2. Павел Суровой Госпожа Удача

Наталья переступила порог ночлежки и почувствовала привычный запах — смесь мокрой одежды, дешёвого вина и плесени. В углу на полу сидели мужчины и женщины, держали бутылки и укутывались в старые одеяла. Газовый обогреватель трещал и светил тусклым оранжевым светом, который не грел.
— Слышали про войну? — спросил кто-то из угла, старый морщинистый мужик с черным глазом. — СВО, говорят, на всю страну.
— Ага, слышали, — пробурчал другой. — И что? Нам-то что? — он махнул рукой на своих сограждан, разложившихся на матрасах и картонных коробках. — Тут и так война, каждый день, по-нашему.
— Да нет, — вмешался молодой парень, худой, с коронкой на зубах. — Я бы хоть туда… на фронт. Там платят. Там можно хоть что-то вырвать из жизни. Тут — только пиво, грязь и никуда не деться.
— Хах… — посмеялся мужчина с черным глазом. — Взрослые люди так говорят: «Хочу на войну»? А на войну — на твою голову. Вернёшься? С дыркой в голове или без рук? Тут хоть знаешь, что будешь голодным, но живым.
Наталья слушала, присев на край матраса, держа пакет с билетом на коленях. Они говорили громко, чтобы перекричать холод, но каждое слово было пустым. Она знала этот шум. Этот звук — живые разговоры на дне, где мечта — всего лишь иллюзия.
— Слушай, Наташа… — сказал кто-то рядом. — Помнишь того, который раньше был бизнесменом? Павшим на дно, знаешь…
— Павшим? — Наталья подняла взгляд. — Почему?
— Да, мэр, — буркнул он. — Всё это. Схемы, контракты, «совсем легально». А он думал, что играет честно. А потом бах — нет ни работы, ни денег, ни друзей.
— Кого конкретно? — осторожно спросила Наталья.
— Да… Кравцов, говорят, — сказал он тихо, словно боясь, что кто-то услышит. — Он был неплохим, вроде. Успел провернуть пару сделок правильно… а потом всё. Пропал.  Но слухи… слухи, что кто-то с ним связался через лотерею. Говорят, ему «шанс дали»… а он умер.
Наталья сжала пакет. Сердце защемило.
— Лотерея? — выдохнула она почти шёпотом. — Смерть?
— Ну… никто не знает, — сказал мужчина с черным глазом, потягиваясь на матрасе. — Говорят, самоубийство. Но если честно… кто в Ильинске верит в случайности?
Наталья молчала. Вокруг продолжался шум ночлежки, шуршали бутылки, кто-то кашлял, кто-то спал, кто-то ругался. В этом звуке она услышала мир, в котором правда и жизнь стоят меньше, чем кусок хлеба.
— Я разберусь, — подумала Наталья про себя. — Если кто-то смог убрать Кравцова, значит, можно найти след. И я найду.
Она поднялась, ощутив холод пола на голой щиколотке, и вышла из ночлежки в тёмные, мокрые улицы Ильинска. Ветер брызнул в лицо. Город не ждал никого, но сегодня она шла не как потерянная,она шла к Никонову,бывшему коллеге.


 Неделю назад.
Кравцов сидел в кабинете мэра, за широкой лакированной столешницей, и чувствовал, как холод от панелей пробирается через костюм. Мэр, как всегда, располагался в кресле, опершись на локти, расслабленно вытянув ноги на стол — привычка, которая у многих вызывала раздражение.
— Владимир Игоревич, — начал мэр, улыбаясь так, будто говорил о детской шалости, — вы что, правда собрались делать это… через прокуратуру? Да, вы себе цену подумали?
— Я не могу иначе, — сказал Кравцов, стараясь держать голос ровным. — Вы понимаете, о чём я говорю. Ваши контракты, «закрытые проекты», движение денег через лотерею… Я не буду это покрывать. Если я молчу, значит, я соучастник. А я… не хочу быть соучастником.
Мэр хмыкнул и пожал плечами. Его глаза сверкнули странным блеском — смесь насмешки и власти.
— Ах, ну конечно, «не хочу быть соучастником». Классика. Слушайте, Владимир Кравцов, мы же не с улицы. Вы думаете, прокуратура — это какой-то небесный суд? Ну-ну. Там такие же, как мы. Те, кто умеет «подкормку» ловить вовремя. Любой мэр, любой бизнесмен — половина из них на таких же схемах держится.
— Вы смеетесь, — сказал Кравцов, сжимая пальцы на столе. — Это не смешно. Я пойду. Я пойду в госпрокуратуру.
— Ха-ха-ха! — мэр откинулся на спинку кресла и хлопнул ладонью по столу. — Пойду… пойду… Да вы думаете, они ждут вас с раскрытым ртом, чтобы броситься на ваших врагов? Они ждут, чтобы их покормили, а вас… хм, вас используют, раздавят и выбросят. Так что «пойду» — это красивая фраза, но только на словах.
— Я… я думал, что… — Кравцов замялся. В груди сжалось ощущение, которого он давно не испытывал: беспомощность. Он, владелец компаний, привыкший решать вопросы через переговоры, через документы, через контакты, вдруг ощутил себя маленьким.
— Думали, что правда важнее денег и власти? — продолжал мэр, медленно, почти ласково, но в каждом слове был яд. — Ну что ж, приятно видеть, что ещё есть идеалисты. Но у нас в Ильинске идеалы — это для романтических газетных статей, Владимир Кравцов. Тут всё решают те, кто умеет вовремя нажать на кнопку, дать взятку или улыбнуться нужному человеку.
Кравцов стоял, смотрел в глаза мэру и понимал: все его планы — игрушка для более сильных рук.
— Значит, вы меня просто… прикроете, если я буду молчать? — тихо спросил он.
— Ах, нет, нет, нет, — засмеялся мэр, наклоняясь вперёд, так что нос почти касался столешницы. — Я не прикрою. Я не стану портить себе удовольствие. Вы… вы просто исчезнете. А потом расскажут сказку о несговорчивом бизнесмене, который слишком много понял.
Кравцов сел обратно, обхватив голову руками. Сердце стучало так, будто хотел вырваться наружу. Он почувствовал, что вся надежда, которой он держался, развалилась в прах. Он думал о семье, о компании, о людях, которые ему доверяли. И понял, что в этой игре его шансы нулевые.
— Что же теперь делать… — пробормотал он почти себе. — Как выбраться…
Мэр тихо хмыкнул, встав, обошёл стол и положил руку ему на плечо, как старый знакомый, а не враг:
— Делайте, что хотите, Кравцов. Но знайте: в Ильинске честность — это роскошь, которую здесь никто не может себе позволить.
Кравцов остался сидеть один. В его голове звучала пустота: выбор есть, но любой путь ведёт в яму, а у выхода — только темнота.


Дом встретил Кравцова тишиной. Не уютной — настороженной. Свет в гостиной был включён, но шторы задернуты, и от этого комната казалась меньше, чем была на самом деле.
Жена сидела за столом с ноутбуком. Рядом — чашка остывшего кофе. Она даже не обернулась, когда он вошёл.
— Ты поздно, — сказала она. Не вопрос, а констатация.
Кравцов снял пальто, повесил его аккуратно, слишком аккуратно, будто боялся оставить след.
— Я был у мэра.
Она наконец подняла глаза. Взгляд быстрый, оценивающий. Такой, каким смотрят не на мужа, а на проблему.
— И? — спросила она.
Он прошёлся по комнате, остановился у окна, но штору не отодвинул.
— Я попал в ловушку, — сказал он. — Мы все в ловушке. Этот бизнес, контракты, лотерея… Всё это не просто грязь. Это система. И из неё нельзя выйти тихо.
Она усмехнулась, коротко, без радости.
— Господи, Володя, — сказала она устало. — Ты только сейчас это понял?
Он резко обернулся.
— Я думал, что можно договориться. Что есть границы. Закон, в конце концов.
— Закон? — она закрыла ноутбук и встала. — В Ильинске? Ты правда ещё в это веришь?
Он подошёл ближе, понизил голос:
— Я сказал ему, что пойду в прокуратуру.
Она замерла. Потом медленно выдохнула.
— Ты что… с ума сошёл?
— Нет, — твёрдо ответил он. — Я просто не хочу жить так, как они. Я не хочу быть частью этого.
Она подошла вплотную. Теперь между ними было меньше метра, но ощущение — будто пропасть.
— А как ты хочешь жить? — спросила она тихо. — Как святой? Как герой? Ты думаешь, ты лучше остальных?
— Я думаю, что хочу жить честно.
— Честно? — она рассмеялась, но в смехе была злость. — А остальные, значит, нечестно живут? Все вокруг — дураки, а ты один умный?
— Я этого не говорил.
— Ты именно это и говоришь, Володя, — её голос стал жёстче. — Ты не хочешь жить как все. Ты хочешь быть особенным. А знаешь, чем у нас заканчивается «не как все»?
Он молчал.
— Ты думаешь, мне приятно участвовать во всём этом? — продолжила она. — Думаешь, я не понимаю, что происходит? Но я хотя бы понимаю одно: если ты в системе — ты живёшь. Если ты против — тебя стирают.
— Ценой чего? — спросил он глухо.
— Ценой компромиссов, — отрезала она. — Взрослых компромиссов. А не этих твоих подростковых представлений о справедливости.
Он сел на край дивана, обхватил голову руками.
— Я не вижу выхода, — сказал он тихо. — Я реально не вижу.
Она посмотрела на него сверху вниз. В её взгляде было всё: раздражение, страх, усталость… и что-то ещё — тщательно спрятанное.
— Выход есть всегда, — сказала она после паузы. — Просто он тебе не нравится.
— Какой?
— Закрыть глаза. Делать своё. Не лезть. Принять правила. Жить. Как все.
Он поднял на неё глаза.
— А если я не могу?
Она отвернулась.
— Тогда ты нас всех утянешь за собой, — сказала она холодно. — Меня. Бизнес. Всё, что мы строили. Ты готов взять на себя эту ответственность?
Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Впервые за долгие годы он почувствовал себя одиноким в собственном доме.
— Подумай, Володя, — добавила она, уже уходя в спальню. — Пока у тебя ещё есть время.
Дверь закрылась тихо.
Кравцов остался сидеть в полумраке. За окном мерцали огни Ильинска — холодные, равнодушные. Он вдруг ясно понял:
он уже сделал выбор.
Просто ещё не знал, сколько он будет стоить.