Поп и Плешивая Жаба

В деревушке, откуда я родом, была всего одна улица с маленькой площадью перед храмом посреди села, несколько переулков да один тупик. Церковка была бедненькая. Крыльцо гнилое, полы скрипучие. Колокольня давно покосилась. Деревенские, глядя на нее, время от времени делали прогноз: все ждали, когда упадет.

Народ в деревне жил небогато. Прямо сказать, бедно жил. У большинства хозяев самой крупной скотиной в подворье был цепной пес. Но, несмотря на бедность, а может быть именно благодаря ей, жителей деревни тянуло к чему-то светлому и большому, к Богу. Любил народ ходить в церковь. Храм – это ведь душа, сердце деревни. Без нее деревне не быть. Потому что в деревне у бедноты два упования: царь-надёжа и Господь Бог. Но царь далеко, окружен чиновниками, к нему не подобраться. Да и голова у царя одна, не может он одной своей головой обо всех думать. А Бог всегда рядом, в загрудинном пространстве. Бог всех видит, всех слышит. Правда, не понятно, может ли Он чем-то, кроме утешения, помочь нам, покуда мы живы. Зато на том свете для нас уже давно столы накрыты, надо только дождаться своего часа.

Колокола на нашей колокольне не было. Говорят, когда-то был. Очень давно. Так рассказывали: был прежде колокол. Но потом то ли война случилась и весь металл, – и колокол тоже, – изъяли, чтобы пушки лить; то ли волостное начальство решило, что наше захолустье и без колокола проживет, и отдали колокол в деревню побогаче, где церковь побольше.

При церкви у нас, как и положено, был поп. Добрейший человек, бессребреник. У него дети бегают чумазые и оборванные, на обед кипяток да пушной хлеб с луком, попадья из последних сил выбивается, чтоб хозяйство и дом поддержать, – а поп свою паству обходит: не помочь ли кому? А у нас к кому ни зайди, у каждого где-нибудь прореха. Да не одна. Вот батюшка и помогал. Одного выслушает, с другим побеседует, третьего отчитает по-отчески. Коли совсем плохи у кого дела, даст полкопеечки или копейку. Когда в церковной казне денег не оставалось, – а их почти никогда в казне не бывало, – помогал из своего собственного жалованья. Большого сердца был человек.

А еще был у нас в деревне дурачок Пашка. Нагуляла его одна баба, когда в город на заработки ездила. Вернулась, значит, из города с ребеночком. Немного пожила да опять в город собралась. Сама-то уехала, а мальчонку своего подбросила к соседскому дому. Понять ее можно: не ребенок у нее был, а какой-то уродец. Хотели его добрые люди в лес снести и там оставить, чтоб не мучился сам и людям глаза не мозолил, но поп взял дитё к себе. А как ребеночек подрос, то оказалось, что ума в нем нет ни крупинки. Вот и вышел и дурак, и урод-горбун: подбородок в пуп упирается, плечи над макушкой торчат и голова плешивая, только за ушами клочки волос торчат.

Мальчишка был беззлобный, но деревенские его невзлюбили. Доброго слова никто не скажет, куска хлеба не даст. Пацаны наши, завидев его, вооружались камнями и комьями грязи, и летело это все в Пашку. А он только хихикал, как-будто с ним играют, да старался втянуть голову еще глубже в живот. Поп один к дураку по-людски отнесся. Но Пашка, как подрос, из дома ушел. Шатался целыми днями по окрестным полям да по лесу, а ночевал в заброшенном овине на гнилой соломе. Ни жара, ни холод его не брали: круглый год в одной и той же одежке ходил: подбирал то, что люди выбрасывали.

На том бы и закончился рассказ про нашу деревню. Однако ж от такой жизни и в тоску впасть можно. Но против тоски есть высокое начальство, о людях пекущееся. Вот и решило оно, что поп наш недостаточно радеет о своем деле: и храм в упадке, и церковную десятину плохо взымает. Сослали нашего попа уж не знаю куда. Наверное, куда-нибудь к черту на куличики. А взамен него прислали другого, человека строжайших правил и большого ревнителя веры.

Новый-то поп, как увидел нашу церковь, преисполнился негодованием. Храм Божий почти что в запустении! И взял себе в голову пастырь не давать спуску вверенным его попечению овцам, покуда не воссияет храм как ему и положено во славу Господа. Особенно огорчило кутейника отсутствие колокола. Верил он, что колокольный звон отгоняет от людей всякую немочь и хворь, а пуще того разные прихоти лукавые да мерзкие, что от лености души поселяются в человеках. Для нечисти всех мастей благовест хуже дуста.

И так поп нажимать на людей стал, что церковь было опустела. Но духовное лицо оказался пламенным проповедником. Такие проповеди зачитывал, так живописал муки и ужасы адовы, ожидающие нерадивых, словно сам лишь недавно из пекла вернулся. Укрепил поп своими проповедями в людях веру. Что ни служба, все до единого, как штык, в церкви стоят. Ну и денежку, понятное дело, каждый раз отслюнивают. Вроде бы и дело богоугодное, но люди и раньше бедны были, а теперь и вовсе крупинки в горшках пересчитывать стали. Нужда добрым не сделает. Впрочем, как и богатство. Откуда только тогда доброта в людях?..

Так вот. Поп начал гайки закручивать. А Пашка пропал. Ушел себе куда-то в лес и пропал. Месяца два, а то и три не появлялся в деревне. Думали, сгинул. Ан нет! Как-то в конце вечери, когда мальчик-служка пошел по прихожанам за тарелочным сбором, в церкви вдруг появился Пашка. Протолкался к подносу и начал рыться в своих лохмотьях. Люди аж креститься забыли. Откуда у дурака деньги? А если и есть, неужто на церковные нужды отдаст? А Пашка уже протянул над подносом сжатый кулачок, потом раскрыл ладонь, – и к людским медякам посыпался… заячий помет!

Что тут началось! Какие славословия?! какие молитвы?! Служка бегом к попу. Поп аж побагровел. И вдруг такое обрушил на дурака…  Думаю, если кто из прихожан прежде сомневался в существовании диавола, в тот вечер уверовал. Так страшен был поп. От проклятий, которыми бичевал поп Пашку, слышавшие это дети долго потом по ночам просыпались с плачем. По всему выходило, что не дурака прежний поп пригрел, а отродье шлюхи и самого козлоногого. У колокольного дворянина от переполнявшей его благородной ненависти даже припадок случился. Падая на руки подхвативших его мужиков, он напоследок прохрипел, тыкая в Пашку пальцем:

– Плешивая Жаба!

Некоторые из прихожан, кому сердце жгло оскорбленное благочестие, выволокли дурака за церковную ограду и слегка прибили. Несильно. Но чтобы впредь была ему наука и чтобы дать выход поруганным чувствам. Пашка, пока его волокли, по своему обыкновению только хихикал. Потом, когда начали бить, затих и сносил побои молча. А как оставили его в покое, также молча поднялся и, потирая отбитые бока, уковылял куда-то в темноту.

***

Лето в тот год выдалось засушливое. Жара стояла невыносимая. Посевы горели на корню. Дважды обошли поля с крестным ходом, а дождя все не было. Пошли в третий раз. По такой жаре ходить с иконами и песнопениями занятие изнурительное.

И вот обессиленные многочасовым радением и беспощадным зноем, прихожане возвратились к церкви. И тут откуда-то сверху донесся всем знакомый идиотский смех. Люди стали поднимать головы и увидали, что на колокольне стоит Пашка Плешивая Жаба. Стоит, смотрит на них сверху и смеется. Убедившись, что взоры всех собравшихся устремлены на него, дурак неожиданно скинул штаны и принялся мочиться с колокольни вниз в сторону правоверных. Люди опешили. У попа аж дыханье сперло. Он молча хватал ртом воздух и тыкал рукой в сторону нечестивца. Несколько мужичков, передав иконы рядом стоящим, без лишних слов кинулись в церковь. Вскоре они показались наверху, сгребли дурака и потащили вниз.

Пашку, как мешок, сволокли с колокольни, пинками выгнали на церковную площадь и сбили с ног в раскаленную пыль. И тут внезапно поднялся крепкий ветер, в котором чувствовалось приближение дождя. Люди заозирались: с востока порывами ветра гнало тяжелые тучи. Мужики, окружившие дурака, растерянно вертели головами, не понимая, что им делать дальше: то ли бить идиота, то ли радоваться чуду. Небо над площадью почернело, на высушенную землю упали первые тяжелые капли. А к попу вернулся дар речи. С лицом патриарха, низвергающего золотого тельца, он указал рукой на Плешивую Жабу и что-то крикнул, но звук его голоса утонул в раскатах грома. На деревню обрушился ливень. Мужики при ударе грома будто с цепи сорвались: принялись ожесточенно месить Пашку ногами. К тем четверым, что стащили дурака с колокольни, присоединились еще несколько. Остальные наблюдали происходящее, застыв, как истуканы. Били дурака долго, сосредоточенно и с упоением, не проронив при этом ни слова.

Дождь лил с такой силой, что заглушал звуки ударов. Когда мужики, утомившись, остановились, в грязи посреди церковной площади лежала бесформенная куча тряпья, мало похожая на человеческое существо. Кто-то плюнул, еще раз вдарил ногой. Плешивая Жаба не подавал признаков жизни. В молчании люди стали расходиться: кто в церковь, кто по домам. Безжизненное тело оставили лежать.

Уже в сумерках подогнали телегу, закинули на нее то, что недавно было Пашкой, и свезли подальше, к болотам и там выбросили.

А дождь лил не переставая несколько дней. Да с такой силой, что из дому выйти было нельзя. Стихло аккурат к воскресенью, как нарочно, чтобы народ смог прийти в церковь. Богослужение прошло чин-чинарём. Собравшиеся возблагодарили Господа за ниспосланное чудо.

Однако ж когда после службы, провожая прихожан, поп вышел на паперть, случился конфуз: духовная особа подскользнулся на еще не просохших после дождя досках крыльца и препочтенно проехал костлявым задом по всем ступенькам. Кто-то охнул, послышался сдавленный детский смешок, за ним – звук, который обычно сопутствует затрещине. Христиане кинулись поднимать своего пастыря. Тот, оправившись, степенно их благодарил. И вдруг ему послышался дурацкий смех. Благообразно-величавое лицо священнослужителя покрылось мертвенной бледностью, и он принялся опасливо озираться по сторонам. Ему даже на мгновение показалось, что в толпе мелькнул горб и всклоченные патлы Плешивой Жабы. Но окружающие были всецело заняты угождением церковнику и тот решил, что померещилось.

***

Прошел примерно год с тех пор, как в приступе праведного гнева боговеры забили до смерти дурака. Жизнь текла своим чередом. О том случае никто не вспоминал. Словно сговорившись. Про Плешивую Жабу вообще не говорилось ни слова. Дурака перестали поминать, как-будто и не было его вовсе.

За год постом, молитвой и прочими праведными усилиями удалось таки попу стяжать колокол на нашу колокольню.

На станцию была отряжена подвода. Церковник ехал следом в таратайке. Дорога вилась меж полей. День был солнечный, но не жаркий. Казалось, Господь благоволит мероприятию.

Примерно на половине пути к станции у обочины дороги росла огромная одиноко стоящая сосна. Когда-то в нее ударила молния, отчего ее ствол раздвоился. Проезжая мимо этой сосны, служитель культа внезапно услышал сдавленный идиотский смешок. Поп огляделся и увидел Плешивую Жабу, сидевшего как ни в чем ни бывало на ветке дерева. Внутри у кутейника похолодело. А Пашка, глядя попу прямо в глаза, поднял сжатую в кулак руку над головой, потом с силой опустил кулак себе на башку. Голова его треснула, словно переспелый арбуз. Тело дурака стало медленно падать на землю, но, не долетев до земли, растаяло в воздухе.

Увиденное подпортило было благостно-возвышенное настроение рясоносца, но, погрузившись в хлопоты по доставке ценного груза, поп о том происшествии забыл.

На следующий день поднимали колокол. Когда дело было сделано, на колокольню влез звонарь. Вид тяжелого колокола на покосившейся колокольне вселял в сердца прихожан смутное чувство тревоги.

Гордый собой поп стоял под колокольней, торжествующе оглядывая собравшихся на площади людей. Звонарь раскачал язык колокола, и в воздухе поплыл радующий душу низкий гул. Колокол ударил раз, другой. И тут раздался страшный треск, грохот. Поднялось облако пыли. Колокольня рухнула!

Мертвого звонаря нашли под обломками. А тело попа оказалось погребено расколовшимся колоколом. Когда сдвинули набат, ко всеобщему удивлению обнаружилось, что тело попа цело-целёхонько. Только голову ему размозжило в лепешку.

Мертвых похоронили. Восстанавливать церковь никто не стал. Попа нового не прислали. Вместо этого приехали по поручению большого начальства рабочие. Забрали из церкви иконы да утварь, погрузили все на телегу, двери заколотили досками. Деревенские молча за этим наблюдали. А как телега тронулась, за спинами людей раздался глупый смех. Люди обернулись. В отдалении стоял Пашка-дурак и хихикал. Пара мужиков, выдрав из плетня по жердине, бросились к нему. Дурак повернулся и не спеша побрел прочь. Сколько мужики за ним не гнались, и на шаг приблизиться не смогли. Так и не догнали.

После того как церковь в деревне прикрыли, стал народ из деревни разъезжаться. Деревня без церкви не может. Но начальство все решило без нас. Оно ведь как устроено? Начальство нам дадено Богом, чтобы мы не скучали; а мы начальству нужны, чтобы доставлять ему пропитание и делать приятное. А ежели мы со своими обязанностями не справляемся, на кой ляд мы такие начальству нужны? В общем, через пару лет в деревне никого не осталось.
Давеча я пробовал найти на карте свою малую родину, но не смог. Нету ее больше, будто и не было никогда.