Как один друг за другим

Помер Пётр Иванович. Скоропостижно. Не то чтоб очень старый, но помер. С кем не бывает! И был он лучшим другом Семёна Викторовича.
Семён Викторович, услышав сию весть, сел на табурет. Сидел. Сидел. Сидел. Переживал. Переживал. Переживал. Глаза его стали круглы, как пуговицы. Сердце, этакий неутомимый мотор, застучало: «Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!» — деловито, по расписанию. Потом вдруг: «Тук… тук…..» — замедляя ход, словно завод кончается. «Тук». И — стоп. Совсем. Замерло. Затихло. Умолкло. Воцарилась в груди Семёна Викторовича тишина гробовая, этакая пустота ватная. И — всё! Семён Викторович завалился на бок, как мешок с опилками. Всё кончено.
А был у Семёна Викторовича лучший друг — Кузьма Юрьевич. Человек впечатлительный. Услыхал Кузьма Юрьевич, как Семён Викторович переживал смерть Петра Ивановича. И сам встал, начал ходить и переживать. Ходил по комнате туда-сюда, туда-сюда. Сильно переживать. Переживал. Переживал. Переживал. Не ел, не пил, только ходил да переживал. Голова у него, подумаешь, сосуд, стала тяжелеть. Внутри черепной коробки, будто резиновый шар невидимый, начал раздуваться. Надувался, надувался, туго-претуго. Переживания распирали. Переживал Кузьма Юрьевич. И — Хлоп! Шар лопнул. Тишина. И — всё! Кузьма Юрьевич сложился пополам, носом в кашу, которою по случаю переживаний даже не попробовал. Всё.
Но и у Кузьмы Юрьевича имелся лучший друг — Василий Игоревич. Человек ранимый, сердечный. Прослышал Василий Игоревич, как Кузьма Юрьевич переживал смерть Семёна Викторовича, который, в свою очередь, переживал смерть Петра Ивановича. И понеслось! Стал Василий Игоревич переживать. Переживать страшно! Сидя! Переживал. Переживал. Переживал. Переживал. Сидел он, бедолага, на диване, коленки трясутся, глаза, как у совы. Переживания клокотали внутри, как кипящий самовар без выхода пара, пошевелиться страшно. Вдруг — что-то внутри! Что-то важное, этакая жилистая штуковина, оторвалась! Оторвалась и — буль! — пустилась вскачь по самой главной артерии. Понеслась, как угорелая, сгусток отчаяния! Пробежала, долбанула куда надо — и конец. Всё! Василий Игоревич вытянулся, как струна, глядя в потолок невидящими очами, посинел, побагровел и скоропостижно умер. Врач со скорой помощи констатировал: «Умер от сгустка отчаяния — concreto desperationis».
А я вот сижу. Сижу среди приятелей и знакомых. Сидят они, чаи гоняют, сушки хрумкают, о философии толкуют. А я сижу и думаю. Думаю, про себя, тихо так, чтобы никто не слышал. Думаю: «Ах, как хорошо! Как замечательно хорошо, что у меня… что у меня нету лучшего друга! Совсем нету! Вообще!» Подумал и обрадовался даже.
А то, представьте, вдруг бы он у меня был? Этот самый лучший друг. И вдруг бы с ним что? Скоропостижное что-нибудь? Упал. Или встал — и упал. Или просто умолк. И что тогда? Пришлось бы переживать. Переживать! Переживать! Переживать! Сердце — тук-тук, тук… тук… стоп. Или голова — хлоп! Пустота. Или внутри — concreto desperationis по артерии! И — всё! Кончено! Как Пётр Иванович, Семён Викторович, Кузьма Юрьевич и Василий Игоревич. Всё! В землю! Удручающе.
Или… или наоборот? Я! Нет! Нет, наоборот рановато, лучше уж без него. Без лучшего друга. Спокойнее. Надёжнее. Переживаний меньше. А то ведь переживать — страшно вредно! Доказано психологической наукой и цепной реакцией лучших друзей. Всё!