Сонное происшествие с вытекающими последствиями

Снится мне, будто иду. Нога ступает на землю, а земля отдаёт глухим стуком, будто я стучу по бутафории. Иду и соображаю: отчего это небо имеет цвет свежего гороха? А деревья стоят кривые, не просто кривые, а нарочито кривые, словно их рисовал архитектор, страдающий болезнью Паркинсона. И вдалеке что-то горит. Горит себе и горит, красиво горит, и никто не тушит, будто так и положено — для антуража.
Вдруг — раз! — шаги. Идёт мне навстречу троица, печатая шаг, словно отбарабанивая давно заученную роль. Присмотревшись, я понимаю, — это мои бывшие друзья детства, с которыми я не сообразовывал своих действий сто лет, а может, и все двести. А если изъясняться без прикрас, то и не хотел сообразовывать.
Однако же они идут, улыбаются. Улыбки у них широкие, правильные, но глаза при этом пустые, как тарелки после ужина. Машут руками синхронно, будто заведённые одной пружиной, и кричат хором, точно по нотам:
— Привет! — будто мы расстались вчера, по причине того, что я отлучился за кефиром. — Как дела? Давно не виделись!
Я же стою. Ноги мои вросли в мостовую, как телеграфный столб, невесть кем забытый. И внутри меня происходит неловкое движение. Не то чтобы испуг, нет. Скорее паника лёгкая, как пёрышко, и вопрос, вертящийся на языке: «Ну вот, опять эти. Как они меня нашли? И зачем, спрашивается, они мне сейчас сдались?»
И тут один из них, Колька, что в детстве был заводным человеком, выдвигается на полшага вперёд и изрекает:
— Давайте обнимемся!
И протягивает руки, будто собирается захватить не меня, а воздух вокруг меня.
Внутри у меня что-то щёлкает. Не знаю, то ли это инстинкт самосохранения, то ли просто усталость от их вечного «давай вспомним, как мы в детстве воровали яблоки». Щёлк! И понеслось. Не мысль, не расчёт, а некое физиологическое действие, рождённое вопреки всем правилам приличия и логики сна. Я набираю в рот воздуха, а с ним и немного слюны, и совершаю плевок. Но не абы какой, а плевок высшего пилотажа, плевок, достойный памятника. Слюна моя вылетает, сверкает на фоне горохового неба, как комета, описывает идеальную дугу, параболу, и — бац! — приземляется точно в эпицентр их дружеского построения.
Возникает пауза. Пауза громкая, звенящая — шоковая.
Улыбки на их лицах начинают сползать, как плохо приклеенные афиши. Колька, заводной человек, открывает рот, желая что-то произнести, но из него вылетает лишь прозрачный пузырь, точь-в-точь как у рыбы в аквариуме, размышляющей о вечном. Пузырь поднимается вверх и тихо лопается.
Санька, который мог часами извлекать из носа интересные вещи, открывает свой рот тоже, но не производит ни звука, будто слова его застряли где-то глубоко внутри, образовав пробку.
А Петька, тихий и скромный Петя, и вовсе начинает медленно растворяться. Сначала стали прозрачными его ботинки, потом брюки, потом пиджак, и вот от него остался лишь смутный силуэт, а затем и он исчез, будто его стёрли ластиком. Как будто его и не было.
Остальные двое смотрят на меня с таким видом, будто я только что прочёл им лекцию о квантовой механике на языке древних шумеров. Их лица выражают крайнюю степень непонимания сути происходящего.
А потом — раз! — их тоже нет. Растворились. Испарились. Оставили после себя лишь лёгкий, едва уловимый запах детства: смесь пыли с чердака, варенья и старого альбома.
Тишина. И вдруг — хлоп! — материализуется Петя. Не полностью, а лишь наполовину, как раз чтобы сказать, качнувшись на ветру, как тень:
— Ну, ты даёшь!
И его снова не стало.
Стою я один посреди этой сюрреалистичной улицы, гляжу в пустоту и думаю: «Хорошо, что слюной не поделился. А то её и на себя-то не всегда хватает».
И слышу сверху голос, тихий и укоризненный:
— Ну что, доволен?
Поднимаю голову. А на дереве, на кривой ветке, сидит мой кот. Сидит и смотрит на меня жёлтым глазом, полным упрёка.
— Ты чего тут делаешь? — спрашиваю я, недоумевая.
— Я тут всегда сижу, — отвечает кот, облизывая лапу. — Это ты только сейчас приснился. И, надо сказать, ведёшь себя крайне некультурно.
И тут я соображаю, что это и не улица вовсе, а старый школьный двор. Только деревья здесь вымахали до небес, а на качелях, раскачиваясь, сидит учительница по математике, Марья Петровна, и под скрип качелей диктует вслух диктант: «Пифагоровы штаны… Запятая…во все стороны… равны… Точка… Биссектриса — это крыса… Запятая…»
Я просыпаюсь. Лежу и смотрю в потолок. Потолок неподвижен, и это радует. Думаю: «Любопытные сны мне снятся, — размышляю я. — То ли я переел на ночь вареников, то ли кот мой слишком много знает».
Хочу повернуться на другой бок и замечаю: подушка мокрая. Основательно мокрая. От слюны. Видимо, во сне я не только плюнул мастерски, но и активно слюнями размахивал.
И снится же иногда такая околесица! Прямо хоть святых вон выноси.