Правда о том, что случилось с монтажником Ерошкины

В свое время многие из тех, кто хорошо знал Жихарева и Ерошкина ,удивлялись: как могли сдружиться столь разные люди?
Но вот минул год: и странным начало казаться другое: что же произошло такого, что два неразлучных товарища – Жихарев и Ерошкин – в упор не замечают друг друга, хоть вроде бы не было меж ними ссоры?
История  дружбы зарождалась и развивалась у всех на глазах. Немного наблюдательности и сочувствия, и ее истоки стали бы понятны каждому.
История размолвки загадочна.
Быть может, и не стоило бы ворошить прошлое, но …
Немало воды утекло с тех пор. Так отчего бы не поступить по примеру цивилизованных государств, которые в положенный срок открывают доступ к ранее секретным документам? Это все же лучше, чем всякий раз повторять прежние ошибки.
Приступим…
Они и в самом деле были разными. Жихарев – вертлявый, задиристый, как петух ,вскипающий , будто молоко на жарком пламени , мгновенно чувствующий , где можно урвать кусок  пожирнее , а где надо живо спрятаться в кусты: не был он лишен и приятной  внешности. Ерошкин же -  чудаковатый и незаметный малый, из тех, кого называют недотепами, легко смущающийся, с безвольной  всепрощающей  улыбкой на лице, черты  которого никак не вписывались в эталоны мужской красоты, притом , Ерошкин сутулился и как на грех припадал на пятки.
Впервые судьба свела героев в бригаде монтажников, строивших  ЛЭП  в окрестностях маленького забайкальского городка, сжатого со всех сторон сопками и тайгой.
Монтажники – народ неприхотливый, привыкший к житью-бытью в вагончиках и палатках. Но на этот  раз им повезло: жили в теплой бревенчатой гостинице ,разместившись по два человека в номере. Поскольку общее число рабочих было нечетным то один остался без напарника. Им-то и оказался Жихарев и , конечно : в бригаде его не то , чтобы недолюбливали , но , зная взбалмошный характер , как-то сторонились , особенно в часы досуга -  иначе прощай , спокойный отдых!
Впрочем, самому Жихареву было глубоко плевать, кто именно храпит на соседней гостиничной койке. Считая себя удачливым сердцеедом, он каждом новом объекте обзаводился подружкой. При  этом  Жихарев никогда не гонялся за журавлем в небе, не ждал, когда в душе зацветут сады и не настраивал своей скрипки на возвышенный лад, а выбирал для своей осады такую крепость , которая выглядела  доступней и должна была пасть при первых выстрелах.
Доступность – вот на что он ориентируется. С этой точки зрения понятна его тяга к дамам бальзаковского возраста, явно не избалованным вниманием, которые уж точно не позволят себе никаких сюрпризов, ко всякого рода невзрачным, нескладным особам, а также к дамам легкого поведения, причем самого дешевого пошиба.
Но вот что характерно: даже с самой потасканной особой он ведет себя как вел бы рыцарь с дамой сердца: целует ручки, читает стихи, обращается на «вы»,  делает витиеватые комплименты, обязательно дарит цветы – хотя бы один цветочек, в крайнем случае, веточку. Никакой пошлости, ни намека на ругань или грубость!
Ну,  а если у дамы через какой-то время стан станет полнее обычного Жихарева это не волновало , ибо это уже женские проблемы.
Словом он мог и не ночевать в гостинице. Ибо в первый же вечер овладел Верой – скромной раздатчицей из городской столовой . Вера старше его лет на пятнадцать , сын служил в армии , сама же Вера жила в просторном бревенчатом доме со старухой-матерью. Однако перепираться по новому адресу Жихарев не спешил , ибо превыше всего ценил личную свободу. По этой причине он время от времени ночевал все же в гостинице.
Между тем в строительном управление откликнулись, наконец, на слезные мольбы прораба Савелло о подкреплении. Подкрепление прибыло в единственном числе. Это и был Ерошкин, которого тут же подселили к Жихареву.
Очень скоро Жихарев понял, до чего же удобный сосед попался! О чем его только ни попросишь – то ли заварить чай, то ли сходить в магазин , то ли одолжить червонец до аванса – Ерошкин безотказно выполнял просьбу , особенно , если та сопровождалась магическим заключением: «Будь другом!».
«Будь другом!» - и вот уже Ерошкин встает в шесть утра и кипятит воду для машины, пока Жихарев досматривает самые сладкие сны. «Будь другом!» - и Ерошкин в лютый холод вытаскивает и кузова заиндевелый, насквозь промороженный трос, а Жихарев подает команды из теплой кабины …
А в свободный вечер Ерошкин терпеливо слушает пространные монологи Жихарева, его философские рассуждения, воспоминания и байки, причем создается впечатление, что он, Ерошкин, по крайней мере, половину услышанного принял за чистую монету.
Словом Жихарев быстро сообразил, что судьба послала ему истинное сокровище, которое надо беречь и по возможности пользоваться им только самому. Но действовать лаской или хотя бы мягкой лапой у Жихарева при всей его сметливости не получалась Его злой и непослушный язык брал свое. Стоило Ерошкину на десять минут зайти в другую комнату, как Жихарев под каким-либо предлогом вызывал его и устраивал головомойку. Он вопиял на Ерошкина, издевался над его стеснительностью, зло вышучивал манеры. Могло показаться, что он помыкает Ерошкиным как заблагорассудиться.
Но все обстояло не так-то просто. Не был Ерошкин ни слабохарактерным добряком, ни мальчиком на побегушках.
Во-первых, по работе он запросто давал сто очков форы и Жихареву, и многим другим. Жихарев, к примеру, лихо шоферил, но первая е поломка ввергала  его в уныние, н частенько увязал в болоте , то и дело забывал долить масло и никогда не мог точно рассчитать , на сколько хватит бензина в баке. В эти моменты Жихарева напоминал сатира.
А вот Ерошкин в своем деле был олимпийский бог, титан-виртуоз, герой профессионал высшей пробы. Ас-верхолаз, он преображался ,поднявшись на высоковольтную опору. Ноздри раздувались, взгляд становился жестким, движения  - уверенными и точными, а голос звучал резко и повелительно, словно он Зевс Кронович Громовержец .С грацией акробата он буквально перепархивал с секции на секцию ,шел , посвистывая , без всякой страховки по узенькому уголку траверсы , а подвешивая провод , спускался по гирлянде изоляторов так свободно , будто внизу и не было бездны.
Высота была его стихией. Здесь он царил.
Но спустившись на землю, снова превращался в тишайшего ,неприметного паренька. Удивительно ли это? Ведь даже и великие личности, будучи низвергнутыми с небес на землю, быстро теряли в глазах современников свои достоинства. Ерошкин же только тем и занимался, что спускался с небес на землю. Правда, в одном отношении он был счастливее низвергнутых «великих», ибо за каждым спуском следовал очередной подъем.
Притом характер Ерошкина был чем-то сродни забайкальской почве, верхний слой который легко подается воздействию обычной лопаты, а лежащий глубже успешно противостоит даже победитовым зубьям буровой машины.
Да, Ерошкин безропотно шел на кухню ставить чайник, когда Жихарев просил, вернее требовал этого, но он же, Ерошкин, вынудил Жихарева при каждом удобном случае лезть под машину , чтобы сделать мелкий ремонт; он  терялся и краснел под градом острот Жихарева, но он же приучил того перед каждым выездом из гаража обязательно брать трос, лопату и ведро, так что Жихарев теперь гораздо реже «загорал» в болоте;  он, смущаясь, направлялся  к  неудовлетворенной Вере , чтобы уладить  очередную ссору  любовников, но он же побудил своего безалаберного товарища терпимее относиться к окружающим и не затевать поминутно беспричинных свар.
Словом , если Ерошкин в чем-то подчинялся Жихареву , то по справедливости следует сказать , что и последний зависел от первого.
Но главное не это.
Болтливый, нахрапистый Жихарев был в сущности одинок.
Молчаливый и замкнутый Ерошкин  тоже был одинок.
Ну а когда встречаются два одиноких человека , между ними почти возникает духовная общность.
Как бы там ни было,они крепко привязались к друг другу – подружились, хотя внешние проявления этой дружбы порой казались более чем странным.
В конце декабря трасса были построена. Оставались сущие пустяки-мелкие недоделки , без которых, как известно, не возводился ни один объект. Прораб Савелло разделил бригаду на звенья по два-три человека, и каждому дал задание сообразно с квалификацией.
Ерошкина и Жихарева он послал к дальнему болоту ,посреди которого еще прошлой зимой поставили опору , но в суматохе не переложили вовремя провода из роликов в «лодочки». Весной болото зачавкало и к опоре было не подступить , так что пришлось дожидаться новых морозов. Работа была простая , но дорога к опоре – дальней , и поэтому Жихарев пребывал в крайне нервозном состояние.
То ли работать сейчас вблизи городка: час-другой на недоделку, а после со спокойной совестью можно ехать к Вере на пельмени , а  затем залить ее лагуну густой белой пеной. Так нет же, изволь терять целый день, крутить баранку по этим клятым сопкам вместо того, чтобы крутить через мясорубку в уютном бревенчатом доме , в тепле и предвкушение сытного обеда. А затем … «превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их розоцветные ланиты и целовать их, а их сладкие губы цвета грудной ягоды сосать!»
Нет. Жихарев отбрыкался бы, заморочил бы прорабу голову мнимой поломкой в моторе.
Но Ерошкин уже заверил Савелло, что они сделают в лучшему виде. Так что, не пись, Савелло. Все будет ништяк.
И посему Жихарев был страшно зол,на Ерошкина ,на его вечную покладистость, так зол , что принародно поклялся преподать жестокий урок, чтобы он почувствовал на своей шкуре ,каково портить своей дурацкой честностью настроение другим. От злости Жихарев даже отказал Вере в ночи любви.
Первые километры он дергал машину ,резко тормозил,так что Ерошкин едва не ударялся лбом о стекло , но постепенно Жихарев остыл и только нажимал на газ, чтобы поскорее добраться до мерзкого болота. Остались лишь досада , что не потискал  мягкие груди Веры  и вошел в ее  сладкое лоно резким толчком еще раз.
День был морозный и ясный. Сосны стояли  величественно, словно возбужденный член, прислушиваясь к реву автомобиля, невесть зачем ползущего в дебри. Дорога петляла между сопок, снег на косогорах вспыхивал в солнечных лучах голубоватыми искорками.
Внезапно Жихарев затормозил.
- Во! – вскричал он.- Видишь ложбинку?
Вид отсюда открывался замечательный. Тайга стояла как сказочная.Сейчас – под Новый 1984 год – казалось вполне правдоподобным , что где-то здесь обитают двенадцать месяцев : пройдя немного вглубь и обязательно встретишься с ними со всеми. Наверное , об этом сейчас думал Ерошкин , глядя на заснеженный лес и мечтательно улыбался.
- Вижу, - односложно ответил он.
- Прошлой весной мы здесь рысь убили. А после сожрали.
- Это кошку – то? – удивился Ерошкин , уже десять раз слышавший эту историю.
- Кошку …  Сам ты кошка! Олег Васильевич крутил поначалу носом. А как зажарил ее с лучком , так трескал ,  что едва челюсть себе не вывихнул. – Он повел машину дальше.
-Рысей и так мало осталось, - тихо промолвил Ерошкин. -  А из-за таких, как ты, скоро вообще не останется. Рысь они убили – великие охотники! Голодаешь ты, что ли? Мало тебя твои бабы подкармливают?
- А тебе завидно? Завидно, да?
- Не надо было ее убивать, вот что.
-  Да я ведь тебе объяснял , - произнес Жихарев тоном , не предвещающем ничего хорошего , - сто раз объяснял. Она сама на нас набросилась. Голодная была. Ей, понимаешь ,ей жрать было нечего! – Он неожиданно взвизгнул «баритональным дискантом» :  - Она же Колько загрызть могла! – Тут Жихарев выдержал многозначительную паузу , ка бы демонстрируя , каким невероятных усилий стоит ему разговор с бестолковым Ерошкиным и прорычал: - Тебе вообще бесполезно  объяснять. Я ведь тебе объяснял , что рысь сама на тебя напала? Ну, отвечай, говорил или нет?
- Говорил, говорил, ладно … - Ерошкин отвернулся , глядя на мелькающие светло-коричневые стволы.
- Выходит,  у нас было право ее убить? – не унимался распалившийся Жихарев.
- Наверное …
- А сожрать? Имели мы право ее сожрать или нет? Отвечай!
Ерошкин лишь состроил гримасу.
- Ах  ты , обезьяна! Ну что за человек , а ? Дать бы тебе разок … - Минуты три Жихарев осыпал спутника бранью .Тот , отвернувшись , смотрел в боковое стекло.
Наконец , поток красноречия иссяк. Еще раз он яростно выдохнул и постепенно замолк. Но уже через минуту вновь обратился к другу с самым миролюбивым тоном:
- Ерошкин …
Тот молчал.
- Послушай, Ерошкин …
Молчание.
- Будь другом, Ерошкин…
-Ну?
- Как ты думаешь жениться мне на Вере или нет?
-  Женись…
- Вообще-то жениться можно. Ну, старше меня, ребенок уже взрослый, свой дом, участок, скотина  , птица. А с другой стороны, торчать  в этой глуши неохота. К черту! Хотя… Дом, конечно можно продать и уехать. А вообще-то сразу уезжать неохота. Мне здешняя природа нравиться.
- Тогда уж лучше сразу уезжай.
- Это почему же? – вкрадчиво спросил Жихарев.
- Потому что ты здешней природе не нужен.
- Это почему же? – завизжал Жихарев – Ну-ка, лемур мадагаскарский , объясни мне.
- Сколько ты деревьев загубил в лесу , сколько елочек поломал машиной. Разворачиваешься  на просеке, как бегемот, лень лишний раз руль повернуть…
- Выходит, я один здесь елочки ломаю? Один? Да?-  Жихарев в сердцах ударил кулаком по панели. – Один я такой нехороший?
- В том-то и дело, что не один…- Ерошкин вздохнул. – И рысь вот убил …
- Ерошкин, не доводи меня!
-Тебе ее не жалко, в этом вся штука. Понимаешь?
Жихарев заскрипел зубами.
-Рысь ему жалко! А меня тебе не жалко? Я тебя как человек спрашиваю – жениться мне или нет?
- Все равно ведь не женишься.
- Заладил! Может, я ее люблю ее.
- Любил бы – не спрашивал бы.
- Ну сволочь! Я ведь у тебя как у друга совет прошу!
-Женись…
Жихарев снова затормозил так резко , что Ерошкин уже в который раз едва не ударился о стекло.
- Ты меня доведешь! Ты меня когда-нибудь доведешь, Ерошкин! Вот ка - ак шибану сейчас машину о дерево! Или с сопки спущу! Черт с ним – сам расшибусь, но и ты меня попомнишь!
Ерошкин отвернулся к окну.
Жихарев крепился до последнего , но вновь вспыхнувшая мысль о предстоящих хлопотах и досада об  капризном отказе от лона Веры перед отъездом вызвало в ним очередной прилив раздражения. Он желчно проговорил:
-Ну и зануда же ты, Ерошкин! Так бы и дудел, дудел в свою дудку, пили бы, пилил…  Уж я-то тебя знаю. Ты же только притворяешься тихоней. А дать тебе волю  –  сожрешь человека своими поповскими нравоучениями. Ладно! Я тебе сегодня еще устрою! У тебя эта рысь из чайника твоего ржавого выскочит. И на Верке женюсь. Тебе назло женюсь! Вот так!
И чтобы еще сильнее досадить Ерошкину , он взял руль вправо и проехать по низеньким елочкам , что росли вдоль дороги.
Наконец они выехали к болоту , которое громадным осьминогом улеглось между сопками. В теплую пору оно было совершенно непролазным , но с середины осени промерзало насквозь.
Ерошкин сбросил полушубок, надел монтажный пояс.
- Давай залезем вместе, а, Жихарев? Все же последняя опора на трассе…
Это у них была вроде игра. Подобно тому, как счастливый влюбленный полагает, что все вокруг должны быть счастливы. Ерошкин считал, что Жихарев испытывает невыразимое блаженство, поднявшись на верхнюю траверсу. Еще с лета он настойчиво зазывал Жихарева на опору , на что тот неизменно отвечал:
- Катись ты с ней! Меня хоть золотом осыпь , никогда не полезу ни на высоту , ни под землю. Чего я там не видал? – он говорил пренебрежительно , хотя на самом деле в основе отказа лежал страх высоты , чего Ерошкин понять не мог – так хирург не понимает , как можно бояться вида крови.
- Твое дело, - примирительно ответил Ерошкин. Быстро, но внимательно он осмотрел такелаж и попросил: - Жихарев, завяжи новую петлю на тросике. Эта, видишь, на честном слове держится.
- Ладно, - буркнул тот.
Ерошкин ловко полез на опору, а Жихарев , повертел в руках тросик, с досадой бросил его на землю. – Ничего, выдержит … - Вспышка раздражительности прошла, и он прокричал вслед Ерошкину : - Будь другом! Давай поскорее! К Вере поедем, на пельмени!
Ерошкин не отвечал – он поднимался ввысь.
Никогда Ерошкин, не сумел бы объяснить словами того превращения, которое происходило с ним при подъеме на опору. Но он очень хорошо чувствовал до легкого сладостного головокружения , как  с каждым новым метром высоты вливаются в него свежие , невозможные силы.
Горизонт раздвигался. Неоглядное пространство раскинулось вокруг. Ерошкин видел припорошенную снегом тайгу, бессчетные шапки сопок, игрушечные домики далекой деревеньки , дымок, вьющийся из труб, - и это все воспринималось им как единое целое, из которого нельзя вынуть без ущерба не одной пустяковины.
Всякий раз, когда он смотрел вот так с опоры вдаль , его охватывала необъяснимая восторженность , преклонение перед гармоничностью мира , частицей которого он был сам.
-Ерошкин! –  еще пуще завопил Жихарев. – Давай!
Ерошкин споро приступил к работе. Особых хитростей она не требовала. Особых хитростей она не требовала. Главное – подвесить к траверсе блочок и пропустить через него тонкий  гибкий тросик с петлями на концах , да так , чтобы обе петли оказались на земле. А там дело пойдет веселее : одну петлю Жихарев набросит на крюк машины, к другой  - привяжет арматуру. Теперь дать машине задний ход, и тросик заскользит по блочку, поднимая наверх привязанный груз. Еще пять-шесть таких же простых операций , и гирлянда с проводом займет подобающее положение. Все это отнимает считанные минуты , особенно если за дело берется такой профессионал , как Ерошкин…
Однако сегодня тот не спешил. Когда он прикасался к заиндевевшему металлу красными обветренными руками, создавалось впечатление , что не руки его мерзнут при этом , а нагревается металл. Наглухо затянув гайки, Ерошкин опять замер наверху , мечтательно улыбаясь. Он как бы позволил себе расслабиться. Все же – последняя опора в нынешнем году.
Но Жихарев не дремал. Понукаемый его воплями  Ерошкин , наконец , спустился на нижние траверсы. Закончив с левым проводом, перешел на правый. Последняя опора , последний ролик.
-Ерошкин! Хорош торчать наверху! Скорее! – снова заорал Жихарев. Он уже  начал мерзнуть. Яркое солнце , что сияло посредине ослепительно голубого неба , не грело ничуть. Жихарев попрыгал , потоптал ногами , похлопал руками в шерстяных варежках по ляжкам , но теплее не становилось. Он убежал в жаркую кабину, наблюдая оттуда за Ерошкиным  , который будто нарочно оттягивал неизбежный спуск с опоры.
Наконец , Ерошкин дал сигнал. На радостях , что заканчивается вся эта волынка , Жихарев подал машину назад таким рывком , что тросик «задрал» гирлянду едва ли не до траверсы.
Повиснув без всякой страховки на двенадцатиметровой высоте, Ерошкин принялся снимать ролик.
И тут что-то произошло. Хотя грузовик мертво стоял на тормозах, гирлянду вдруг дернулась и резко выпрямилась , по всему проводу пробежала волна , и Ерошкин принял довольно нелепую позу , будто пытался обнять гирлянду.
Жихарев , чертыхаясь вылез на холод. Проклятая петля все же порвалась. Он быстро завязал новую и накинул ее на крюк.
- Жихарев… - послышался сверху спокойно голос.
-Чего?
- Поднимитесь на опору.
- Чего-чего?
- Поднимись на опору.
- Иди к черту!
- Я и так у черта. Мне куртку прищемило , рукав. А тросик выскочил из блочка. Я не дотянусь. – пояснил Ерошкин.
- Гммм, не дотянешься… - Жихарев обошел опору  и встал как раз под Ерошкиным.-  Думаешь, на простачка напал? Так я тебе и поверил! Знаю я твои штучки. На опору хочешь заманить? Плевал я на нее!
Снизу не было видно, действительно ли куртка Ерошкина оказалась зажатой между проводом и роликом , на спокойный тон друга породил у Жихарева сомнения.
- Врешь , Ерошкин! – убежденно проговорил он.
- Жихарев!
- А я вот сейчас в кабину сяду и буду сидеть , пока ты не закончишь. Выпутывайся сам , как знаешь. На опору не полезу. Даже не надейся. Все! – Он действительно сел в кабину, демонстративно грея замерзшие руки в струе тепловентилятора. Выдержки , однако , надолго не хватило. Он опять спрыгнул на снег.
- Ерошкин, висишь?
- Висю. Вишу.
- Ну и виси. Ты серьезно , что ли?
 - Не могу , Жихарев.
- Шимпанзе паршивая! Свяжись только с тобой! Обязательно влипнешь в историю.
Награждая Ерошкина всевозможными прозвищами, он подошел к опоре и взобрался на нижний уголок. Нога тотчас соскользнула на обледеневшему металлу. Кое-как Жихарев взобрался на следующий уголок , но когда глянул вниз , голова его закружилась.
- Ерошкин! – закричал он.- К черту! Я не могу.
- Я тоже не могу, отвечал тот. – Не могу ни дотянуться, ни подняться.
- Он не может , баран ! Да ты , видно специально сунул свою клешню в щель , чтобы заманить меня на опору. А если я сыграю вниз? Здесь же одни булыги. Костей не соберешь!
- Поднимись еще немного. Тут опора поуже, будет легче.
- Ай! – Нога Жихарева опять соскользнула , он судорожно вцепился в металл руками и ногами , прижавшись к уголкам  всем телом.
- Ты неправильно поднимаешься. Ставь ногу в распорку или на болт. Тогда не поскользнешься. Выше , выше ногу поднимай, - говоря так,  Ерошкин извивался всем телом , дергая заклинивший ролик. Внизу была пустота.
- Ногу поднимай ! – передразнил Жихарев . – Что я тебе  - балерина?
- А теперь подтягивайся. И не смотри вниз. Вверх смотри – на траверсу.
Но тут Жихарев снова глянул вниз и у него перехватило дыхание , хотя он поднялся едва на три метра. Он ясно представил себе , ка летит вниз ,ударяясь от о расширяющиеся книзу уголки на острые камни , как лопается его  живот от удары , брызгает кровь , нечистоты , вываливаются кишки и вонь на всю округу. И весь энтузиазм у него пропал.
Тут же вспомнилась утренняя перебранка с прорабом , согласие Ерошкина , отказ Вере , долгая снежная дорога. И всю дорогу мучающая эрекция. С ужасом, Жихарев ,ощутил прилив могучей эрекции .Жихарев быстро сполз по несущему поясу вниз.
- Ерошкин! Спускайся сам!
- Говорю же, куртку зажало.
- А ты вылези из нее, орангутанг. Я тебе свой полушубок отдам. Ерошкин , будь другом! Я боюсь … - признался он наконец.
Отчего-то ему показалось, что Ерошкин там наверху, улыбнулся. Ярость мгновенно ослепила Жихарева. Вне себя он выкрикнул :
- Ну, обормот несчастный! Надо бы тебя разочек грохнуться с высоты, чтобы мозги на место встали!
Ерошкин не проронил больше ни слова. Крепче обхватил гирлянду ногами, он начал одной рукой стаскивать с себя через голову куртку и свитер  , лишившись на время всякого обзора.  И в этот момент  нога его, видимо сорвалась со скользкой гирлянды. Ерошкин пытался удержаться, но сейчас он был слеп. Его рука, не знающая осечки, промахнулась. От резкого движения высвободилась куртка и свитер и распластав пустые рукава, с сухим шорохом полетели вниз, следом  - Ерошкин. Казалось, что с неба в полной тишине падает группа обреченных людей.
Жихарев отвернулся.
Раздался протяжный хруст , словно разом раскололи мешок орехов.
Жихареву захотелось бежать , бежать , сломя голову , через сопки , куда-нибудь в глушь , где можно было бы остановиться и представить , что все случившиеся  – отвратительная фантазия  в стиле Калло.
Ерошкин давно уже лежал на снегу ,  а в сознании Жихарева  , так и замершего спиной к опоре , все прокручивалась одна и та же сцена : летящие с неба Ерошкин в окружении свитера и куртки , и этот невозможный хруст …
Но , некая сила , сродни той , что собирает людей у места катастрофы , заставила его повернуться и шагнуть вперед. «Ерошкин …  Ерошкин, будь другом …» - стучало в висках.
Вдруг раздался стон:
- Жихарев …
Тот бросился вперед :
- Ерошкин, живой !
- Жихарев …   Не трогай … Спина …Жихарев …
Да, Ерошкину, крепко повезло. Внизу – как раз в месте падения – высилась груда земли, а на ней – сложенный горкой ящики из-под изоляторов, которые, к счастью, не успели сжечь прошлой зимой , когда грелись у костра. Вот эти-то ящики и произвели хруст, так потрясший Жихарева.
Обнадеживаться, однако, не стоило. В машине Ерошкин сразу потерял сознание, стонал , бредил , что-то шептал сухими , побелевшими губами. Перепуганный Жихарев старался не смотреть в его сторону и гнал, гнал свой вездеход, лишь бы поскорее сбыть Ерошкина на руки костоправам-лекарям, а там уж пусть они за все отвечают …
Позднее он рассказал прорабу Савелло, как при выезде с болота на подъеме машина забуксовала – там все обледенело! Тогда они вдвоем с Ерошкиным – именно вдвоем! – вскарабкались на сопку, чтобы насобирать на просеке бревнышек и веток и подложить оные под колеса. Он, Жихарев , и пискнуть не успел , как Ерошкин вдруг подскользнулся и сорвался с крутого обрыва. Страх придал рассказу Жихарева такую убедительность, что Савелло тут же начал костерить почем зря Ерошкина за его неуклюжесть и неповоротливость. Жихареву поверили все , да и как не поверить , если каждый знал , что Ерошкин на опоре – бог Аполлон. А с олимпийским богом , когда он наверху , ничего случиться не может. Другое дело – на земле. И притом ,как же не поверить Жихареву – лучшему другу пострадавшего?
Тем же вечером Жихарев еще раз съездил на злосчастное болото : подобрал оставленные там в сумятице свитер и полушубок Ерошкина, сжег изломанные ящики, замел все следы. Провод , к счастью , в аккурат улегся в ролик – эксплуатации линии это в принципе не мешает. Если же найдется кто-нибудь дотошный и начнет строить подозрения вокруг этого пакостного ролика , всегда можно сказать , что его не переложили оттого , что прихваченная «лодочка» по дороге выпала из кузова. Да и кто станет проверять в такой глухомани!
Жихарев успокоился.
Первые вести из больницы были тревожными: Ерошкин не приходил  в сознание , находясь между жизнью и смертью. И минуло две томительные недели , прежде чем главврач сообщил к радости всей бригады о состояние Ерошкина , узнав , что тот холост : « До свадьбы заживет».
Известие , что Ерошкин выкарабкался , понятно , больше других обрадовало Жихарева.
Но странное дело: уже к вечеру он занервничал. Что-то здесь не так. С ужасающей ясностью Жихарев понял, что стоит Ерошкину выйти из больницы, как легенда про падение с обрыва лопнет. Пока он отлеживается на койке, его нервы щадят, но потом …Даже если он уговорит Ерошкина молчать – это не поможет, потому что постепенно того все равно раскрутят, из него выпотрошат все до мельчайших подробностей. Ну, не умеет  хитрить этот недотепа , не дал ему бог житейской сетки. И что самое страшное – ему поверят …
Жихарев боялся думать, что случится тогда. Вставало нечто темное, неизбежное. Иной раз он втягивался в работу и вкалывал на просеке наравне с другими, но вдруг цепенел : казалось, кто-то сильный, грозный, всезнающий подошел сзади и смотрит насмешливо , чтобы через секунду грозно рявкнуть : «Ага! Знает кошка, чье сало съела!» . Иногда он внезапно просыпался среди ночи, будто от толчка , и долго лежал с открытыми глазами и все ему казалось , что вот сейчас распахнется дверь, войдет некто в мокром брезентовом плаще до пят и скажет суровым голосом , уперев в него, Жихарева , палец : « Ага! Признайся, лучше по-хорошему!» Утром , подходя к участку , он долго собирался с силами, прежде чем войти в прорабку , а войдя , сразу же молниеносным взглядом окидывал товарищей – не хмурит ли кто бровей , не готовится бросить неотвратимое : «Ага!».
Он бы бросил все и удрал , но как же удирать без трудовой , как оставить Веру , ее сочные пельмени , дом , которому нужен хозяин – он , Жихарев. Да ведь жалко же!
Он весь извелся. Будто огромная пиявка пробралась внутри и сосала ,сосала то один нерв , то другой . Он должен был прикусить язык , ломая свой характер.
Но кто же виноват во всем, если разобраться? Ерошкин , один Ерошкин , этот неумейка , этот разиня , притворившийся асом!
И настал день  , когда Жихарев понял , что ненавидит Ерошкина.
У Жихарева мелькнула мысль, поначалу даже испугавшая его самого : «Уж лучше бы он разбился…».
А между тем здоровье Ерошкина шло на поправку и , наконец , его выписали.
Увидев его издали, как он –похудевший , какой-то желтый – идет по тропинке , припадая на пятки и делая короткие робкие шаги , Жихарев отступил за вагончик и со смешанным чувством страха , ненависти и жалости наблюдал оттуда за бывшим другом.
Встреча была неизбежна. У Жихарева оставалось две-три минуты , чтобы приготовиться к ней. Но будь у него в западе даже два-три года, он все равно не решил бы, как именно должен поступить.
Ерошкин медленно приближался. Еще немного – и он войдем на участок.
И тогда Жихарев бросился к машине , громко крича , что ему надо долить масла , и на бешеной скорости выехал на дорогу. Ладони у него мокрые от пота, руль так и скользил в них. В соседней рощице он остановился.
О, господи! Бог  ты мой! Каждый день видеть Ерошкина! Каждый день. Изгнать , что вот-вот все выяснится. В любую секунду. Ему , Жихареву , надо бы наоборот – еще крепче привязать Ерошкина к себе , не отпускать того ни на шаг , следить за каждым словом , жестом … Но он не может , не может !
И тут словно кто-то со стороны подсказал ему простую и здравую мысль : ему, Жихареву , следует внушить всем и каждому , что после падения с обрыва ( по версии Жихарева  ) у  Ерошкина что-то тронулось в голове , что он, Жихарев, заметил это еще на болоте, но молчал , чтобы морально не травмировать друга. А теперь он  просто обязан предупредить товарищей, что Ерошкин все путает и перевирает , и надо быть с ним осторожнее , относиться , как к тяжелобольному человеку. И настырнее, настырнее толкать идею. Ему , как другу Ерошкина , обязательно поверят , да еще сочтут его долгое вынужденное молчание истинной заботой о пострадавшем. И пусть тогда Ерошкин квакает, что хочет , сердобольные монтажники примут его откровения за бред блаженного.
Действительно, все оказалось проще пареной репы, тем более, что прораб Савелло категорически запретил Ерошкину даже помышлять о работе на трассе, ссылаясь на медицинское заключение. Ему вручили лопату, метлу и ключи , и стал Ерошкин сторожить да прибирать. После больницы он сделался еще тише, задумчивее и медлительнее, что лишний раз убежало в правоте Жихарева. Ночевал он теперь все чаще в прорабке.
А между тем истомившийся язык Жихарева брал свое. От показного сочувствия и горьких вздохов он очень быстро перешел к злой иронии.
Однажды веером после возращения с трассы в дальнем углу гаража Жихарев вдохновенно импровизировал на тему о том , как Ерошкин якобы привел в сторожку тетю Акулину – пятидесятипятилетнюю уборщицу из гостиницы, и что из этого вышло. Он так увлекся , что не заметил , как вытянулись лица его слушателей. Жихарев инстинктивно обернулся. Сзади стоял Ерошкин с метлой в руках, в черном стареньком халате  точь – в - точь как какой-то городской сумасшедший – и беспомощно улыбался , словно его самого поймали за неблаговидным занятием. Наконец он повернулся и, ссутулившись , побрел прочь  держа метлу под мышкой.
А Жихарев после этого случая воспылал еще большей ненавистью к недавнему другу.
Тем временем прораб Савелло решил повысить производительность труда Жихарева , да что-то передумал. Он вычислил, что незачем машине целый день простаивать на трассе , пока Жихарев делает вид , что помогает бригаде. Пускай парень лучше возит на трассу изоляторы со станции. Да чтобы не меньше, чем по три ходки в день!
Жихарев, само собой , сразу же захныкал и заныл – какой он бедный-разнесчастный , чуть что : «Жихарев-туда, Жихарев-сюда!», а попробуй-ка в одиночку возить эти клятые изоляторы по проклятым сопкам , где острые пеньки поминутно рвут резину – запасок не наберешься , да и на станции не допросишься грузчиков , вот и таскай ящики на собственном горбу  подобно ишаку.
Эти жалобные причитания , наконец , возымели действие – Савелло великодушно  снизил норму до двух ходок. Жихарев  тайно ликовал : теперь между ходками у него выпадало два, а то и три свободных часа. Если Вера была дома – можно было насладиться ее телом и ее пельменями ,если нет-  сладко  дремать в машине ,где-нибудь  в укромном месте. Погода как раз наладилась , теплый ветерок приятно продувал кабину , мошкара еще не досаждала – Гагры да и только!
Одна такая тайная стоянка нравилась ему больше других: заброшенная колея вела по сопке круто вверх и метров через триста упиралась в завал. Вокруг поднимались могучие амурские сосны и заросли высокого кустарника – тут хоть целую колонну прячь , а сам ,если хочешь , поглядывай в просветы меж стволами на шоссе – оно с такой высоты как на ладони.
Вот и сегодня , загрузившись ,Жихарев зарулил  к своему убежищу. Подложил под голову бушлат , уже настроился на отдых , да что-то ногу судорогой свело , и он решил малость поразмяться. Насвистывая и рассеяно поглядывая по сторонам , нетерпеливо прошелся по давным-давно заброшенной дороге. Та представляла из себя песчано-глиняную насыпь , окаймляющую крутой бок сопки , вдоль подножья которой тянулось бесконечное болото , покрытое изумрудными пятнами кочек и редким кустарником. В одном месте насыпь обрывалась вниз почти отвесно – стеной.
Что-то было во всем этом знакомое… Болото , обрыв…  Забодай тебя комар! Ведь  по легенде именно с такого обрыва сорвался зимой балбес  Ерошкин.
Жихарев остановился на некотором расстоянии от края. До чего же мерзкое болото там, внизу. Однако же , каким надо быть наивным простачком , чтобы поверить , будто с такого вот обрыва может сорваться опытный монтажник , хотя бы и зимой. Просто удивительно , как легко поверили в наспех придуманную байку и Савелло , и все остальные!
Жихарев подошел еще ближе к краю. Ну что , что может случиться с человеком , который идет по такой вот насыпной дороге в поисках сучьев и веток? Ведь не слепой же, видит , что рядом обрыв ,  , и незачем туда лезть со своим рылом. А уж сквозь землю тут не провалишься. Насыпь сделана на совесть. Он топнул ногой. Вот такой плотный грунт – хоть танком проезжай. Он несколько раз подпрыгнул, с силой ударяя пятками о землю.
И вдруг… Он даже не успел ничего понять , а только увидел , как вокруг него образуется трещина. От неожиданности он не сообразил отпрыгнуть в сторону , хотя трещина ползла неспешно , вроде сытого питона , перебирающегося из тени на солнечные место. И тут земля ушла из-под ног , обрушился целый участок насыпи. Рот, нос, уши наполнились глиной , и он сплевывал ,сплевывал ,  влекомый  вниз мягким , но мощным потоком. Потом словно кто-то могучий резко схватил на лету его ступню и с силой крутанул…
Когда он очнулся , солнце светило так же ярко. Он  не знал, сколько времени прошло  – минуты и час. Он лежал у подножия сопки на узкой полосе глины. Рядом чавкала трясина. Тело было наполовину засыпано грунтом. Он сделал резкое движение , чтобы высвободиться из этого плена , но оно отозвалось такой болью в спине и левой ноге ,что Жихарев не сдерживаясь завизжал, словно поросенок.
Наконец, кое-как он сгреб с себя глину.
От шоссе, до которого было рукой подать, доносился приглушенный гул грузовиков, но Жихарев понял, что его крики и вопли не услышит никто – их погасит стена деревьев, обрыв  трясина …
Он решил ползти краем болота к шоссе. Пополз, волоча ногу , на которую боялся взглянуть , но уже через три метра провалился руками в жижу.
С трудом развернувшись , он пополз назад и вскоре обнаружил , что и там путь отрезан той же жижей.
По сути он находился на небольшой глиняной площадке  –  полуостровке, который широким клином вдавался в болото , упираясь основанием в отвесный обрыв.
Сгоряча Жихарев решил двинуться прямиком через болото – от кочки к кочке – но тут же глубоко погрузился в вонючую жидкую кашищу. Отплевываясь , он пополз назад. Лицо его было в грязи , на губах отвратительный привкус болотной тины.
Отчаяние охватило его , когда он понял , что самостоятельно ему не выбраться. А помощь – когда она придет, и придет ли?
Вряд ли его хватятся раньше завтрашнего утра. Все решат, что он придумал какую-нибудь хитрость , чтобы не делать вторую ходку, и заночевать у Веры. И все будут ругать его по-черному , потому что с трассы придется добираться на попутных, да еще топать до шоссе не один километр. Да, они будут крыть его , Жихарева , последними словами , ничуть не думая что в этот самый час , он , может , погибает. Утром они удивятся , что Жихарева по-прежнему нет. И опять начнется ругань – проспал, мол, Жихарев, так и его разэтак, раскудрить его через коромысло. В конце концов  Савелло поедет к Вере. «Куда же мог подеваться этот бездельник?!» - вот как подумает прораб, узнав, что Жихарева у нее не было.
Потом его начнут искать – на станции, на базе , на трассе. Позвонят в ГАИ. Будут расспрашивать местных и леспромхозовских шоферов. Но ни одной душе не придет в голову мысль, что он, Жихарев здесь рядом, в пяти минутах езды от города тонет в вонючем болоте.
И потом … выдержит ли он хоть бы одну сегодняшнюю ночь, ведь несмотря на весну , ночи страшно холодные, морозные, а он без куртки, промокший насквозь. Кстати, почему он промок? И тут Жихарев с ужасом убедился , что его полуостровок медленно погружается в болото , пропитывается липкой жижей.
И Жихарев завыл от жалости к себе – бесстыдно, безнадежно, впадая в то состояние , когда рассудок покидает еще здоровое тело.
Что-то задержало его у последней черты, где-то далеко-далеко блеснул слабый лучик надежды. Ерошкин … Ведь эту схоронку, будь она проклята ,Жихарев обнаружил еще прошлым летом и как-то раз привозил сюда Ерошкина – в самом начале дружбы. Ерошкин помолчал немного, а после принялся внушать : дескать , бригада стоит , ждет такелаж , надо ехать , нехорошо подводить товарищей , и все такое прочее. Он нудел и зудел. В конце концов Жихарев не выдержал, завел мотор.
Этот эпизод потом напрочь забылся, не удивительно ли , что он всплыл вдруг в памяти , да еще так ярко?
Да ,но вспомнит ли об этом Ерошкин? Надо, обязательно надо , чтобы он вспомнил сегодня же ! Надо, чтобы он испытал беспокойство, узнав , что машина не пришла сегодня в гараж. Чтобы не поверил, что Жихарев на полдня отправился ублажать Веру. Он , Ерошкин, должен растормошить Савелло и бригаду, побудить их к немедленному поиску его ,Жихарева.
Слаб ,ох ,как слаб был этот лучик , чтобы высветить им дорогу к спасению , но и он придал Жихареву силы. Видя , что островок намокает все сильнее , он уже не визжит от ужаса , а подполз и принялся сгребать под себя глину.
А захочет ли Ерошкин вспомнить , уколола горькая мысль. Захочет ли беспокоиться  теперь , после всего , что случилось?
Жихарев не решался думать об этом. Нельзя сомневаться, надо страстно верить , что пока горит лучик надежды , по нему – почему бы и нет ?- передаются к Ерошкину мысли Жихарева.
Не может быть , чтобы Ерошкин не услышал его отчаянной мольбы. А услышит – обязательно придет!
Солнце между тем садилось и вот уже скрылось за сопками. Холод, таившийся в трясине, как бы обрадовавшись уходу светила ,начал быстро заполнять ложбину. Пальцы Жихарева коченели. Все сильнее ныла спина.
Он переходил от отчаяния к надежде, затем снова к отчаянию и так – по кругу , но крепко держал лучик в сознании.
- Ерошкин… Ну, пожалуйста …Ладно, я свинья, признаю. Если хочешь – дай мне в морду. Только приезжай, Ерошкин …
Иногда, впрочем, привычка брала свое , и тогда Жихарев бессильно бормотал:
-Ерошкин! Пьешь себе горячий чай и плевать тебе, что я лежу в этом болоте,замерзаю и скоро сдохну. Ты никогда не был по-настоящему моим другом, Ерошкин!
Но тут же он гнал темные и мрачные мысли. Чего бы он ни отдал сейчас, чтобы увидеть наивную улыбку, услышать громкий голос друга!
- Ерошкин, ну, пожалуйста …
Потом ему начало казаться, что Ерошкин стоит где-то рядом и слушает. И все теперь зависит только от того, сумеет он уговорить Ерошкина или нет. И Жихарев устыдился.- чего же он боялся все это время : ведь стоило попросить у Ерошкина прощения и все наладиться. А вот теперь требуется совершить невозможное, чтобы стало по - прежнему.
В небе выступили яркие звезды , смолк гул грузовиков , всюду воцарилась ночная мгла , глухо чавкало в болоте. Лицо Ерошкина была рядом.
-Знаешь, что ? – проговорил Жихарев , чувствуя , что наконец-то освобождается от тяжелой злобесной многомесячной ноши. -  Если хочешь, можешь оставить меня здесь и уйти. Но только отзовись. Я хочу сказать тебе одну вещь. Скажу, и тогда – все!
Он напряженно вслушивался , но кроме завывавшего гула грузовика и чужих голосов разобрать ничего не мог. Ерошкин молчал. А лучик слабел, слабел , вот-вот и он погаснет совсем. Холод сковал Жихарева. Болото тянулось к нему.
И вдруг лучик ярко вспыхнул, превратившись в ослепительны столб света , бьющий откуда-то сверху.
-Жихарев! – услышал он голос Ерошкина.
И тогда улыбка тронула губы Жихарева. Нет, не о спасении он думал. Он был счастлив , что Ерошкин наконец-то ответил ему. Силы покидали Жихарева, сил оставалось всего на несколько фраз , и нельзя , кощунственно было лукавить сейчас , тратить слов попусту.
- Ерошкин … - прошептал  Жихарев. – Я хотел тебе сказать … Ты мой единственный настоящий друг. Больше у меня никого нет в целом мире …
Прошло время. Ерошкин и Жихарев  по- прежнему работают в ПМК, на пару метут территорию , сторожат имущество. В бригаду пришли новые ребята, и теперь мало кто помнит , что Ерошкин был когда-то олимпийским богом высоты, а Жихарев – остроязыким провинциальным донжуаном , обрюхатившим десяток женщин. Живут они в одном вагончике. И когда  Ерошкина и Жихарева видят вместе ,ни одному человеку, даже наделенному богатым воображением, не придет в голову назвать эти сумрачных людей друзьями.

ИЗ ЦИКЛА




https://litmarket.ru/books/lyudi-edema