На семи ветрах

       Первое дерево Дорин посадил, когда ему за сорок перевалило. Но посадил не на круглую дату глядя, не в честь какого-то события, не в память о близком человеке. Если бы Владимир Иванович мог слышать, люди бы спросили, зачем. Но в разговоры с глухим особо-то не вступали.
 
       Жена, узнав от него об этом чудноватом поступке, покрутила у виска пальцем. Странно в овраге ни с того ни с сего сажать деревья. Лучше бы он что-то в гараже мастерил, охотился или рыбачил, но не ковырялся в глине.
 
       Может, с наступлением столь солидного возраста, когда люди некий Рубикон переходят, у него и, в самом деле, что-то перещелкнуло… Неизвестно. Правда, истолковать его поступок просто было. Сам он, во всяком случае, не напрягался. Посадил и посадил, пусть растет, глаз радует. Не только вырубать, кто-то и сажать должен. Это Владимир Иванович потом уже стал задумываться. Может, его просто из четырех стен убежать потянуло, чтобы настоящим делом заняться? Диван, окно, телевизор с бегущей строкой – не очень-то весело. Поднадоело! Еще пришла как-то ему в голову мысль необычайно тревожная: когда он умрет, что же, на земле от него одна пустота останется?

       Если по-иному повернуть, то глухого человека одиночество сильней ест, потому что никакие звуки его не развлекают. Ну, а жена… все намерения Елены Семеновны с возрастом известными стали. Для выполнения ее затей Дорину скучная роль моторчика отводилась. Разве с ней поговоришь о том, что с годами на душе оседает? Здесь другие собеседники требуются, не насмешливые.

       Но все это причины. Хотя, был и повод – странный сон, который Дорин не смог объяснить: будто стоит он в безлюдном овраге, а с неба падает и втыкается в землю зелёная стрела. На следующий день, словно под гипнозом, он отправился на окраину городка, к тому самому знакомому с детства оврагу. И нашёл – не стрелу, конечно, а сломанную ветку ивы, лежащую на плоском камне. А на самом камне, если приглядеться, можно было увидеть отметину, похожую то ли на выскобленную кем-то стрелу, то ли просто на царапину от гвоздя. Владимир Иванович долго раздумывал, что бы это могло значить, но все-таки кое-что решил.
 
       На закате, когда длинная тень от ветки легла вдоль выбитой на камне канавки, в глинистый склон оврага он и воткнул этот зеленый ивовый прутик. Полил из бутылки, которую нашёл тут же. Показалось, что сердце немного приутихло, перестало колотиться так часто.

       Деревце укоренилось, прижилось. Он ждал этого чуда с детским нетерпением, тайком навещая его. Но что такое одинокая плакучая ива? Выглядит красиво, а грустно, словно и вправду слезами обливается. С кем она будет делить секреты? Через месяц он посадил рядом вторую – на случай, если первая погибнет. Хотя, как говорится, бог любит троицу. И Дорин посадил третью.

       Ну, а потом началось, точнее, продолжилось… Владимир Иванович перестал оглядываться на жену. Он никому ничего не объяснял. Как запрограммированный, сажал деревья. Это стало его способом существования, стойкой привычкой.

       Пологий овражный склон быстро превращался в уединенный зеленый уголок. В это трудно поверить, но Дорин, потерявший слух после тяжелой болезни в детстве, теперь слышал. Слышал шелест листьев. Слышал птиц, парящих над посадками и садящихся на ветки. Ему казалось, он слышал кожей, костями, чем-то ещё, что просыпалось и крепло в нем за возрастным перевалом. И замечал Владимир Иванович то, что другие не видели: как муравьи меняют маршрут перед дождём, как тень от облака ложится на землю пятнами разной плотности и даже как под ногами земля дрожит, когда ветер треплет кроны деревьев. Любая мелочь становилась иногда для него громче слов.
 
       В округе о Дорине быстро распространились слухи как о лесоводе-любителе. Соседи считали его чудаком, вечно копающим лунки, бегающим с утра до вечера с саженцами, черенками, лопатами и ведрами. Называют иногда кого-то люди, дающие незабываемую характеристику человеку, не по профессии, а по пристрастиям, по привычкам. Вот и к Владимиру Ивановичу прилепилось прозвище – лесник. Так иногда и жена к нему обращалась. С насмешкой.

       Дети показывали на него пальцем и, зная, что не получат оплеуху в ответ, кричали свое:

       – Дядя Вова-садовод сделал в дырках огород! Дядя Вова добрый дядя, весь овраг он нам засадит!

       Присев за кустами, они с любопытством наблюдали, как он закапывает в землю какие-то стебельки и отростки, а потом ломали вершинки или вовсе вырывали их.

       Обнаруживая следы бессмысленной жестокости, Дорин долго не мог прийти в себя. Потом что-то восстанавливал, что-то заменял и подсаживал.

       Саженцы, среди которых появились и плодовые, особенно в засушливую погоду приходилось поливать. Чтобы из воды улетучился хлор, Владимир Иванович давал ей отстояться в тазах и ведрах, которые в это время, как назло, требовались жене по хозяйству. Иногда они мешали пройти туда, куда жена давно не заглядывала. Ее это раздражало, его – приводило в ярость.
 
       Как и всякая нормальная женщина Елена Семеновна любила цветы. Не бог весть что, а горшки с душистой геранью, клубневой бегонией и фиалками на подоконниках стояли. Но одно дело дом, пахнущий цветами и пирогами, другое – овраг, где собак выгуливают. Одно дело уют в квартире, другое – мало кому видные деревья на семи ветрах.
 
       Выйдя на пенсию и посчитав, что странное занятие мужа все-таки лучше дурных привычек некоторых соседей, пальцем у виска жена крутить перестала. Но наблюдая, как в доме, словно по волшебству, появляются саженцы и книги по садоводству и уходу за деревьями, она допытывалась с пристрастием:

       – Откуда ты деньги берешь? Пенсия что ли у тебя большая? На карте-то, наверное, ноль уже? Вот пойду я в магазин – проверю, сколько у тебя совести осталось!

       С ним было бесполезно скандалить. Он просто переставал смотреть в ее сторону и всё. Отношения двух пожилых людей, не очень-то добрые, грозили перерасти в неприязнь. Но в один из солнечных весенних дней случилось событие, одинаково значительное для обоих: единственная дочь подарила им долгожданную внучку. После этого напряжение между ними спало, но, увы, не исчезло.

       Елена Семеновна надумала отправить молодым родителям посылку. А Дорин поехал в заброшенный питомник на краю области. Старый хозяин в холщовом фартуке, угловатый и угрюмый, продал ему за бесценок последний саженец груши. Владимир Иванович прочел по губам почти дословно:
 
       – Бессемянка. Старинный русский сорт, очень живучий. Вырастет – поймешь.

       Собираясь уходить, Дорин кивнул, но взгляд его упал на старую, желтую, покрытую трещинами карту области, висевшую в сарае. Среди множества меток, обозначавших, возможно, расположение посадок, одна на ней бросалась в глаза – большая, словно только что нарисованная стрелка как будто указывала на городок, где он жил.

       Место для посадки выбрал не сразу. Сначала медленно обошел свои владения – бывший пустырь, тронутый уже первой молодой зеленью кленов и осин. Решил посадить грушу на небольшом холме, у края будущей полянки, чтобы солнца хватало, и чтобы отовсюду было видно. Это был тот самый холм, на который, как он теперь полагал, указывала загадочная стрела и тень от посаженного когда-то прутика ивы.

       Владимир Иванович прекрасно понимал, что как посадит грушу, так ей и придется жить, не имея возможности что-либо изменить. Яму копал глубокую, на четыре штыка. Дно устелил купленным грунтом вперемежку с прелой листвой и желудями, взятыми под семейкой возмужавших дубков. «Поделитесь своей силой с молодыми деревцами!» – так он иногда обращался к ним требовательным взглядом, как рассудительный отец к избалованным сыновьям.
 
       Опуская саженец в яму, Дорин бережно расправил каждую свободную от земли ниточку корешка. Делал это с той тщательностью, с какой когда-то собирал первую кроватку для дочери. Утрамбовывая, засыпал лунку остатками почвы и медленно вылил на выровненную поверхность два ведра воды. Подвязав молодое дерево к прочному колышку, Владимир Иванович постоял еще рядом какое-то время с ласковыми словами напутствия в голове. Все это очень напоминало обязательный ритуал.

       С годами аллея Дорина заметно похорошела, разрослась. Деревья – окрепших, стройных, их было не менее ста – удивляли разнообразием пород. В овражной ложбинке они располагались в определенном порядке, в основном, рядами, по видам. От того, что влаги и солнца хватало всем, стройные сосны радовали глаз шумящими на ветру густыми кронами, клены шевелили огромными ладонями листьев, каждую осень превращая поляну в огненный ковер, дубки хвастались упрямой силой корявых ветвей.

       И посреди этого пышного великолепия царила она – груша, необычайно стройная, подобная пилястре, впечатанной в стену зеленой листвы и лучистого света. Её ствол поднимался вверх чистым, светлым отливом, чуть серебрящимся на солнце, и лишь под самой кроной делился на несколько уверенных, плавно изгибающихся ветвей. Верхушка дерева была не раскидистой и кудлатой, а пирамидальной и словно ажурной. Весной оно окутывалось облаком белоснежных цветов, которые, будто магнитом, притягивали к себе пчел. В конце лета точно выставляло напоказ бесконечное множество зеленых плодов с буро-красным загаром. А осенью преображалось в золотой факел. Листья становились лимонно-жёлтыми, с румяной кромкой, и даже в пасмурный день казалось, что на холме горит неугасающее пламя.
 
       Груша была воплощением грации и стойкости. Ветер гонял тучи, гнул сосны и раскачивал густые вершины еще неокрепших дубов, а она лишь слегка покачивала своими гибкими ветвями, будто беззаботно танцевала. Зимой, в инее, она превращалась в хрустальное видение, заколдованное дерево из сказки.
 
       Владимир Иванович, уже весь седой, часто приходил на поляну, под ветвями раскидистого клена садился на скамью, что смастерил много лет назад, и смотрел. Смотрел на свое детище, которому он так и не придумал название. Впрочем, так ли важно, была это аллея, сквер или просто место, где можно отдохнуть, помечтать, а то и поработать. Кому как нравится. Главное, дышалось здесь, в дали от городских дорог, полной грудью спокойно и легко.

       Он любил сидеть в тени плотной листвы подолгу. Никуда не спешил и каждый раз мысленно подбадривал то одно, то другое деревце, которое, как ему казалось, задумалось, приотстало в росте. Была в нем уверенность с примесью упрямства старого человека, что его саженцы имеют коготки, что они победят, вытянутся, окрепнут и обязательно останутся, чтобы жить.

       Однажды Дорин в своем уединенном уголке наслаждался ясным теплым днем, щебетаньем птиц и чувством овладевшего им необыкновенного умиротворения. Вдруг за спиной он уловил какое-то движение, обернулся и не поверил своим глазам. Потрясенный, Владимир Иванович поднялся. Перед ним стояли дочь, ее муж и девочка, а за ними улыбалась жена. От невероятности происходящего он словно окаменел, но уже через каких-нибудь несколько мгновений обнимал родственников и чувствовал, как ликующе бьется его сердце.

       Давным-давно дочь уехала почти на край света, так далеко, как разве что можно уехать за любимым человеком. Навестить родителей получилось только тогда, когда внучка их заметно подросла. И теперь они не могли налюбоваться Дашенькой.
 
       Конечно же состоялась экскурсия. Останавливались почти у каждого дерева. И не беда, что экскурсовод рассказывал о деревьях, о том, что ему было дорого, в основном, глазами и плавными жестами рук. Все понимали его и тоже вполне обходились без слов. Но когда он подвел дорогих ему людей к цветущей груше, о молчаливом торжественном церемониале все забыли.

       – Ох! – воскликнула первой Даша. И на мгновение замолчала, будто забыла, что хотела сказать дальше. – Ничего себе! Красота какая-а-а!

       Увидев восхищенный взгляд внучки, Дорин поспешил сам и с помощью жены объяснить, что деревце это – груша, и что посажена она той весной, когда Даша появилась на свет.

       – Значит, ей тоже двенадцать лет, как и мне. – подхватила девочка.

       – Нет, – возразила Елена Семеновна, – когда дедушка купил грушу, ей уже было два или три года. Так? – посмотрела она на Владимира Ивановича, он кивнул. – Значит, она постарше. Но с нами она двенадцать лет. Как и ты в нашем сердце. – улыбнулась бабушка внучке.

       – Посмотрите, – снова по-детски всплеснула руками Даша, – у груши белые цветочки, как у меня на платье. – Она задумалась на мгновенье. – Только ее наряд очень напоминает свадебное платье невесты, а мое платьишко – нет.
 
       – Не переживай, – успокоил ее отец, – не успеешь оглянуться, и тебя замуж выдавать будем!
 
       – И платье тебе сошьем такое же белое и красивое! – присоединилась к разговору дочь Владимира Ивановича, а Дорин крепко прижал внучку к себе.

       Приобняла ее и Елена Семеновна, чья ласковая улыбка в тот день только добавляла общего приподнятого настроения всей семье. Она вдруг почувствовала, как все связано в этой жизни и впервые не подумала, что занятие мужа бестолковое. Просто не подумала об этом вовсе.

       Обитатели городской окраины тоже перестали относиться к затее Владимира Ивановича с насмешками, как к случаю чужеродному, похожему на блажь, а то и дурость. Теперь они обычно благодушно улыбались:

       – Нежданно-негаданно и у нас свой зеленый уголок появился.

       Наиболее активные из них, вокруг аллеи, посаженной Дориным, и в ней самой, дважды провели субботник – проложили тропинки, засыпав их мелким щебнем, оборудовали ступеньки на косогоре, убрали мусор. Детям он принес домашних пирогов, испеченных Еленой Семеновной. Она молча положила сверток в его сумку, лишь вздохнула – но без прежней желчи.

       Это не могло не радовать. Огорчало, а правильнее сказать, тревожило одно: поползли слухи, что кто-то там, наверху, об овраге вспомнил и задумался, как бы лучше его использовать. Молва возникла не на пустом месте. Одни видели на косогоре геодезиста с тяжелым прибором на треноге, другие – небольшую группу людей при галстуках и с картами. Все говорило о грядущих переменах. То ли лог просто засыплют, то ли потом застроят, то ли по его дну проложат коллектор, то ли секретный кабель.

       Для Дорина это было не просто плохой новостью. Она воспринималось как нарушение чего-то важного, того самого осмысленного порядка, который он установил здесь однажды. На годы.

       Прихватив с собой соседа, Владимир Иванович пошёл в администрацию. Мужчинам вежливо объяснили, что проект утверждён и что линия электропередачи пройдет как раз через посадки, но «озеленение будет компенсировано в другом районе». Дорин пытался что-то сказать, издавал хриплые, нечленораздельные звуки, тыкал пальцем в самодельную карту аллеи. На него смотрели с жалостливым нетерпением, серьезно не воспринимая.

       Начальник строительства, Лабутин Терентий Ефимович, оказался не злодеем, но уставшим, циничным профессионалом.
 
       – Мужики, я вас понимаю, – сказал он Дорину и все тому же соседу, глядя мимо них. – Но моя работа – сделать все по проекту. Ваши деревья – это кусты. В проекте они не значатся. Фактически их нет. Вам еще повезло, что склон у оврага пологим оказался, иначе бы его вместе с вашей рассадой засыпали ко всем чертям, и все. Но… переживать не надо. – Лабутин располагающе улыбнулся. – Лично прослежу, чтобы елки-палки не сильно пострадали. Мы не хирурги, лишнего не отрежем.
 
       Однако его увещевания не очень-то утешали. Дорин их вообще не слышал и не желал слышать. Ему, глухому, но с тревогой следившему, как бульдозер с каждым днем подбирается к аллее все ближе, никакие успокаивающие слова были неважны.

       Тракторист по имени Слава оказался вполне приветливым парнем, но подозрительно немногословным.

       – Обязанности у меня какие… – словно оправдывался он, – не бежать впереди паровоза. Мне, где скажут, землю сровнять, там я и сравняю. Где скажут ямку вырыть, там я и вырываю.

       Вместе с тем, не смотря на кроткий характер тракториста, работа кипела. Срезая склоны и выравнивая дно оврага, бульдозер ни на минуту не останавливался.

       Дорин не спал ночами. Елена Семеновна впервые за долгие годы увидела, что в его глаза, всегда такие отстраненные, даже остывшие, забуравился нескрываемый страх. Не животный страх загнанного зверя… страх наполовину с усталостью и беспомощностью старого человека. Она пыталась удержать мужа дома, но он упрямо вырывался.

       Стояли жаркие дни. И однажды, не дождавшись мужа к обеду, Елена Семеновна серьезно забеспокоилась. Прихватив с собой нашатырный спирт и бутылку воды, она бросилась к оврагу. Солнечного удара с ним не случилось, зато лицо по поводу ее появления выдало некоторое удивление и простодушную радость.

       Лабутин данное слово старался держать. Он пригнал в овраг бригаду специалистов из «зеленхоза», оплатив им наиболее деликатную работу:

       – Хотя бы дубки и клены, что помельче, надо выкопать. Выкопать, чтобы перетащить на новое место.

       Но центр аллеи, где стояла груша, был в зоне прокладки ЛЭП. Там деревья не пересаживали – спиливали.

       В детстве Терентию Ефимовичу довелось посадить с дедом пару яблонь и несколько кустов смородины в деревне. Этот нехитрый опыт запомнился на всю жизнь. И теперь он испытывал трудноподавляемое раздражение из-за ситуации с вырубкой деревьев на стройплощадке.

       Срезать остальные деревья бульдозером Лабутин также не планировал. Одну их часть, пожалуй, бОльшую, можно было без ущерба для строительства оставить абсолютно нетронутой, вторую, как он полагал, следовало пересадить. Третьей, в самом центре аллеи, приходилось жертвовать. Но стройплощадка все же не целина, валки деревьев без разбора хотелось избежать. Плодовые было жалко, их тоже хотелось сберечь. Остальные же Лабутин решил не ломать и не давить гусеницами – сначала спилить.

       Придя однажды в овраг не утром, как всегда, а после обеда, Дорин увидел в середине аллеи большую «пролысину». Подойдя к посадкам вплотную, Владимир Иванович наткнулся на частокол торчащих из земли пеньков. Возле одного из них лежала спиленная груша и хлопотали двое молодых рабочих. Накинув на торчащий из земли остаток дерева удавку, противоположный конец которой был прицеплен к трактору, они одновременно скомандовали:

       – Тяни!

       Дорин не бросился на них ни с криками, ни с кулаками. Он посмотрел на поваленное дерево. Медленно подошел, опустился на колени, положил ладонь на ствол… В глазах его, не замутненных слезами, угадывался лишь вопрос: зачем? Зачем, если можно было сберечь, оставить?

       Трактор смолк. Потрясенные пильщики стояли, опустив головы.

       Подбежал Лабутин.
 
       – Да что вы, черти, делаете?! – закричал он на рабочих. – Я же сказал – выкопать!

       Один из парней, заикаясь, ответил:
 
       – Ефимыч, мы те- тебя не поняли, ко-корни там большие, а времени нет. Ты же сам говорил о сы- о сы-роках! Нам на работу всего че-четыре часа отпустил…

       Лабутин не раскаивался. Он злился – на парней за бездумную исполнительность, на Дорина за это безмолвное изумление, на себя за то, что не уточнил задание. Но дело было сделано. Грушу уже не вернуть.

       Владимир Иванович не слышал и не вникал в этот разговор. Он видел только, как Лабутин что-то кричит, машет руками, а потом подходит к нему, пытается поднять.

       Старик оттолкнул его. Боль стальным обручем стиснула грудь. Дышалось тяжело. Со лба струился пот. В ушах стояла та самая, знакомая с детства, густая, ватная тишина, но теперь она давила на виски. Тело медленно, головой вниз повалилось на землю. Глаза закрылись.

       Елена Семёновна примчалась, вызванная кем-то из соседей. Увидев мужа, лежащего возле поваленного дерева, она не бросилась к нему с рыданиями. Подошла, села рядом, взяла его шершавую руку в свои, и все повторяла одно и то же: «Разве это того стоило? Разве стоило?», пока не приехала «скорая».

       От стационара он отказался. Только махнул рукой.

       Вечером Владимир Иванович лежал в постели. Жена сидела перед ним в кресле.

       – Завтра, – вдруг сказала она, не жестами, а голосом, зная, что он прочтет по губам, – пойдём туда вместе. Посмотрим, что осталось.

       Дорин посмотрел на нее внимательно. В его взгляде был вопрос.

       – Ну, знаешь… просто пойдем. – коротко ответила она.

       Ночью Владимир Иванович впервые за много лет отчетливо, как наяву, увидел перед собой ярко-голубое небо, невообразимо глубокое, каким оно бывает только в детстве, и зеленый островок под ним в глинистых берегах знакомого оврага. Он словно летел над ним, пытаясь разглядеть, что происходило и тревожило его там, внизу. Но лишь ветер невидимой рукой задумчиво поглаживал густые кроны деревьев. Среди них, живая и невредимая, изо всех сил тянулась к солнцу груша, украшенная бесчисленными плодами – большими зелеными сапфирами причудливой формы.
 
       На следующее утро, когда они вышли к оврагу, перед глазами открылась странная картина. Лабутин в робе, с ломом в руках и двое вчерашних рабочих копались у корней вырытых накануне дубков. Рядом стояла грузовая «Газель».

       – Не надо сверлить меня глазами, – хрипло сказал Терентий Ефимович, вытирая пот. – ЛЭП, конечно, будет. Но… – он сделал паузу, смотря куда-то в сторону поваленной груши, – но впредь хотелось бы обойтись без обмороков. Молодые пересадим. На край оврага. Там земля, конечно, не пух, но шанс, что приживутся, есть. А центр… центр – по проекту.

       Владимир Иванович постоял еще некоторое время, наблюдая за работой и как будто не совсем понимая, что происходит. Потом медленно подошёл к поваленной груше. Он отломил тонкую ветку с несколькими уцелевшими листьями, повернулся к жене и жестом показал: «Домой».

       Лесник прожил еще три месяца. Умер тихо, во сне. Нельзя сказать наверняка, что от старости, но и сердце перед смертью его как будто не мучило. Можно ли другую причину считать верной – одному богу известно.

       Весной Елена Семёновна и несколько соседей посадили неподалеку от аллеи Дорина дерево на холмике. Не грушу, а рябину. Говорят, она хорошо приживается на потревоженных землях. Хотя, специально не искали, ее подарили кому-то в садовом кооперативе.

       Когда копали лунку, одна из лопат наткнулась на что-то твердое. Это был тот самый плоский камень со стертой, но все еще угадывающейся стрелой. На новое место его передвинул бульдозер. После недолгих размышлений камень решили оставить под корнями дерева. Не вытаскивать же его из ямы!
 
       А неподалеку, в конце оврага, выстроились почти в ряд пять дубков, две скороспелых яблони и один кривой клен. За ними никто не ухаживает, но они живы.