Дядя Толя. Остановленное время

Часы сломались. Командирские.

Не подарок за верную службу отечеству — службы такой не было. Точнее наверно была, но давно, служил же когда-то я в армии и хоть это были времена чеченской войны, из совершенных  подвигов была только рутинная работа военного врача - разнять дерущихся солдат, отправить их на гауптвахту, забрать с гауптвахты , принять от них же в дар бутылку водки за то, что "нестрого наказали", осмотреть больных, помазать йодом. Ежедневный подвиг на благо отечества! Просто купил эти часы  себе сам, лет семь назад, словно пытаясь наверстать какую-то упущенную, несостоявшуюся жизнь.

В девяностые, когда я служил, я бы, наверное, мечтал о таких. Но тогда у меня были часы «ЗиЛ» — тяжёлые, брутальные, подаренные отцом ещё в школе. Они отмеряли время юности, которое казалось неистощимым.

А эти, командирские, я сдавал в ремонт уже несколько раз. Последний раз мастер, щурясь через лупу, вздохнул: «Дороже новых обойдётся». Я всё равно отдал. И вот они снова остановились. Стрелки замерли, застыли в немом ожидании. Механизм, словно уставший организм, отказался продолжать своё тиканье.

Я положил холодный металлический корпус на ладонь. И время остановилось. Не мировое, нет. Остановилось моё. Точнее, та его узкая, искусственная колея, по которой я привык двигаться изо дня в день. Освободившееся пространство тут же начали заполнять воспоминания. Они подступали тихо, как вода, просачивающаяся в трюм корабля. Я что, становлюсь старым? Разве жизнь в настоящем исчерпала себя, и мне дороже стали эти выцветшие картинки из прошлого?

Но это были не просто картинки. Они были плотными, звучными, пахнули сеном и речной водой. И в центре их всегда был он — дядя Толя.

Старший брат моего отца, учитель, директор сельской школы, преподаватель истории и начальной военной подготовки. А летом и осенью — комбайнёр, помогающий совхозу «убирать урожай в закрома Родины». Для отца он был непререкаемым авторитетом. Для меня, городского мальчишки, которого на лето отправляли в деревню, — волшебником, открывателем миров.

Каждое лето с семи лет мы с ним были неразлучны.  Я отчетливо помню  его  новенькие, пахнущие бензином и  дерматином синие «жигули». Он сажал меня к себе на водительское сиденье меж колен,  давал в руки шершавый ободок руля.

— Давай, Славка, вези. Только сцепление отпускай плавно, не бросай.
Моя нога, тонкая как прутик, с трудом доставала до педали. Я жал, отпускал. Машина дёргалась и глохла.
— Эх ты! Муфту мне сожгёшь! Где я ее потом в Каракуле куплю! В город придётся ехать!

Тяжёлый, но незлой подзатыльник. Я морщился, пытаясь представить эту «муфту». Почему-то всплывал образ с картины «Незнакомка» — девушка с высокомерным взглядом грела руки в меховой муфте. Какая связь? Непонятно. Но слово запоминалось, обрастало тайной.

И снова — рывок, и мы едем. Мы — это он, я и бескрайние, пыльные от зноя поля Октябрьского района. Мы ездили за грибами в сырой, шепчущий осинник. Воровали (или «брали», как говорил дядя Толя) колхозное сено и кукурузу для его кроликов — огромных, флегматичных зверей с бархатными ушами.

А ещё была рыбалка. На речке Уй мы таскали удочками юрких пескарей и полосатых окуньков. Но это была игра для меня. Настоящая рыбалка начиналась позже. Мы брали старый, пропахший рыбой бредень и шли к маленьким, спрятанным в оврагах  прудам — «озерцам», как их здесь звали. Перегораживали узкий плёс и шли, гоня перед собой воду. Потом — тяжёлый, упругий груз в сетях. Вытаскивали. И там, в мокром хаосе травы и тины, бились, сверкая, золотые караси. Огромные, с ладонь взрослого мужчины. Я брал одного в руки — холодное, сильное тело трепетало, выскальзывало, покрывая ладони мерцающей, неприятной слизью. Но это была священная неприятность, знак подлинности добычи. Радость обладания переполняла до краёв.
Я был соучастником великой тайны — тайны воды, жизни и пропитания.

Однажды тётя Миля, жена дяди Толи, моя тетка, послала нас за травой «калачики» и, конечно, за кукурузой для вечно голодных кроликов. «Съездите, — сказала она,—и к ужину вернётесь, исть будем».

Мы вернулись только на следующий день.

Потому что встретили дядю Мишу. Он жил за речкой, через брод, в старом  облупленном доме на краю соседнего села. Хороший друг дяди Толи. Встретились, разговорились. «Заскочим на минуту», — сказал дядя Толя. Я, восьмилетний штурман, гордо вёл «жигулёнок» по еле заметной колее, огибая корни и кочки.

Минута растянулась на вечер, на ночь, на утро. Взрослые выпили по «сто грамм за встречу». Потом ещё. Разговор пошёл о вечном — об отцах,  которые воевали, о том, куда катится мир, о вечных истинах, которые, как оказалось, прячутся не в книгах, а в тишине степей и в шуме леса.

Я был на седьмом небе. Мне позволили сидеть за общим столом, как взрослому. Мы варили в чугунке на костре бешбармак — дядя Миша был родом откуда-то из казахских степей. Ели ломтями сочный, алый арбуз и сладкую, тающую дыню. Был август. Воздух густой, тёплый, как парное молоко.

Позже, когда взрослые, размягчённые водкой и разговором, дремали, я вышел на крыльцо. Телефона у дяди Миши не было, и мы не могли предупредить тётю Милю. Но тревога была где-то далеко, за горизонтом этого волшебного вечера.

Наступила настоящая, бархатная, деревенская тьма. В ней пели сверчки — не стрекотали, а именно пели, размеренно и мудро. А потом я увидел их — светлячков. Они вспыхивали в воздухе тихими зелёными искрами, гасли, зажигались в другом месте. Я замер, заворожённый. Где у них батарейки? Как может живое существо носить в себе такой чистый, холодный свет? Это казалось чудом более великим, чем все рассказы взрослых. Я смотрел в эту пульсирующую темноту, чувствуя, как внутри меня растёт какое-то огромное, невыразимое слово — слово о тайне, о красоте, о том, что мир бесконечно глубже и страннее, чем кажется.

Я сижу в тишине своей городской квартиры. На ладони лежат мёртвые часы. Но странное дело — я не чувствую потери. Наоборот.
Хорошо, что они сломались.

Они заставили меня остановиться. Вырвали из потока «дедлайнов» и «трекинга времени». И в этой внезапной тишине я услышал голоса. Увидел лица. Дядя Толя, с его весёлой ухмылкой. Дядя Миша, внимательные глаза под седыми бровями. Тётя Миля, которая, конечно, отругала нас потом, но в её глазах читалось понимание — понимание этой мужской, немного бестолковой свободы.

Дядя Толя не учил меня жизни лекциями. Он её показывал. Он открыл мне, что в жизни есть место не только обязанностям, но и авантюре. Не только плану, но и случайной встрече у брода. Что радость — это не абстрактное понятие, а конкретный вкус украденного огурца, тяжесть пойманной рыбы, холодок августовской дыни, съеденной под аккомпанемент сверчков.

Мы вырастаем. Мы надеваем часы, чтобы всё успевать. Мы строим графики, чтобы контролировать время. И незаметно для себя начинаем гнаться за его стрелками, забывая, что настоящее время — не там, на циферблате. Оно — в запахе нагретой солнцем травы, в шершавой коре дерева, в молчаливом понимании между двумя людьми. Оно нелинейно. Оно может сжаться в секунду ожидания или растянуться в один летний вечер на целую вечность.

Сломанные часы — это не конец времени. Это ключ к другому времени. К тому, что хранится внутри, в «закромах» собственной души. Там нет стрелок, там есть лица. Там нет цифр, там есть чувства. Там, в этом внутреннем мире, дядя Толя по-прежнему жив. Он поворачивается ко мне, щурится на солнце и говорит:
— Ну что, Славка, поехали? Муфту только не жги.

И я, уже седовласый, с усталыми глазами, снова чувствую под ладонью шершавый ободок руля, а под ногой — упругую педаль. Мы едем. Куда? Неважно. Важно, что мы вместе. И что время, наше время, — в наших руках. Оно остановилось лишь для того, чтобы я мог наконец это понять.

Я кладу командирские часы в старую бархатную коробку. Пусть лежат. Пусть отдыхают. А я подойду к окну. Уже вечереет. Где-то в парке, наверное, тоже поют сверчки. И, если очень повезёт, в густых сумерках можно будет увидеть тихую, зелёную вспышку. Чудо. Которое не требует батареек.