

     На пустыре за гаражами я увидел дикую картину: в металлическом вольере бритоголовый детина по пояс голый и разукрашенный татуировками травил безродную дворнягу бультерьером, который молча, отчего было ещё страшнее, повалил жертву на спину и мощными челюстями подбирался к её горлу. Чувствуя свою смерть, бедолага не просто визжала, она рыдала от ужаса, а у вольеры толпилось десятка полтора орущих подонков, кайфующих от вида кровавой сцены.

     При виде этой дикости кровь ударила мне в голову. Рука сама потянулась за табельным пистолетом и, передёрнув затвор, я наставил его на бритоголового, после чего страшным голосом предупредил, чтобы он убрал своего урода, в противном случае застрелю либо его, либо его собаку. По всей видимости, моя решимость подействовала, потому что он, ни слова не говоря, оттащил своего пса, к недовольству зрителей, разочарованно загалдевших. И тогда я, всё также сатанея от ярости, повёл пистолетом в их сторону и приказал проваливать. Не успокоился, пока последний трусливо не скрылся из виду.

     Спасенная дворняга, по-видимому, не получившая серьёзных ранений, юркнула в дверь вольера и со всех ног пустилась наутёк. А я вернулся к машине, где ещё долго не мог успокоиться, понимая, что оказался свидетелем обычной натаски бойцового пса перед собачьими боями, которые хоть и происходили тайно, но были популярны в Москве. Эти бои собирали толпы почитателей, делающих немалые ставки на победителя и наслаждающихся видом крови и страданий несчастных животных.
И хотя я понимал, что моё заступничество за бездомную бедолагу не спасёт других от челюстей бездушного убийцы, а моя горячность могла плохо для меня закончиться, я не жалел о своём поступке.

     Но тогда я об этом не думал, потому что мне претит сама мысль о возможности убийства ради убийства. По этой причине я не стал охотником, и никогда не уважал людей, бахвалящихся своими трофеями. Мне казалось, что человек, убивающий мирного зверя, если это не вызвано жизненной необходимостью, также легко способен убить человека, потому что ему неведомо сострадание. А раз так, то такие люди заслуживают даже не наказания, а возмездия по принципу «око за око», хорошо известному нашим предкам. 

     По этой же причине я не люблю зоопарки и не хожу на цирковые представления с участием животных, справедливо полагая, что ни одна живая душа не должна страдать невинно в неволе и в угоду толпе делать то, что противно звериной сущности. Мне иногда кажется, что выступающие на арене медведи, львы и тигры так ненавидят своих мучителей - дрессировщиков, что едва сдерживаются от того, чтобы не рвануть зубами плоть ненавистного им человека.

     Однажды я побывал в Московском зоопарке, где видел довольных посетителей, после чего не мог избавиться от мысли, что все эти люди не способны испытывать сострадание к несчастным, обречённым на пожизненную неволю, но самое печальное, что они и детей своих приучают к тому же.