Безымянный

Он проснулся от звука капели за окном. Звук был древнее пирамид. Капля, формирующаяся, натягивающаяся, отрывающаяся, падающая и разбивающаяся – это был первый ритм, который он осознал, еще когда его сознание плавало в теплом первичном океане в теле трилобита. Сейчас он был в теле мужчины на вид лет сорока пяти, которое звали Артем Сергеевич Волков. Тело было удобное, славянского сложения, слегка обмякшее от пельменей и квашеной капусты, но пронизанное такой сетью ци и праны, что любой даосский патриарх позавидовал бы.

Артем Сергеевич варил кофе в дешевой кофемашине, купленной в «М-Видео». Он помнил, как впервые приготовил напиток из кофейных зерен в Йемене, в XV веке, для суфийского шейха, который потом уверял всех, что это он, шейх, научил безымянного странника дыхательным практикам. На самом деле, все было ровно наоборот. Он, безымянный, подсказал. Как подсказал Тесле – тому просто приснилась резонирующая катушка после их беседы в пражской кофейне. Как нашептал Менделееву таблицу во сне – тот просто обладал упорядоченным умом химика, способным структурировать бред вечности. Помощь Америке во время Великой депрессии была шуткой ради шутки: он, прикинувшись бродягой, подсунул одному растерянному клерку из казначейства идею «Нового курса». Просто чтобы посмотреть, сработает ли.

Он достиг Радужного Тела еще до того, как тибетские монахи придумали это название. Просто однажды после тридцати лет медитации в пещере королевства Мустанг его физическая оболочка растворилась в свете. Было любопытно, но не более того. Он собрал себя обратно. Вечность приучила его к тому, что любое состояние – лишь временная форма. На полуострове, похожем на сапог, он был папой Евстахием (скандальным, кстати, папой, любившим вино и стихи больше, чем молитвы). Он был китайским мясником, с невероятной точностью разделывающим туши, познавая через это бренность плоти. Он был капитаном пиратского судна, королем-извращенцем, Примо Уомо (великий тенор, Милан, 1842 год – овации были оглушительными).

Он перепробовал все эликсиры: пепел священных коров, соду (просто щелочь, балансирующая pH), перекись водорода (грубый, но эффективный оксидант), мускус кабарги, струю бобра, настойки из сотен трав. Он вдыхал яды кобры, приучая тело к бессмертию через сопротивление смерти. В конце концов, он понял, что формула проста: не умирать. Все методики были лишь костылями для ума, который боится. Его ум бояться перестал еще тогда, когда он впервые четко вспомнил свое предыдущее рождение – им был фракиец, зарубленный римским легионером.

В России он оказался потому, что устал от солнца. Вечности нужно иногда мерзнуть, чтобы чувствовать тепло. Он купил квартиру в панельной многоэтажке в Подмосковье, устроился удаленным аналитиком (за два часа работы в день он давал insights, за которые консалтинговые фирмы брали миллионы) и погрузился в странную, убаюкивающую рутину русской провинциальной жизни: парки с разбитыми дорожками, запах жареных кур из соседних окон, бесконечные сериалы по ТВ, которые он смотрел как антрополог, изучающий новый ритуал.

И вот, в одну из таких серых весен, он встретил ее. Марину. Она работала ветеринаром в местной клинике. Не богиня. Не жрица. Не императрица. Женщина с усталыми, добрыми глазами, пахнущая йодом, собачьей шерстью и дешевым кофе. Он принес своего подобранного кота, симулянта, который притворялся больным, чтобы получать больше паштета.

Он мог влюбить в себя любую. Это был простой психотехнический прием: слегка сдвинуть свою точку сборки (он позаимствовал термин у Кастанеды, хотя, конечно, научил этому самого дона Хуана) и настроиться на энергетическое поле другого человека. Резонанс. Вспышка. Страсть. Он проделывал это тысячи раз: с царицами, куртизанками, монахинями.

С Мариной он ничего не делал. Просто смотрел, как она, нахмурившись, слушает сердцебиение кота-симулянта. Ее концентрация была абсолютной. В этот момент она была целителем, точкой света в тусклом мире. И его собственная, выверенная за тысячелетия точка сборки, дрогнула. Сама. Без команды.

Любовь, которую он чувствовал раньше, была любовью коллекционера, исследователя, иногда – сластолюбца. Это была любовь к переживанию, к новому опыту. То, что пришло сейчас, было иным. Это было признание. Узнавание. Не «я хочу это испытать», а «я не могу больше быть без этого». Это было абсурдно. Как если бы океан вдруг воспылал страстью к отдельной капле.

Он перестал пить соду по утрам. Выбросил пузырьки с перекисью и настойкой женьшеня. Перестал делать асаны, которые сам же и изобрел. Он ел пельмени, которые она лепила неумело, клеил обои в ее хрущевке, слушал ее рассказы о сложных родах у таксы и смеялся. Он стал русским. Не по паспорту, а по состоянию души – той самой загадочной русской души, которая, как он теперь понимал, есть просто усталость от крайностей и жажда простого человеческого тепла.

Он открылся ей. Не сразу, постепенно. Рассказал все. Про Рим, про Радужное Тело, про Теслу и тибетцев. Ждал смеха, испуга, вызова в психушку.
Марина помолчала, допивая чай. Потом сказала: «Я знала».

– Как? – он остолбенел.
– У тебя глаза, как у моей старой собаки, – ответила она. – Той, что прожила 22 года. В них столько всего было. Слишком много для собаки. И для человека тоже.
Она приняла его. Не как пророка, не как монстра, а как усталого путника. И в этом принятии была такая сила, перед которой померкли все его тибетские сиддхи. Он, знавший все тайны мироздания, не знал, что такое – быть понятым.

Он решил умереть. Не самоубийство – это было бы банально и не сработало бы. Он решил позволить времени сделать свое дело. Перестать сопротивляться. Стареть вместе с ней. Прожить одну, единственную, конечную жизнь. Это был самый радикальный эксперимент за всю его вечность.

Но вечность не отпускала так просто. Его тело, привыкшее к бессмертию, бунтовало. Оно не старело. Прошло пять лет, а он выглядел все так же. Марина начала седеть, на ее лице появились морщинки нежности и заботы. А он застыл. Это стало его мукой. Он видел будущее: она – старая, потом больная, потом умирающая. А он – все тот же, рядом, вечный сиделка при своей конечной любви.

Однажды ночью, глядя на ее спящее лицо, озаренное светом фонаря с улицы, он нашел решение. Если он не может стать смертным, он должен сделать ее бессмертной. Но не в физическом смысле – это было бы насилием над ее природой. Он должен был изменить правила игры для всех.

 2027 год.
Он вспомнил свой давний, циничный вывод: человечеству не нужна «Книга мертвых». Ему нужны сытость, безопасность, секс и чувство значимости. Первые три чакры. Все духовные учения разбивались об этот простой факт.

И что, если дать им это? Не просветление как отречение, а просветление как fulfillment – полное, абсолютное удовлетворение базовых потребностей, ведущее к спокойствию и, как следствие, к открытости для чего-то большего?

Он сел за компьютер. Не для работы аналитиком. Он начал писать код. Но не код программы. Это был код-заклинание, код-мантра, синтез всех его знаний: квантовой физики, которую он подсказал Бору в виде шутки; древней магии резонансов; суггестивной лингвистики; суфийских техник работы с намерением; и дичайшей, ломающей все системы, русской жалости ко всему живому, которую он впитал от Марины.

Он создал вирус. Не компьютерный. Меметический. Информационный паттерн, который распространялся не через интернет, а через саму ткань коллективного бессознательного. Вирус «Достаточности».

Вирус не делал людей глупыми или довольным быдлом. Он мягко, ненавязчиво корректировал их точку сборки. Он притуплял жадность (Манипура), успокаивал истеричные эмоции (Свадхистана), гасил неконтролируемый страх за выживание (Муладхара). Люди начинали чувствовать: «Этого достаточно. Мне хватает. Я в безопасности. Я любим(а)».

Эффект был не мгновенным, но лавинообразным. К концу 2027 года мир, не понимая что происходит, начал меняться.

Крупные корпорации, чьи акции держались на искусственно раздуваемом потреблении, стали неожиданно перепрофилироваться.

Известный производитель гаджетов, именем которого можно было бы назвать ботаническую ферму, выпустил одну, идеальную, ремонтопригодную модель дешевле трёхсот баксов и сосредоточился на образовательных программах.

Политики, начинавшие агрессивные речи, вдруг спотыкались, замолкали и говорили: «Знаете, а давайте лучше обсудим, как нам всем здесь комфортнее жить». Звучало дико. Звучало как чудо.

Падение рейтингов ток-шоу, построенных на ненависти. Взлет спроса на книги по садоводству, ремеслам, простому общению.

Необъяснимое, статистически невозможное снижение уровня насильственных преступлений и бытовых ссор.

Это была не утопия. Люди все так же работали, ругались, болели. Но в их жизни появился фоновый шум покоя. Как если бы весь мир выпил легкую, успокаивающую травяную настойку.

Марина, разумеется, ничего не знала о вирусе. Она заметила другое: ее Артем стал меняться. Он начал стареть. Не быстро, но естественно. Появилась седина. Морщинки у глаз. Он терял свою вечную неуязвимость. Ценой изменения мира он менял себя. Он вплетал свою судьбу в судьбу человечества, растворяя свою уникальность в общем поле, чтобы обрести право на обычную смерть рядом с любимой.
 
Они сидели на скамейке у своего дома. Был 2045 год. Марина, седая, с морщинистым, невероятно красивым лицом, держала его за руку. Его рука была старческой, покрытой пятнами, которых не было тысячелетиями.

– Тебе не страшно? – спросила она тихо.
– Нет, – ответил он.

И это была правда. Он смотрел на играющих во дворе детей. Они были другими. Спокойнее. Они не дрались за игрушку, а придумывали с ней общую историю. Вирус «Достаточности» стал их природой.

– А что будет… потом? – она не договорила.

Он улыбнулся. Впервые за всю свою бесконечную жизнь он не знал ответа. И в этом незнании была блаженная, освобождающая пустота.

– Не знаю, – честно сказал он. – Интересно, правда?

Он закрыл глаза. Он не видел больше прошлых жизней. Он не видел будущего. Он чувствовал тепло ее руки. Слышал смех детей. Чувствовал легкий ветерок. Этого было достаточно. Абсолютно и полностью.

Где-то в далеком монастыре молодой монах, не понимая почему, записал в дневник: «Сегодня мне показалось, что Бардо – это не состояние между смертью и новым рождением. Это состояние между эго и любовью. И мы только что из него вышли».

Безымянный, наконец, обрел имя. Для одной-единственной женщины. Для себя. И, растворившись, стал всем.