На лавочке у подъезда. ч. 39

                Нескончаемая повесть

                Вот так сложилась жизнь.
                А я её всего лишь летописец.

   Так получилось, что через пару-другую дней на лавочке собрались «все те же» и Володя.
   Андрей Викторович сразу же «оседлал тему».
   - Палсаныч, ты на днях так вдохновенно про Диксон рассказывал, что у всех сложилось впечатление, будто бы там и есть рай на Земле.
   Палсаныч пожал плечами, чуть развел руками и вновь углубился в воспоминания.
   - Ну, рай не рай, а "диксончанин" звучало гордо. Друг для друга – всё. А вот с государством – только за денежки. У нас на узле связи своего жилья не было, поэтому нужных нам специалистов вызвать с материка не могли. Селить негде было. На вакантные места принимали выпускников школ. А их пока научишь, сам намаешься. Ну и потом жизнь в сытости и благополучии их сознание формировала как-то поверхностно что ли. Как-то они всё легко и, я бы сказал, безответственно  воспринимали. Был такой случай. Сказали мне, что девчушка одна из ночной смены ушла в поселковое кафе, где гуляла свадьба ее подруги. Я её потом спросил, правда ли это. Ничтоже сумняшись, правда говорит. А если что-то бы случилось, спрашиваю. Так, не случилось же. А если б случилось, позвонили бы, я бы прибежала. Полагалось её премии лишить квартальной. А у нее мама – почетная полярница. Такой скандал из-за премии закатила… Ограничились устным замечанием. Для меня на узле связи самыми больными местами были борьба со снегом у входа в здание, крышу весной от снега очистить, чтобы не протекло, и самое страшное – уход за аккумуляторной батареей. Снег наши мужики убирали, а аккумуляторами занимались спецы с других предприятий. И то и другое никто бесплатно делать не хочет. Особенно аккумуляторами в открытых стеклянных банках заниматься - сложно и опасно. Только за отдельную плату шабашкой и за наличные. А их где взять? Промфинпланом такие расходы не предусмотрены. А тут еще бухгалтер взялась мне мозги выносить, что у нас запланированные средства на оплату рационализаторской работы не осваиваются. Вник я в эту проблему и, ё-моё, такие деньги пропадают… Ну и занялся этой самой рационализацией. Там получалось, что до ста рублей я, как технический руководитель, могу самостоятельно решать, является предложение рационализаторским или нет. А если больше ста рублей, то должен получить на это согласий вышестоящей организации. Но, чтобы оформить заявку на рацпредложение, надо же описание сделать, схему начертить и желательно внедрить в жизнь придуманное. За внедрение сумма денежного поощрения увеличивалась еще на восемьдесят процентов. В технических журналах тех лет много всяких смелых предложений публиковалось. Вот я и стал их под наши особые условия перерабатывать, дорабатывать и оформлять от имени наших рабочих. Сам придумывал, сам схемы рисовал, описания сам на машинке печатал. Заявки оформлял, как требовалось по закону. Начальник подписывал, бухгалтер деньги платил тому от чьего имени подано рацпредложение. А там мужики уже сами меж собой делили кому сколько. И мастеру, который аккумуляторы обслуживал, хватало.
   - И сколько у тебя в кармане оседало?
   - Нисколько.
   - Ну-ну…
   - На Диксоне жизнь такая была: работа-дом, работа-дом. У мужиков еще охота и рыбалка. А женщины-то со скуки маялись. Не все же были рукодельницами и вышивальщицами. Зависть и бабьи счеты некоторым частенько покоя не давали. Анонимные письма и заявления в административные органы – дело обычное. И на меня писали тоже. Будто бы я приписками занимаюсь и от оплаты хозработ наличкой долю имею. А наличка же через мои руки не проходила. Все выплаты шли через кассу официально по ведомостям. Товарищ, на которого оформлялось рацпредложение, всю сумму в кассе получал сам и делился только с теми, кто с ним работал. И на допросах во всех административных органах они с чистой совестью все эти анонимки опровергали. Я не был в доле. Только так и выжил. Нервы, конечно, эти анонимщики потрепали. Но дело-то делалось: и люди на почту ходили по расчищенным дорожкам и плоская крыша не протекала. Вот так. А меня лично с одним моим рацпредложением дудинское начальство прокатило. 
   И, заметив недоумение на лицах одних и заинтересованность других, рассказал Палсаныч такую историю.
   Это было в восьмидесятых годах прошлого двадцатого века. Все телефонные и телеграфные каналы связи между Диксоном и Дудинкой были организованы через тропосферную радиорелейную станцию. Летом еще ничего, а зимой северные полярные сияния рушили эту связь напрочь. Так-то вроде бы и ничего. Но для телеграфистов это была беда. С почты на телеграф принесли дюжину бланков с текстами. Телеграфистка на телеграфном аппарате «набивает тексты» на перфоленту. Вызывает телеграфистку с дудинского телеграфа и с перфоленты в автоматическом режиме передает ей эти сообщения. Затем ждет подтверждения о получении исправного текста. Если канал связи нормальный, то эта процедура не сложная и не занимает много времени. А если связь по каналу на какое-то время прерывалась, то телеграммы в Дудинку приходили с искажениями. Для наших телеграфисток это был настоящий кошмар. Бывало, что на передачу десятка телеграмм уходило полчаса, а на сверку, какие телеграммы приняты, с какими искажения или полностью не пришли из-за плохого канала связи - часы. И сколько нервов им это стоило… А у нас в цехе тонального телеграфирования, через который организованы все каналы связи имелась сигнальная лампочка, которая загоралась в случае прерывания этих самых каналов. Я вывел на телеграф провод и установил там такую же сигнальную лампочку-дублер. Но фишка заключалась в другом. На каждый телеграфный аппарат я придумал и поставил электромеханическое устройство, которое останавливало аппарат и автоматически прекращало передачу информации на время неисправности канала. Канал восстановился - автоматически продолжилась и передача информации. Никаких разбирательств и никакой нервотрепки у телеграфистов. Они на меня были готовы молиться. По закону я, как технический руководитель, имел право рассматривать рацпредложения своих подчиненных. А свои рацпредложения я должен был подавать для рассмотрения вышестоящему руководству в Дудинку. Что я и сделал. По всем показателям я мог рассчитывать на вознаграждение по максимуму от 160 до 200 рублей. А мне выплатили минимум - 15 рублей. Да оно бы и черт с ним. Но задело вот что. Главный инженер узла связи в Дудинке мое рацпредложение похерил и оформил заново от себя. И сумму вознаграждения за счет массового применения рассчитал по максимуму - 250 руб. Напомню, это в советское время советскими рублями.
   Ухмыльнулись "сидельцы", а Андрей Викторович решил тему сменить.
   - Слышал я про ветер ваш северный какой-то особенный. Хиусом называется.
   - Да. Суровое дело. Я где-то вычитал такое определение, что хиус это даже не ветер, а стена холода. От него не спрячешься, не защитишься ни стенами, ни преградой. Он проникает в твое нутро через нос, рот, уши, через любую не плотность в одежде. Стынут лёгкие, кровь, сердце и мозг застывает. Нечто похожее я испытал  в свое время в морозильной камере, когда студентом шабашил на городском холодильнике. В морозильную камеру загружали распиленные вдоль коровьи туши. Мы в дальнем углу были, а кто-то или не заметил нас или шутки ради двери закрыл. Пока кричали, стучали, минут пять прошло, когда открыли. Нам эти пять минут часом показались.
   Володя попытался показать своё понимание.
   - Ничего себе. И что никак от него не спастись? Приходилось самому попадать под этот самый хиус?
  - Слышал я, что плотным покрывалом если укутаться, можно продержаться. Но надолго ли? В тепло надо. Да, пару раз пришлось испытать на себе. Первый раз в поселке. Шел с одного конца поселка на другой к себе домой. На полпути           почувствовал, что замерзаю. Лицо свело, запястье рук неметь начали. До дома бегом добежал. Второй раз в тундре. Восьмое марта совпало с выходными. Нас забросили в балок на вездеходе. Днем на лыжах пройдёмся по кругу километров 10-15 за зайцами и куропатками, и – в балок праздник праздновать. Мороз 15-20 градусов, солнце, ветерок – нормальная погода. Часик побродили, и вдруг ветер, поземка и резко так – мороз до самых кишок. До балка еле дошли. Последние десять метров чуть ли не на карачках ползли.
   Умолк рассказчик. И «посидельцы» тоже молчат. Видимо, на себя услышанное примеряют.   
   Ольга Станиславовна из подъезда вышла. Как бы мимо пройти. Но нет остановилась, недоумевая – сидят четверо мужиков и молчат, словно мумифицированные. Присела рядом, а те, что странно, на женщину даже не реагируют. Сидят, молчат. Понимает дама, что инициатива к разговору должна  исходить от неё. И уже, было, тема нашлась. Но…
   Мимо девушка прошла непринужденно так, походкой свободной. Фигура – глаз не отведёшь. Первым из комы вышел Андрей Викторович. Встрепенулся.
   - Ах, какая девочка-булочка. Так бы и съел.
   Оглянулась чаровница: «А я уже етая», - и, огорошив нахала лукавой улыбкой, грациозно удалилась.
   - Ух, ты-ы,  - протянул опешивший от такой смелости Андрей Викторович и, напрягшись, привстал с места. Вдогонку собрался как-бы… и осел.
   - Так что ж не побежал? Чего присел-то? – подковырнула его Ольга Станиславовна.
   - Да ла-адно, что она одна, что ли такая. 
   - Вот-вот. На словах-то все вы кочеты, а как до дела дойдет, так петухи щипаные: клюнуть и - на насест.
   Андрей Викторович возмутиться, было хотел, возразить, но его опередил Палсаныч.
   - Это его хиус одолел.