Приобщение к искусству

Первое, что я помню из своего раннего детства, — это скрип старой кроватки. Она была наследственной, перешедшей ко мне от трёх старших сестёр, и каждый раз, когда я ворочался, деревянные планки жалобно стонали, будто жалуясь на свою судьбу, а мне нисколько не страшно, даже немного забавно. Скрип успокаивал, как колыбельная, и я чувствовал себя в безопасности, даже когда вокруг царил хаос. Лежу я, значит, на животе, на спине банки стоят (мама лечила меня от простуды), а перед глазами — телевизор и мой больной взгляд устремлён прямо в него. Чёрно-белый, с маленьким экраном, он был для меня окном в другой мир. И вот в этом мире появляется он — мужчина во фраке, с лицом, которое я бы назвал «мефистофельским». Он играл на скрипке. Звуки, которые он извлекал, казались мне тогда чем-то средним между воплями кошки и скрипом двери в заброшенном доме. Я не знал, что это за произведение, да и не мог знать — мне было всего три или четыре года. Но одно я понял точно: этот человек пугал меня до глубины души. Его игра была настолько пронзительной, что я, кажется, впервые в жизни почувствовал, что такое настоящий страх. Возможно, именно тогда мой Эдипов комплекс испарился без следа, не успев развиться. Я закрыл глаза, и когда открыл их снова, мужчина исчез, а я остался с ощущением, что это было нечто большее, чем просто телевизионная передача. Может, это было предзнаменование? Или просто плод моего детского воображения? Теперь я склоняюсь к тому, что это был мой первый опыт столкновения с искусством — пусть и в такой странной форме.
Второе воспоминание детства, или первое, если считать скрипача плодом моего больного воображения, снова связано с искусством. Тут я ясно помню, что мне четыре или пять. Мои родители, люди далёкие от мира прекрасного, вдруг решили, что моё будущее скрыто за занавесом искусств, и они решили приоткрыть эту завесу и просветить меня в этой сложной науке. Они подсунули мне два журнала. Первый был посвящён скульптурам Микеланджело. На страницах — голые бабы и мужики, застывшие в мраморе. Я, конечно, не знал, кто такой Микеланджело, и не понимал, почему эти люди без одежды. Это теперь я знаю фамилии таких известных мастеров, как Микеланджело, Леонардо да Винчи, Ньютон и, конечно же, Павлова, а тогда я толком своего имени не знал и до шести лет редко на него отзывался. Моё детское сознание восприняло это как что-то странное и ненужное. В итоге я разорвал журнал и использовал его как подстилку для горшка, чтобы тот не промокал. Правда, несколько страниц с изображением женщин я сохранил — видимо, тогда я впервые почувствовал, что женщины прекрасны. Так я определился со своей сексуальной ориентацией, хотя и не осознавал этого.
Казалось, что я навсегда потерял связь с искусством, но тут моё внимание привлёк второй журнал. Журнал был иностранным. Я не умел читать даже на родном языке, но картинки говорили сами за себя. На страницах — погреба, заполненные бочками, бутылки, покрытые пылью веков, бокалы с тёмно-рубиновой жидкостью. Где-то далеко, ещё в чистом, ничем не отравленном сознании, что-то внутри меня дрогнуло. Я почувствовал, как эта жидкость проникает в моё тело, смешивается с кровью, и я пьянею. Сейчас можно догадаться, что в журнале рассказывалось о виноделии, но тогда я ещё не знал таких вин, как: Мерло, Каберне, Портвейн, Мадера, ну и, конечно же, плодово-ягодные и Ёрш, а праздник Божоле вообще чем-то мистическим. Это было первое ощущение красоты, которое я испытал, и мне стало, по-детски, жаль варварски уничтоженного Микеланджело. Журнал стал моим сокровищем, пока родители не заметили мой живой интерес. Мои родители знали, что такие боги, как: Услад, Вакх, Бахус и, конечно же, Дионисий, близко связаны с богами искусства. Они забрали его, но взамен подарили детскую дудку. Талант игры на мундштучных инструментах у меня прямо-таки раскрылся в одно мгновение и по-детски быстро развился, а главное, что мне самому очень нравилось. С ней я не расставался ни на минуту. Чтобы хоть немного отдохнуть от моего шумного таланта, мои родители сослали меня в деревню, чтобы там я мог дальше развиваться, нарушая патриархальную тишину сельской местности.
Лето в деревне у деда стало для меня временем музыкальных открытий. Я бегал по улицам, дуя в дудку, и односельчане с улыбкой наблюдали за моими «концертами». Однажды я так увлёкся, что не заметил ямку на дороге, в которую по воле судьбы я и наступил. Эта самая ямка, на месте которой надо воздвигнуть памятник, решила мою дальнейшую судьбу. Падение было стремительным. Я очнулся без двух передних зубов и с твёрдым убеждением, что музыкальные инструменты — это опасно. Дудка была заброшена, но родители не сдавались. Они решили, что я — будущий великий музыкант, и отдали меня в музыкальную школу, в класс фортепиано.
Учительница, строгая женщина с вечным недовольным выражением лица, пыталась научить меня играть на фортепиано. Она долго мучила меня, заставляя повторять гаммы, и однажды даже сказала, что у меня есть слух и способности к обучению. Я предпочёл искусственной музыке музыку птиц, ветра и свободы. На второе занятие я не пришёл, и моя музыкальная карьера закончилась, едва начавшись.
На этом все усилия моих родителей приобщить меня к искусству иссякли. Рисовать я не умел, кроме домов с дымящими трубами и людей-уродцев. Голос я сорвал ещё грудным и после этого петь уже не мог. В литературе я также ничего не смыслил, книги для меня были такими же опасными, как для рыб свежий воздух. Меня оставили в покое и на произвол судьбы отправлен гулять на улицу, чтобы не путался под ногами. Но я так привык к искусству, что не представлял её без меня, и я решил не отступать.
Первым моим самостоятельным шагом к искусству я сделал в двенадцать лет, начав писать стихи. Но незнание мировой поэзии, кроме, разве что, Пушкина, Маршака и Сеньки Разина, мне пришлось бросить на время поэзию и заняться сказками. В написании сказок я достиг кое-каких высот, но и с ними пришлось повременить, я взрослел, и они для меня стали скучными. Я переступил в подростковый возраст, и на первый план всплыли картинки из детства — обнажённые женщины.
Очередной шаг к искусству мною был сделан опять-таки в музыке. На скопленные деньги я приобрел гитару. С моим везением, гитара оказалась бракованной, она никогда не настраивалась. Однако я не сдавался и выучил около десяти аккордов, но сыграть их вместе, на это у меня способностей не хватило. Казалось, искусство для меня потеряно навсегда. Тут я вспомнил о богах виноделия и их близкой связи с богами искусства. Гитара была продана, а на вырученные деньги я купил бутылки портвейна. С портвейном я отправился в народный театр, где меня приняли с распростёртыми объятиями. Меня обещали устроить в институт культуры или театральный, без экзаменов. Но когда вино закончилось, интерес ко мне пропал.
Ещё долго я пытался найти своё место в искусстве, кидался из крайности в крайность. Снова учился играть на музыкальных инструментах, учился рисовать, случайно запел, играл в разных самодеятельных театрах — и всё безрезультатно.
Последней попыткой стало увлечение литературой. Я заставил себя полюбить книги и так их полюбил, что оторваться от них не мог. Я вплотную познакомился с такими великими писателями, как Гоголь, Достоевский, Ницше, Шекспир и Паганини. Для меня открылись новые миры, я испытал такие переживания и чувства, какие испытывал раньше только во сне, после выпитого вина и с женщинами. Я сутками упивался пьесами Грибоедова, комедиями Данте и приключениями Канта. Я читал запоем, но со временем понял, что чего-то не хватает. Однажды я взял чистый лист бумаги и написал свою фамилию. Это был момент озарения. Я понял, что в мире искусства не хватало именно меня. Так я нашёл своё место в искусстве.