1. Павел Суровой Госпожа Удача

 Пакет был плотный, чёрный, с логотипом строительного магазина. Такой обычно берут под мусор, чтобы не протёк. Наталья заметила его случайно — он застрял между контейнером и бетонным бортиком, будто кто-то бросил и промахнулся.

 Она уже собиралась пройти мимо. В мусоре редко бывает что-то полезное: объедки, стекло, чужая брезгливость. Но пакет был слишком аккуратный. Завязанный. И лежал не в контейнере, а рядом.

 Наталья присела, кряхтя — колени давно напоминали о возрасте и о том, что асфальт не любит слабых. Развязала узел.
Внутри — папка. Обычная, картонная, с завязками. Такие раньше хранили дела.

 Она замерла на секунду. Глупость, конечно. Рефлекс.
В папке были бумаги. Договоры. Копии. И — сложенный вчетверо лотерейный билет.
Она развернула его медленно, будто опасаясь спугнуть.
«Государственная тиражная лотерея».

 Дата розыгрыша — 15 ноября.

 Номер билета аккуратно обведён ручкой.
Наталья прищурилась, вытащила из кармана старый смартфон — с трещиной через весь экран — и открыла новостную ленту.
15 ноября. Бизнесмен Владимир Игоревич Кравцов найден мёртвым в собственном доме. По предварительной версии — самоубийство.

 Она перечитала. Потом ещё раз. Потом посмотрела на билет.
— Вот ты где… — тихо сказала она, сама себе.
Ветер тянул от реки, холодный, ноябрьский, с запахом сырости и гнили. За спиной возвышался жилой комплекс «Империал» — новый, дорогой, огороженный забором с охраной. Свет в окнах был тёплый, чужой. Такой свет не для таких, как она.
Она аккуратно сложила билет обратно.

 Кравцов. Имя было знакомым. Не лично — по делам. Таких, как он, в Ильинске было немного: бизнесмены, которые ещё верили, что можно договориться без крови. Обычно они либо уезжали, либо плохо заканчивали.

 Наталья выпрямилась, засунула папку в рюкзак и пошла. Не к ночлежке — туда она сегодня не хотела. Она шла в библиотеку. Там тепло. Там интернет. Там можно подумать.

 Компьютер гудел, как старый холодильник. Наталья листала статьи, отчёты, сухие строки новостей.
Кравцов, 47 лет. Владелец строительной компании. Конфликтов не имел. В последнее время — в подавленном состоянии.
— Конечно, — усмехнулась она. — У вас все в подавленном.
Она вспомнила дату розыгрыша. Пятнадцатое ноября. В тот же день Кравцов погиб.
Если он успел проверить билет — он должен был кому-то сказать. Жене. Коммерческому директору. Кому угодно. Или кто-то увидел билет случайно.
Наталья закрыла глаза, прокручивая версии.

 Самоубийство? Нет.

 Человек, который получил шанс начать всё сначала, не вешается в тот же день. Не столь быстро. Не без следов паники, борьбы, метаний.
Она открыла статью с фотографией «Империала». Тот самый дом.
Мусор вывозили централизованно. Камеры. Персонал. Охрана.

 Значит, пакет выбросили после смерти Кравцова. И не в контейнер, а рядом. В спешке. Или по ошибке.
— Значит, от билета пытались избавиться, — тихо сказала Наталья.
Это было уже не предположение. Это была логика.

 Когда-то она так же сидела — за другим компьютером, в другом здании. Кабинет, запах кофе, кипы дел на столе. Тогда у неё была должность, удостоверение и уверенность, что факты важнее фамилий.
Она тогда тоже нашла бумагу. Не билет — контракт. Маленькую ошибку в цифрах.

 С неё всё и началось.
— Не лезь, Наташа, — сказал ей тогда начальник. — Это не твоё дело.
Она полезла.

 Через полгода у неё не было ни кабинета, ни дела, ни мужа. Потом — ни квартиры. Потом — имени. Осталась только память и привычка додумывать до конца.
— Время работы компьютеров истекает, — сказала библиотекарша вежливо, но твёрдо.
Наталья кивнула:
— Спасибо.

 Она вышла на улицу. Сумерки. Фонари отражались в лужах. Холод снова напоминал о себе — не как боль, а как факт.
Но сегодня она шла увереннее.

 У неё был билет. Правда. И цель.
Впервые за долгое время Наталья чувствовала не голод и не усталость, а азарт. Тот самый, что когда-то заставлял её распутывать самые грязные дела Ильинска.

 Она остановилась, посмотрела на тёмное небо.
— Я доведу это до конца, Владимир Игоревич, — сказала она тихо. — И выясню, кто и зачем пытался стереть ваш шанс на жизнь.

 Город жил своей жизнью — бедной, злой, привычной к грязи.
Ильинск не любил правду. Но Наталья знала: иногда даже с самого дна можно подняться, если правда — на твоей стороне.
А если нет — значит, придётся идти до конца.

 Ильинск начинался не с вокзала и не с площади. Он начинался с запаха. Запаха дешёвого вина, мокрой одежды, угольной пыли и гниющего мусора. Город пах бедностью — той, что въедается в стены, в кожу, в речь.
Днём Ильинск делал вид, что живёт. Маршрутки с облупленной краской ползли по разбитым улицам, женщины тащили сетки с продуктами, мужчины курили у подъездов, глядя в никуда. Работы было мало, денег ещё меньше, а времени — слишком много. Оно тянулось, как сырой холод в панельных коробках.

 Вечером город сдавался.
Во дворах начиналась пьянка — без песен, без веселья, почти молча. Пили не чтобы забыться, а чтобы пережить ночь. Пили всё: водку, суррогат, аптечные настойки. Пили мужчины, женщины, старики. Молодёжь пила быстрее — им казалось, что так они сокращают путь.

 Дети росли рядом. Они знали, как выглядит пьяный отец, как пахнет мать после ночной смены, как закрываются глаза у человека, которому больше некуда идти. Они рано учились не задавать вопросов.

 Дома были похожи на бараки — длинные, серые, с разбитыми лампочками в подъездах. Лифты не работали годами. Стены были исписаны не матом? усталостью. В этих домах жили так же, как жили когда-то в английских рабочих кварталах в восемнадцатом веке  — скученно, бедно, без надежды выбраться. Только вместо угольных шахт — закрытые заводы и временные подработки.

 Ночлежки располагались в старых административных зданиях, складах, бывших ДК. Там не спрашивали имён. Там не верили обещаниям. Там делили матрасы и бутылку на пятерых. Там жизнь напоминала семнадцатый век — когда человек стоил ровно столько, сколько мог продержаться на ногах.
Никто не удивлялся смерти. Умер — значит, не повезло. Пропал — значит, ушёл сам. В Ильинске исчезновения были формой тишины.
Над всем этим возвышались новые дома — стекло, бетон, охрана, заборы. Они стояли, как чужие крепости. Их окна светились иначе. Там не знали, сколько стоит хлеб в конце месяца. Там играли в гольф, обсуждали проекты и называли город «сложным, но перспективным».

 Жители Ильинска знали другое. Они знали, что город — это не дома и не дороги. Город , это когда тебе некуда идти утром и незачем возвращаться вечером.
Наталья шла по этим улицам и была частью этого дна. Не наблюдателем — участником. Она знала ночлежки, знала людей по кличкам, знала, где можно согреться, а где лучше не засыпать. Здесь её не жалели, но и не трогали. Ильинск уважал только тех, кто держится.

 Иногда ей казалось, что город нарочно прижимает людей к земле. Чтобы никто не выпрямился. Чтобы никто не увидел, кто стоит сверху.
И потому Ильинск так боялся правды.
Потому что правда в таком городе — это всегда начало пожара.