Разбитые иллюзии или двойной Феникс

В конце девяностых годов, когда ветер перемен сменился сквозняком из не запертых наглухо дверей, в одном городе хоронили молодого человека по имени Андрей. Лет ему было около тридцати, возраст, когда древо жизни должно цвести буйным цветом, но его ствол внезапно переломился, будто подточенный невидимым червем. Умер он в своей квартире, один, и врачи, разведя руками, изрекли: «Острая сердечная недостаточность». Что стояло за этими словами – тайная болезнь, излишества или бремя непосильных мыслей, – никто сказать не мог. Так и ушел, оставив после себя лишь вопросы да густой осадок недоумения.

Похороны были многолюдными и красивыми, как и полагается проводам успешного молодого человека. Много родни, много друзей, много девушек, чья красота оттенялась траурными нарядами и слезами, падавшими на дорогую импортную пудру. Плакали искренне, ибо Андрей был светел, щедр и обаятелен. Казалось, сама судьба его ласкала. На поминках в ресторане говорили положенные речи: «талантливый», «душа компании», «большое сердце». Ели холодец, пироги с рисом, пили водку «Смирнофф» из граненых стаканов. Все было чинно, благопристойно, пронизано тяжелой сладостью общей утраты.

Когда официальная часть иссякла, один из друзей, Костя, владелец нового кирпичного коттеджа на окраине, предложил: «Давайте поедем ко мне. Посидим, вспомним Андрея по-человечески, не по-казенному». И группа человек пятнадцать, цвет компании – молодые мужчины и женщины лет двадцати пяти – тридцати, отправилась в путь на личных иномарках, оставив старшее поколение справлять поминки в привычной тоске.

Дом Кости был просторен, но еще не обжит, пахнул свежей краской, нераспакованной до конца, еще в целофане, дорогой техникой  и иностранными купюрами. На огромном телевизоре «Панасоник» молча мелькала какая-то заморская реклама. Кто-то поставил негромко музыку – группа «Doors» со звучным роковым голосом Джима Моррисона. Звучала песня «The End», но никто не придал значения зловещему совпадению. Достали водку, ту же «Смирнофф», нарезали батон, копченую колбасу, выложили маринованные огурцы. Закурили «Мальборо» и «Кэмел». Сидели на полу, на новых коврах, прислонившись к стенам без обоев.

И начались воспоминания. Не парадные, а живые, обрывистые. И тогда образ Андрея, такой гладкий на поминках, начал обрастать странными чертами.

– Помнишь, он тогда из Румынии привез эти дубленки? Все барыги с рынка обзавидовались!
– А портативные магнитофоны «Шарп»? У меня до сих пор работает.
– Деньги у него водились умные, – вздохнул Костя, наливая. – Не воровал, не грабил, а как-то… вращал. Туда – ящиками русскую водку да бинокли «ЛОМО», которые у нас даром валялись. Обратно – джинсы «Montana», спортивные костюмы «Adidas», шоколад «Snickers» пачками. Бизнес был как игра для него.

Потом речь зашла о последних годах. Игра сменилась исканием.

– В Индию подался, – сказала рыжеволосая девушка по имени Рита. – Говорил, ищет ответы.

– К какому-то гуру, – кивнул другой. – В город Мумбаи ездил. Говорил, медитирует по десять часов в день. Потом на Гоа отъедался, загорал. Возвращался просветленный, весь такой… спокойный. Глаза сияющие и глубокие, как колодец.
Все помолчали, слушая хриплый голос Моррисона. Каждый думал о своем: о деньгах, которые Андрей ссужал без отдачи, о странных советах, которые он начал давать, о его внезапных отъездах не только в Индию, но и по России.

В дальнем углу комнаты, у большого окна, в которое смотрела темнота, сидели две девушки. Они не были близкими подругами, но их свела сегодня общая потеря. Одну звали Оксана, из Петербурга, стройная блондинка с печальными серыми глазами.

Другую – Юлия, москвичка, с гордой осанкой и дорогой стрижкой. Сначала они просто делились формальными соболезнованиями. Потом, с каждой рюмкой, с каждым воспоминанием, прозвучавшим в комнате, разговор становился глубже.

– Я его в Питере знала, – тихо сказала Оксана, крутя в пальцах сигарету. – Он часто приезжал по делам. Мы… встречались. Последний раз он клялся, что разберется с делами в Москве и переедет ко мне. Обещал жениться.

Юлия вздрогнула, будто от прикосновения к раскаленному металлу. Она медленно повернулась к Оксане.

– Прости, что? Жениться?
– Да, – Оксана смутилась. – Это было… полгода назад. Потом он уехал в Индию, писал редко. А потом… вот это.

Юлия засмеялась коротким, сухим, совершенно невеселым смехом. Ее глаза, полные слез минуту назад, теперь вспыхнули холодным огнем.

– Полгода назад, говоришь? Любопытно. Потому что ровно полгода назад он сидел в моей московской квартире и давал ту же клятву. Говорил, что ему нужно завершить какие-то дела в Питере, а потом он заберет меня, и мы уедем… как ты думаешь куда? В Индию. К его гуру.

Джима Моррисона сменили Ник Кэйв и Бэд Сидс с тихой и мелодичной «Easy Money». Клубы дыма от дорогих сигарет как будто делали музыку все тише и тише.

И эта тишина, повисшая между девушками, была гуще и звонче, чем тишина во всей комнате. Музыка будто ушла вдаль. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде рушились миры. Из обрывков фраз, из случайных дат, из воспоминаний о внезапных двухнедельных отъездах «в другой город по бизнесу» сложилась идеальная, ужасающая мозаика. Двойная жизнь. Петербург и Москва. Оксана и Юлия. Одни и те же слова, те же обещания, тот же итог – поездка в Индию, после которой связь становилась реже.
Меланхолия, сладкая грусть утраты, будто шелковая пелена, спала с их лиц. Под ней оказалось обнаженное, сырое мясо обмана, растерзанное самолюбие, жгучий стыд от того, что ты была не избранной, а всего лишь вариантом. Горе, которое они лелеяли, оказалось фальшивым, как сувенирное павлинье крашеное перо. Они оплакивали не верного возлюбленного, а собственные иллюзии.

– Так вот почему… – прошептала Оксана, и ее голос дрогнул уже не от слез, а от ярости.
– Вот почему он все время был «на связи», но так трудно дозвониться, – закончила Юлия. Она резко встала, отряхивая невидимую пыль с черной юбки. – Прости, мне здесь нечем дышать.

Оксана поднялась следом. Ни слова больше не сказав друг другу, они разными путями направились к выходу, проигнорировав удивленные взгляды компании. Им было не до объяснений. Им нужно было бежать из этого дома, где призрак любимого человека только что показал свое истинное, двойное лицо.

Они вышли в прохладную ночь. Автобусы уже не ходили. Они стояли на пустынной дороге у коттеджного поселка, поодаль друг от друга, две прекрасные, одинокие фигуры в трауре. Ждали такси, не глядя в сторону друг друга. Общего между ними больше не было. Тот, кто был их общим, оказался миражом.

Первой дождалась Оксана. Она уехала в город, в свою пустую питерскую квартиру, где теперь каждое воспоминание будет отдаваться горьким привкусом лжи.

Юлия, более решительная или просто более богатая, дозвонилась в службу заказа такси до аэропорта. Она улетела в Москву тем же утром, глядя из иллюминатора на расстилающиеся внизу поля, и думала, что между правдой и ложью – целая жизнь. А между жизнью и смертью – лишь тонкая перегородка, которую Андрей переступил, унеся свои секреты. Но тайное, как вода, всегда находит щель, чтобы просочиться наружу, особенно когда ее подпирает такой мощный поток, как любовь   женского сердца, обманутого в самом сокровенном.

О  мертвых  нужно говорить либо хорошо, либо ничего. Но молчание – тоже речь. А правда, подобно упрямому ростку, всегда пробивается сквозь каменную плиту забвения и красивых слов. Она не бывает удобной, не бывает целительной. Она бывает только одной – правдой. И тогда приходится оплакивать не ушедшего, а свои собственные   слепые глаза, которые видели не человека, а свою о нем мечту. Ибо любимые – часто не то, что мы о них думаем. Они – другие. А мы любим лишь наши надежды о них.  И когда те и другие уходят, как  уходит вода из русла реки, обнажается сухая, неприглядная земля действительности. Вот тогда и наступает истинный конец.