Наследники человечества

«Холодный свет Адама размеренно освещает Еву и Лилит», — прочитала Ира в только что полученной печатной статье. Она поймала себя на мысли, что скучает по запаху старой типографской краски, которая еще не состояла из мультиполимеров. Она выхватила взглядом еще пару абзацев — то о готовящемся фестивале, то о планетарных проектах — и со скучающим видом убрала ее на стеллаж.

— Интересно, а каково деткам, — так они с супругом бережно называли гениев и синтов, — слышать эти названия каждый день? — спросила она у мужа, плюхаясь на гибридный диван.
— А каково было нашим праотцам в Новом Лондоне, дорогая? Тот город сменил много имен — от Питера до Лондона. Так и эти планеты — просто планеты для них, — он сидел в пуфе, специально настроенном на повышенную жесткость, и изучал инфор-кристаллы.
— Ну нет, там-то просто названия, а тут — имена, причем не абы какие.
— Для них это просто имена. Об Адаме и Эдеме из деток знают только историки, и то крайне обрывочно.

Они помолчали. Их дом, полный реплик различных раритетов, кое-как повторявших быт их предков, любил тишину. Он впитывал ее, как губка, и всё — от часов до ковров — было наполнено мудростью этой тишины. С кухни прозвучал сигнал готовности заказа, и Ира, утомленно потянувшись, с надеждой посмотрела на мужа.

— Лень, а, Лень. Заваришь чайку?
— Ага, и пожарю альбатроса, — он скупо улыбнулся и поднялся, потягивая спину. Его губы непроизвольно сложились трубочкой, и он легонько насвистел знакомый мотив.
— Я тоже ценю твое мужество заваривать чай, — усмехнулась лентяйка и блаженно легла, растянувшись на весь диван.
Через пару минут Леонид вернулся с кухни. Его нескончаемый эксперимент по созданию чая из различных добавок вновь потерпел поражение. Напиток получился пресным и больше напоминал странное лекарство.
— Спасибо, звездочка, — ободряюще замурлыкала Ира. — Не унывай, может, мы найдем еще наш рецептик чая.
— Надеюсь. Рецептик, песни или хотя бы книги. Все это... — он указал на их коллекцию «раритетов», — конечно, хорошо, но это просто копии. Скучно, до жути скучно.
— Я знаю. Может, прогуляемся к шатлу? Сегодня хорошая погода, — она усмехнулась, прекрасно зная, что на Еве не бывает плохой погоды.
— Хорошо. Только с детками говори ты. Я сегодня не в духе для этого цирка недопониманий.

Они неспеша допили свое подобие чая, изменили вид одежды на привычную комбинацию уличного и делового стиля и торопливо сбежали по лестнице, обогнув автоматически прибывший лифт.

К тишине улиц Евы и деток Леонид не мог привыкнуть до сих пор. Даже в их колоссальном ковчеге с весьма скупой плотностью населения все время был шум и легкий гам. А тут по улицам шли толпы, но тихие, организованные, будто бы и вовсе не живые. Зато они с Ирой мастерски отточили мимику и пантомиму, чтобы не нарушать этот идеальный мир.

Улица тянулась плавной округлой линией по большому радиусу. Ирина вспомнила, как впервые увидела города Евы с орбиты и как она тогда позвала мужа посмотреть на это «чудо». Кривые линии переплетались в гордиев узел, казалось бы, без какой-либо логики. Леонид тогда удивленно хмыкнул и стал изучать коммунальные системы и общественное устройство еще не знакомой им планеты. «Ничего, — сказал он через час работы, — это просто хаотичные улицы».

Спустя десять лет они поняли, что хаос был воспитанным. Улицы аккуратно оплетали эхо-фоны гениев планеты, спасая своим хаосом от хаоса чувств. Это была тонкая работа социологии и архитектуры, в которой супруги нашли особую красоту. Леонид, инженер ковчега, оценил архитектурную выверенность казалось бы хаотичного города, а Ирина, социолог их миссии, глубоко погрузилась в социологию гениев и тонкости эмоционального баланса. Для них Ева стала воображаемым плодом их трудов, который возник сам. В этом ощущалась гордость, но и некоторая тоска. Будто бы Вселенная украла у них идею и соорудила ее сама по себе, на свой сумбурный манер.
В висках болезненно закололо. Слишком много фона они впитали, идя по настолько заполненным улицам, так что пришлось зайти в кафе. Оно встречало их не в первый раз, и повар привычным баритоном с ноткой волчьего рыка сказал:

— Добро пожаловать в «Ностальгию».

«Ностальгия» была весьма непопулярным местом. Туда изредка заходили гении-гурманы, почти никогда не заходили синты и частенько заглядывали проты. Последних, правда, на Еве было всего лишь пятеро.

— Доброго дня, Гюстав. Как сегодня с посетителями? — учтиво спросила Ира, пока Леонид усаживался в самом темном углу.
— Не густо. Как всегда: тихо, мирно. Все как мы любим.
— Это верно. Что у нас сегодня за песня и музыка дня?
— Увы, не ваша эпоха. Я и не догадывался, что вы заглянете, так что сегодня у нас — последние дни до Федерации. Поэтому блюдо: переменчивый стейк с гипер-гарниром, а музыка — последние гимны Генной Империи и Синтетического Королевства. Сменить на вашу эпоху?
— Нет, спасибо, не стоит. У этой эпохи есть знакомый звук... спора, пожалуй.

Волк лишь аккуратно улыбнулся и легонько кивнул. Ира захватила меню со стойки и села к мужу. Леонид ощущал себя зажатым, в висках гудело, а в горле першило. Он смотрел в пустоту перед собой, улавливая разрозненные идеи и мысли. Тоска пробиралась к нему спешно и грубо давила со всех сторон. Но как только перед ним села Ира, он опомнился, стряхнул свои размышления и расслабился.

— Ну что, Гюстав всё так же тих и скромен?
— Он не скромен, Лёнь. Он просто немногословен. К тому же ему многого стоит удерживать свои эмоции, чтобы не давить на нас.
— За это ему большое спасибо, — с глубоким выдохом сказал Леонид и стал разглядывать меню. — На этот раз эпоха предфедерации? «Секунда перед вечным покоем», как её назвал один историк.
— А он знал, что значит это выражение? — мягко глядя в глаза мужу, спросила Ира.
— Вряд ли. Так не говорят о смерти уже очень давно. Это мы с тобой помним времена, когда смерти боялись, а не...
— А не выбирали, — продолжила Ирина. — Они её не ждут, не боятся, а просто выбирают. Это честно.
— Это глупо. Сколько всего можно сделать за тысячу, две или десяток тысяч лет? Но нет — в шестьсот почти все мирно отключаются.
— Лёнь, мы с тобой на Еве всего десяток лет, но как тебе такая жизнь?
— Это другое, — спокойно сказал мужчина и сделал паузу. — Мы с тобой, Ира, — ошибка прошлого. Артефакт в незнакомом музее. Но для них этот мир — их дом...
— А тебе никогда не было скучно у себя дома? Нам с тобой повезло... — Брови Леонида поползли вопросительно вверх, и Ира спешно продолжила: — Нам повезло в том, что у нас есть причина быть лишними. У деток нет даже такой роскоши.

Они замолчали. В воздухе повисла безысходность и жгучая, леденящая тоска. Пустое кафе перезванивало отголосками древних гимнов из динамиков.
Вскоре подошел Гюстав и молча поставил перед супругами две чашки, от которых исходили тепло и незнакомый этому месту запах чая с бергамотом. Ира изумлённо взглянула на волка, а Леонид замер, медленно протягивая руку к чашке.

— Был корабль из Солнечной системы, — спешно объяснил волк. — Удалось урвать немного настоящего чая. Для вас.
— Спасибо, — грубовато, резко и громко сказал Леонид.
— Да не за что. Сейчас упакую остатки вам.
— Стой, — Леонид резко подорвался и удержал Гюстава. — Пусть будет у тебя. Мы... просто будем заходить почаще. Хорошо?
Волк взглянул на серьёзного Леонида, на Иру, которая уже успела отпить глоток из чашки, — и на её глазах начала скапливаться влага.
— Конечно.
Гюстав начал уходить, но Леонид всё ещё его держал.
— Завари себе тоже и выпей с нами. Хорошо?
— Конечно.

Супруги так и не пошли к ковчегу. «Ностальгия» внепланово закрыла свои двери; в документах Гюстав отметил, что проводил санитарную проверку. А за закрытыми дверями сидели трое, пили чай и слушали музыку.
И казалось, что на всей Еве стало немного теплее.