Эксперимент

1

Случилось это поздней промозглой осенью. Я шел по едва заметной лесной тропинке, вьющиеся среди деревьев и кустарников. Под ногами чавкала пропитанная водой земля, хрустели ветки и прочий лесной мусор. Высоко в верху ветер шумел в кронах деревьев, но здесь, внизу почти не ощущался. Накрапы-вал мелкий, моросящий дождик, уже давно промочивший все вокруг, а потому от него не было спасения даже под развесистыми лапами елей. Мороза еще не было, но уже чувствовалось ледяное дыхание скорой зимы, заставляя прятаться в теплую куртку и шарф, напяливать по самые брови шапку, оставляя снаружи лишь глаза, кончик носа, да раскрасневшиеся, судя по внутреннему жару щеки.
День клонился к закату. Еще было достаточно светло, но легкая дымка серовато-синего сумрака предупреждала о скорой ночи. Надо было спешить. Я развернулся и убыстряя шаг двинулся в сторону дома. Я был один в мрачном лесу: с утра на душе не понятно, от чего было тяжко и муторно и мне хотелось побыть в одиночестве.
Засунув поглубже в карманы куртки руки, я шел, глядя под ноги, дабы не запнуться о неровности лесной дорожки. Все вокруг было уныло и мрачно, а внутри, не смотря на несколько часов блуждания не становилось легче. Я и прогуляться вышел для того, чтобы развеяться. Я не знаю, зачем пошел сюда, ведь никогда в жизни я не был в лесу – городской житель до мозга костей, и лес-то я видел лишь на экране телевизора. Тем не менее неведомая сила толкала меня на непривычное для меня место, и я не в силах был этому сопротивляться. Внутри меня сидело необъяснимое беспокойство.  Я внушил себе, что избавиться от этого возможно лишь одиночеством. Одиночеством в лесу. Я не знаю, откуда это взялось, но я ни на секунду в этом не сомневался. Ни смотря ни на что, все тревожные мысли, мучавшие меня с утра, никуда не делись, а наоборот, безысходная тяжесть давила, угнетала все больше и больше.
Самое неприятное было в том, что я не мог понять, из-за чего все это. Ника-ких неприятностей, неприятностей которым можно дать разумное объяснение, не было. Было только чувство: непонятно откуда взявшиеся, не имеющие ни каких явных или скрытых причин в моем сознании. Как будто бы я, мое тело, нервы, мысли – отдельно, а тревога, вот она рядом, даже во мне, но в тоже время, как инородное тело, как нож в спине – отдельно.
«От людей уйти можно, а от себя не уйдешь», - занятый невеселыми мысля-ми, я быстро шел, пытаясь успеть до полной темноты покинуть теперь уже не такой гостеприимный лес. Как я не напрягал зрение, а в сгущающихся сумерках было мало чего различимо, предательская тропинка все время пыталась исчезнуть из поля зрения. В такие минуты я останавливался, ища дорогу, и обнаружив, с удвоенной скоростью продолжал путь, но уже не обращая внимания на то, что творится под ногами. Я уже видел синеватый просвет среди деревьев на фоне опустившийся тьмы, далекие светящиеся точки фонарей освещения шоссе, как в этот момент я со всего маху споткнулся о корневище. Не успев сообразить, что же произошло, я оказался лежащим на грязной, влажной земле. Толстый слой листвы смягчил удар, иначе мне бы, наверное, пришлось намного хуже.
Кряхтя и охая от боли, я кое-как поднялся на колени. Лицо, руки, куртка – все было в грязи и налипшей листве. Левая рука плохо слушалась и при каждом движении в плече отдавалась дикой болью, как будто бы сустав пронизывал разряд электрического тока.
«Наверное сломал руку», - не успев об этом подумать, как нечто странное привлекло мое внимание и заставило на время забыть о собственных болячках. Прямо передо мной, в каком-то метре лежал сверток внушительных размеров, аккуратно перехваченный скотчем. Он был бумажный, непроницаемо черный, сливающийся с окружающим ландшафтом в окончательно наступившей тьме.
Я смотрел на пакет, который был размером с солидный дорожный чемодан, и спрашивал себя, как я мог вообще разглядеть его, ведь уже не видно ни зги. Тем не менее я его не просто лицезрел, я его хорошо рассмотрел. Я видел, что бумага снизу слегка отсырела – значит появился он совсем недавно. Я даже знал, что это была за бумага – черная фотографическая бумага для хранения светочувствительных материалов.
Сверток манил к себе. Манил, чтобы я открыл его тайну. Я и только я. Он предназначался мне, и в этом не было никакого сомнения. Не знаю, откуда взялась такая уверенность, но это было так. Я даже не сомневался.
Я встал. Левая рука висела как плеть, только пальцы работали. Здоровой рукой достав из кармана перочинный нож, я разрезал скотч и сорвал бумагу. Нехорошее чувство кольнуло меня. Под бумагой оказался довольно-таки толстый на ощупь полиэтилен. Несколько движений ножом и передо мной предстало содержимое свертка.
От увиденного меня парализовало. Страх, первобытный страх схватил меня в свои жуткие объятия. Про боль я просто-напросто забыл. Я стоял неподвижно, устремив взгляд на то, что оказалось под слоем пленки и не в силах был даже кричать, а оно…
Передо мной лежал аккуратно расчлененный труп. В самом низу находи-лось туловище, на нём, ступнями ко мне лежали ноги, поверх них руки, ладони которых держали голову старухи.
Я ничего не мог разглядеть этого в кромешной темноте, но, однако же видел четко, как при дневном свете. Самое страшное было не в лицезрении трупа, пусть даже и расчленённого, а в самом факте того, что - я знал и был уверен в этом – все это было предназначено мне и только мне.
Присмотревшись, я с ужасом заметил, что правое веко дрогнуло и поползло вверх. Выпуклый красный глаз покойницы с вожделением смотрел на меня.
Я хотел кричать, я хотел бежать, но ни того, ни другого сделать не мог. Не знаю, насколько бы долго я так простоял, пялясь на этот пылающий глаз, как новое открытие заставило прийти в себя: я в друг увидел, что указательный палец одной из рук, стал медленно сгибаться и разгибаться, словно подзывая меня.
Этого вынести я уже не смог. Перепрыгнув через труп, я со всей скоростью, на которую был способен рванул в сторону едва различимых отсюда фонарей, туда, где были люди, где, как я надеялся, закончится кошмар. Я несся, не разбирая дороги, несколько раз падал, но тут же вскакивал и продолжал бег. Страх, противный липкий страх гнал меня вперед и вперед, не давая возможности остановится и передохнуть. От ужаса я не чувствовал боли в поврежденном плече и лишь ноги стали подводить: усталость ли, страх ли, или просто нервное перевозбуждение, уж не знаю, только стали они какими-то ватными и плохо слушались. Несмотря ни на что, я преодолевал метр за метром, боясь потерять даже лишнею секунду на передышку, ибо нутром, всей своей сущностью чувствовал – уж не знаю, как это происходило, назад смотреть я боялся – шестым чувством не просто ощущал, я все это видел, как за моей спиной расчлененное тело собирается вновь и костлявая, жуткая старуха с развевающимися патлами седых волос и окровавленными клыками, торчащими из уголков рта, медленно передвигая ногами – тем не менее я был в этом уверен – быстро, слишком быстро настигает меня. Она не бежала, она скорее парила над землей – я физически не мог видеть, но, однако же я видел, видел слишком отчетливо, в мельчайших деталях, что, не смотря на свою старушечью неповоротливость, ступает она мягко, даже листва не шелохнется там, где ступала нога этого исчадия ада. И она все ближе и ближе, с каждым мгновением сокращая, между нами, расстояние.
Вот и опушка леса. Передо мной, в каких-то трехсот метрах проходило шоссе. Редкие машины с гулом проносились мимо, еще ярче освещая дорогу. Скатываясь по косогору, я успел отметить, что старуха еще достаточно далеко и у меня еще есть немного времени.
В тучах образовалась брешь и из неё выглянула луна. Шоссе мокро блестело в серебристом свете. Когда моя нога ступила на асфальт, мертвая старуху уже не парила над землей – она летела, плавно снижаясь, готовая в любую минуту схватить меня. Что до меня, по асфальту бежать было намного легче, главное не упасть, тогда точно не спасешься.
Надрывный скрип тормозов заставил меня понять, что где-то рядом остановилась машина. Свет фар бил далеко вперед и лишь своим состоянием я могу объяснить почему не заметил машину раньше.
- Эй, ты, сумасшедший, что жить надоело? – крикнул водитель, опуская боковое стекло. – Тебе дороги мало, бегаешь тут, как заяц, зигзагами.
Я обернулся. Лучик надежды проник в душу. Старуха летела на высоте метров двух, но она находилась от машины намного дальше, чем я. Решение пришло мгновенно. В два прыжка я оказался у автомобиля и неожиданно для владельца и самого себя, в мгновение ока уже сидел на переднем сидении, с силой захлопнув дверь и заблокировав замок.
От неожиданности водитель опешил и только громко возмущался, пытаясь меня вытолкать. Не сопротивляясь, я кое-как здоровой рукой вынул портмоне и бросил на торпеду первую попавшеюся банкноту.
- В город, быстрее, - задыхаясь, проговорил я. – И ради всего святого, не о чем не спрашивайте.
- Выйдите из машины, - голос у водителя был недоволен и груб.
Исчадие ада плавно приземлилось возле машины. Её длинные, суховатые руки потянулись к ручке задней двери.
- Быстрее, быстрее, - вытаскивая еще одну банкноту, - умоляюще просил я. – Нет времени объяснять.
Раздался противный, металлический скрип о стекло. Водитель ничего не замечал.
- Вам этого мало? – я швырнул последнею банкноту. Больше у меня не было. Если он и на это не согласится, придется его самого выкинуть из машины. Как я смогу это сделать, располагая одой здоровой рукой, да еще обладая в противниках весьма крепкого мужичка, я не имел никакого представления. Страх, злость, все вместе у меня перемешалось, но в тот момент я был уверен, что справлюсь с любой задачей.
На моё счастье, владелец машины оказался жадным. Досадливо сплюнув, он выжал сцепление и включил передачу.
- Только быстрее, дорогу покажу.
Он оказался первоклассным водителем. Рванув с места так, что мертвая старуха отлетела в сторону, он всю дорогу не сбрасывал скорость, лишь слегка притормаживая на поворотах.
Вот и город. В теплом и уютном салоне автомобиля я пришел в себя. Ужас не отступил, но немного ослабил хватку. Вновь безумно разболелось плечо. Со стороны, скорее всего я выглядел подозрительно: весь в грязи, на исцарапанном лице выражение животного ужаса, одна рука висит плетью, а другой сжимаю пустой портмоне… Пока мы лавировали меж домов, я вдруг подумал, а не принял ли он меня за грабителя? Поздний вечер, пустынная дорога и весьма подозрительный, неадекватный тип на ней... Стоп, стоп, а разве он не видит, кто гонится за мной? Я уже хотел спросить, он нет да нет кидал на меня исподтишка боязливые взгляды, как в зеркале заднего вида я, неестественно вывернувшись, увидел догоняющую нас мертвую старуху. Пока она была далеко – её летящий силуэт четко выделялся на темном небе, освещенный светом фонарей. Учитывая скорость автомобиля, дело приобретало для меня не лучший оборот.
Спасения не было. Вот и мой подъезд. Последний раз скрипнув тормозами, машина остановилась. Отчаяние порой придает силы. Еще мгновение назад я готов был сдаться и погибнуть, но стоило увидеть родной дом, как во мне от-крылось второе дыхание.
Захлопывая двери квартиры, последнее, что я слышал на лестничной площадке, было легкое шуршание ткани. Закрыв все замки, я без сил опустился на корточки, прислонившись спиной к полотнищу двери.
Сил больше не было. Если она преодолеет и эту преграду, спасения нет. И ждать неоткуда. Я ничего не видел перед собой. По щекам текли слезы, я не стыдился их, да и не перед кем было, я их просто не замечал. Меня всего трясло, как в ознобе. Голова разламывалась и гудела, как будто её запихали в колокол и что есть силы колотушкой ударили по юбке.
Шла минута за минутой и ничего не предвещало беды. С лестничной площадки не доносились никакие звуки, и я уже было начал успокаиваться, утешая себя мыслью, уж не приснилось ли мне все это, как вдруг раздался мощный удар в дверь, от которого я полетел вперед, пропахав носом линолеум. Это произошло настолько неожиданно, что я даже не успел испугаться. Тупо глядя на дверь, я спрашивал себя, откуда у мертвой старухи такая прыть и сила.
Косяк опасно трещал и скрипел, но не поддавался. Исчадие ада, как видно поняла, что дверь ей не по зубам и вскоре прекратила попытки. Это обрадовало меня, значит есть от неё защита. Я осмелел настолько, что решил поглядеть в глазок, узнать, ушла ли эта тварь. Не успев даже приблизиться к двери, как раздался противный хруст стекла, и из отверстия, которое всего несколько секунд назад было дверным глазком, показался длинный, неестественно длинный, с острым, металлически поблескивающим ногтем, палец. Он, как и в лесу, сгибался и разгибался, подзывая к себе.
Страха больше не было. Я просто устал бояться. Я сходил в комнату за гантелью. Когда вернулся, палец по-прежнему звал к себе. Он вроде, даже удлинился.
- «Почему я не сошел с ума?» - спрашивал сам себя вслух, гантелей нанося удары по двери, по торчащему из неё мерзкому, заплесневевшему пальцу со сверкающим остро отточенным ногтем, – или я уже стал ненормальным, но не подозреваю об этом?
Палец исчез. Я посмотрел в образовавшееся отверстие. На лестничной площадке никого не было, лишь сосед, трусливо выглядывая из-за двери, смотрел в мою сторону. Отбросив бесполезное уже орудие, я пошел в комнату и плюхнулся, как был, в куртке и ботинках, на диван.
За окном расстилалась ночь. В комнате горел свет, и потому в черноте стекол были видны лишь прямоугольники освещенных окон дома напротив. Я лежал и бессмысленно таращился на окно. Силы оставили меня. Их не было чтобы раздеться, их не было чтобы даже думать, даже попытаться понять, что в конце концов происходит со мной или окружающим миром.
Что-то изменилось. Я еще ничего не видел, но чувство, черт его побери, чувство вновь забило тревогу. Что-то было не так. Я не понимал, что именно, с виду ничего не изменилось, все было, как всегда, но в самом воздухе повисла опасность. Я приподнялся. Как будто ничего…
И тут… О, боже… Исчадие ада летела, летела прямо в окно: руки расстав-лены в стороны, седые космы развиваются на ветру, на старом морщистым лице улыбка – страшная улыбка смерти…
- Нет, - заорал я, что было мочи. Мой крик потонул среди звона бьющегося стекла. Холодный ветер ворвался в комнату, а вместе с ним и сама смерть.
Лицо старухи находилось от меня меньше чем в метре. У меня было не-сколько мгновений, чтобы как следует рассмотреть её. На меня смотрело старое, с дряблой и обвисшей кожей лицо. Красные, навыкате глаза пронизали злобой и вожделением. Из уголков открытого рта торчали острые, без малейшего изъяна клыки, с которых капала кровь. Руки с узловатыми и неестественно длинными пальцами, увенчанные стальными остроконечными когтями, тянулись к моему горлу…
- Нет, нет, нет, - кричал я и бесконечная боль охватила все тело.
Наступила тьма.


2

Сознание возвращалось медленно. Сначала перед глазами была тьма. Чувства, мысли, зыбкие и неосознанные до конца, но тем не менее неопровержимо доказывающие, что я жив, что я мыслю, что я есть я, настойчиво стучались в мозгу. Вместе с мыслями пришла боль. Не открывая глаз, я чувствовал свое тело – растерзанное, кровоточащее, с натянутыми от напряжения нервами – во всяком случае я так его ощущал. Каждая клеточка моего тела молила о пощаде и отдыхе.
Я открыл глаза. Ослепительно яркий свет резанул так, что я невольно вскрикнул. Спустя несколько минут, когда глаза привыкли к свету, я осмотрелся. Комната была незнакомой: небольшое прямоугольное помещение, покрашенное в неяркий, салатный цвет ровно до середины стены. Далее шла побелка, сливающиеся с потолком, на котором слегка желтели полусферы казенных светильников. Окна со старыми деревянными рамами были забраны стальной решеткой в палец толщиной. Железная дверь с огромным глазком, как в тюремных камерах находилась как раз напротив меня.
В комнате из мебели присутствовала лишь узкая железная кровать, на ко-торой я и лежал, прикрытый тонким байковым одеялом. Рядом, у изголовья стоял металлический стул. Одежды на мне не было, и сколько бы я не обшаривал глазами помещение, нигде её не видел.
 - «Где я?» - задавал я себе вопросы и ответы не находил. –«Как я попал сюда? Что со мной произошло?» - как я ни пытался напрячь память, вспомнить ничего не мог.
Я настолько был поглощён собственными мыслями, что даже не заметил, как бесшумно открылась дверь и вошли двое. Первый, невысокий крепкий седой старик, с окладистой бородой, взлохмаченными остатками волос на голове, и большими умными глазами. Он присел на стул, и задумчиво теребя большим и указательным пальцем мочку уха, с интересом разглядывал меня, при этом жуя губами, как будто разговаривая и при этом ничего не произнося. Ни дать, ни взять престарелый академик, которому давно пора на пенсию, но его никакими силами не вытурить с работы. Второй же посетитель вызвал во мне куда больше интереса: на вид тридцати пятилетний блондин, с непропорционально большой головой с густой шапкой светлых волос. Не смотря на костюм тройку, широкие, атлетические плечи выпирали на деловом пиджаке, рельефно подчеркивая бицепсы. Но не этим он привлек моё внимание: из-под расстегнутой полы пиджака торчала тяжелая черная рубчатая рукоять пистолета. Проследив взглядом за мной, он быстро застегнул на нижнюю пуговицу пиджак, продолжая как нив чём не бывало разглядывать меня с легкой усмешкой на губах.
Мне это очень не понравилось. Мне не нравились решетки на окнах, мне не нравилась железная дверь, а теперь вот и доктор с пистолетом. А может быть он вовсе и не доктор? Загадка. Сплошная загадка.
- Кто вы? – язык плохо слушался, горло жгло и потому мой вопрос про-звучал глухо и не совсем членораздельно. Я не узнал собственного голоса.
Академик, как я про себя прозвал старичка, пододвинул стул поближе ко мне и тихим, без раздражительности или еще каким-либо нетерпением в голосе, спокойно спросил:
- Всему свое время. Сначала формальность: как вас зовут.
- Что-то мне подсказывает, что вы лучше меня знаете всю мою подноготную.
- Это не меняет дело. Ваше фамилия, имя и отчество.
- Советую прямо отвечать на вопросы нашего профессора, а не то, - белобрысый господин выразительно поиграл мышцами под рукавом пиджака.
-«Ах, вот оно как. Оказывается, он и не академик, а всего лишь профессор» - подумал я, с интересом разглядывая пожилого доктора. «Но вот интересно, почему мною интересуется целый профессор, что я для него за шишка? Если это камера, и я обычный уголовник, пришлось бы приложить массу усилий, чтобы отвели к терапевту, а тут сам явился, да еще ведет себя подчеркнуто вежливо, как доктор-психиатр… А может быть я и в правду нахожусь в сумасшедшем доме? Санитары с крепкими кулаками… Нет, что-то здесь не то, ни в психушке, ни тем более в тюрьме вот так, открыто с оружием не ходят… Опять загадка. Черт побери все эти загадки!
- Я жду ответа, - напомнил о себе профессор.
- Казимир Йлович, - произнес я тихо, но пожилой доктор меня услышал.
- Расскажите нам, что произошло с вами перед тем, как потеряли сознание?
- Я ничего не помню.
- А это помните? – старик извлек из папки, что лежала у него на коленях, лист бумаги и протянул мне.
Это оказался контракт. Добровольное согласие на проведение опыта. Стандартный документ, что я, Казимир Йлович, добровольно, без каких-либо принуждений со стороны, пусть то физических, моральных или иных других, соглашаюсь на проведение опыта надо мной посредством специальных электро-магнитных волн направленного действия. Я предупрежден, что в случае неудачи в опыте могут настать непредвиденные последствия в виде временного или постоянного заболевания, связанных с головным мозгом и центральной нервной системой, вплоть до летального исхода. За проведенный эксперимент мне выплачивается единовременное денежное пособие. В случае наступления тяжких последствий мне или ближайшим родственникам выплачивается страховая сумма в двое превышающая единовременного пособия, но не более этой суммы. И – особые обстоятельства: я не имею право разглашать где бы то ни было данный эксперимент, в противном случае я лишаюсь всех невыплаченных денежных средств и привлекаюсь к уголовной ответственности по статье за разглашение государственной тайны. Число. Месяц. Год. Подпись. Моя подпись.
Я вспомнил. Вспомнил все. И то, что произошло перед тем, как отключился, и события многолетней давности.
… В то время я был безработный. Целыми днями я бродил по городу в поисках заработка. Мне не везло. Если бы не случайные приработки, я бы уже точно оказался за решеткой: кушать-то хочется… Часами простаивая возле центра занятости в толпе таких-же несчастных, я с отчаянием думал, за что мне такое наказание, ведь я еще молод и полон сил. «Почему все отвернулись от меня», - спрашивал я себя. «-Где пройдет та грань, переступив через которую, я окажусь по другую сторону закона… Сколько надо потратить сил и перенести трудностей, чтобы в моей жизни наступило хотя бы относительное благополучие». Единственная мысль, успокаивающая меня, не смотря на её кощунственность, так это то, что я не одинок в своем несчастье. Глядя на лица мужчин и женщин, молодых и старых, и среднего возраста, я как-то даже успокаивался: одному нести груз безысходности все же тяжко.
В один из таких дней меня вызвала инспектор и вручая бумажку, сказала: - Адрес там есть, о характере работы узнаешь на месте. Оплату обещают высокую.
Я стоял на улице в полной растерянности. Слова «оплата высокая» настолько вскружили мне голову, что о самой работе я даже не думал. Я успокаивал себя тем, что как ни будь выкручусь, лишь бы получить эту работу, и что бы оплата соответствовала заявленному предложению.
Указанный дом оказался огромным старым зданием в веселенький желтый цвет, едва торчащий из-под забора выше человеческого роста. Над воротами висела табличка, на которой было начертано: Министерство здравоохранения. Институт психиатрии. Прочитав вывеску, я внутренне содрогнулся. Поборов в себе минутное замешательство, я решительно надавил на кнопку звонка, расположенную возле железной калитки. Где-то из глубины здания до меня едва слышно долетели трели звонка.
За забором, первое что я увидел, это охранника с автоматом. Это несколько смутило меня. Проглотив вставший в горле ком, я решительно взбежал на крыльцо перед входом в здание. В огромном вестибюле людей с оружием мне больше не попадалось. Протянув бумажку, я безропотно стал ждать своей судьбы. Все формальности прошли довольно-таки быстро, и уже вскоре я сидел в кресле напротив белого, как лунь, доктора.
- Профессор Кац. – представился тот, глядя мне прямо в глаза. – У нас к вам будет немного необычное предложение.
- Вы говорите про работу? Но я для этого сюда и пришел.
- Не совсем. Вы нужны для проведения опыта.
- В качестве подопытного кролика?
- Если хотите, да. Но за это мы платим хорошие деньги. Очень хорошие деньги.
- И сколько в вашем понятии хорошие деньги?
Он назвал сумму.
- Сколько, сколько, - от названной суммы у меня в горле пересохло. Таких денег я не видел даже во сне. От жадности, или еще от чего, я даже не подумал о последствии такого шага. За спасибо и за красивые глазки никто таких денег не заплатит. Уже одно это должно было меня насторожить. Но не насторожило.
- Ну, как, вы согласны? - грустно улыбнулся Кац. – Договор, собственно говоря, уже готов, осталось лишь ознакомиться и расписаться. После чего денежки ваши. Торопиться здесь не следует. Время на раздумье есть. В конце концов не всем нравится быть объектом эксперимента, потому в подробности введем лишь после подписания договора. Решайтесь.
Выбора у меня не было. Единственная альтернатива опасному эксперименту – идти грабить. Но не очень-то этого хотелось. Я расписался.
- В чем заключается эксперимент? – пробилась здравая мысль. – Чем я рискую?
- В неизвестное для вас время и месте, вы будете облучены специальными электромагнитными волнами, так называемыми Х-лучами, которые зададут определенную линию вашего поведения и восприятия. Иными словами, по нашим предположениям, вы будете видеть и ощущать не то, что есть на самом деле, а то, что задаст оператор на специальной установке.
- И все?
- И все. После этого мы вас как следует осмотрим и отпустим.
- Насколько это опасно?
- Никто этого не знает. Если бы это было не так, никто вам таких денег не заплатил бы. Конечно, риск есть. И он не мифический. Есть риск, что в мозгу могут возникнуть необратимые процессы. Но это, так сказать, теоретически. На практике, у подопытных обезьян ничего не обнаружили. Правда, сама установка еще на стадии доработки и реальные последствия мы можем узнать только после эксперимента на человеке, то есть на вас, Казимир Йлович.
- Когда примерно произойдет эксперимент?
- Этого вам никто не скажет. Быть может через месяц, а может и через не-сколько лет. Это одно из важнейших условий. Но это произойдет, обязательно произойдет. Сейчас ваша задача проста и понятна: жить как вам хочется и не о чем не думать.
Весь оставшийся день у меня брали анализы, просвечивали какими-то аппаратами, заставляли отвечать на многочисленные тесты. Покидая клинику, у меня было такое ощущение, что вынули мозги, перемешали их и в беспорядке запихали назад. Я настолько был вымотан, что мысль о лежащем в кармане чеке не радовала, а лишь чуть согревала меня.
В то время я занимал комнату в густонаселенной коммуналке. Первая мысль была продать её и купить отдельную квартиру. Через полгода я уже переехал на новое место жительства, а оставшиеся деньги вложил в собственное приличное образование, которое в свою очередь дало возможность найти при-личную работу и больше не думать, где раздобыть червонец до получки. Изме-нения коснулись и личной жизни – вскоре я женился и создав семью, зажил довольно и счастливо.
У меня была любимая жена, интересная работа, деньги никогда не переводились – что еще можно желать? Одним словом, я был на самой вершине счастья. Свою прошлую, голодную и холодную жизнь, я вспоминал, как кошмарный сон. Годы летели, и я уже стал подзабывать, откуда взялась крупная сумма денег, таким волшебным образом перевернувшая всю мою жизнь.
- Профессор Кац? – спросил я, мысленно возвращаясь на грешную землю, то бишь, в палату.
- Вы начинаете вспоминать. Что-ж, это очень, очень хорошо. - Кац задумчиво смотрел на меня. – Познакомьтесь с моим коллегой доктором Грэмом.
- С каких пор доктора ходят с оружием? – нехорошее предчувствие кольнуло меня.
 - Вы наблюдательный человек, - с металлом в голосе произнес белобрысый доктор Грэм. -  Но пусть вас это не волнует.
- Казимир, расскажите поподробнее, что произошло с вами. – профессор Кац смотрел мне прямо в глаза, как когда-то там, у себя в кабинете, при первом нашем знакомстве.
Я подчинился. Но, по мере того как я рассказывал, во мне рос страх. Кош-мар, что вернулся вместе с памятью, ни во что не шел по сравнению с ужасом, который я ощущал, когда подробно описывал свое состояние. Было такое впечатление, будто бы я вновь переживаю прошедшее событие. Я явственно видел лицо мертвой старухи – и одновременно понимал, что нахожусь в больнице и рядом кроме двух врачей никого нет. Мой голос дрожал, левая щека исходила в нервном тике, а я все рассказывал и рассказывал свою перипетию, пока, о, господи, не произошло того, что заставило меня заткнуться на полуслове.
Ибо я заметил, что в моих собеседниках что-то не так. Нет, один из них продолжал сидеть, а другой стоять рядом и никаких странных поступков не совершали. Что-то не так было именно в их облике. Эта странность пока была небольшая и не бросалась в глаза, но душой, душой я чувствовал её. То ли у доктора Грэма вдруг покраснели глаза, то ли еще какая-то изменилась незначительная деталь, но факт оставался фактом: сам воздух вдруг стал наполняться ужасом и безысходностью.
- Почему вы замолчали? – спросил доктор Грэм. Когда он произносил эту фразу, изо рта показался длинный, тоненький, раздвоенный, как у змеи, язык. Язык то появлялся, то исчезал, согласовано двигаясь с губами. Артикуляция при этом не нарушалась.
Доктор Грэм не замечал происшедшей с ним странности.
- Что-то не так? – ласково спросил седовласый профессор. – Если тяжело все рассказать сразу, мы отложим это дело. На уголках рта у Каца прорезались клыки. Он тоже ничего не замечал.
- Прочь от меня, - заорал я, вскакивая. Перемахнув через спинку кровати, я в одном прыжке оказался возле двери. Меня всего трясло.
Дверь оказалась запертой.
А тела врачей продолжали мутировать. Доктор Грэм уже не был доктором Грэмом: голова его, неправдоподобно большая голова, лишенная всякой расти-тельности, с огромными круглыми и кровавыми глазами, непонятным кожистым клапаном вместо носа и ртом – от уха и до уха, тоненький и лишенный губ – этот рот был комичен и ужасен одновременно. Из рукавов пиджака торчали уже не руки, а чрезвычайно длинные щупальца, с тыльной стороны, усеянные многочисленными, как у осьминога, присосками. Одежда же не изменилась: все тот же костюм тройка, аляповатый галстук и крахмальный ворот белоснежной рубашки… И вновь торчит из-под распахнутой полы пиджака рукоять пистоле-та…
У профессора, в отличии от Грэма, произошло куда меньше изменений: не-много вытянулась шея – метра на два. Шея была сильная и гибкая, позволяя себе заглянуть за спину, чего Кац и продемонстрировал, встав ко мне в пол оборота и я во очно убедился, как пожилой доктор с восторгом разглядывает собственную задницу. Кроме шеи и клыков, остальное осталось прежнем.
- Успокойтесь, мы не причиним вам вреда. – сказал профессор Кац. Голос исходил почему-то из шеи, там, где раньше была голова.
- Отсюда не убежать, - чуть шевеля ртом, навсегда лишенным губ, холодно заметил Грэм. Его руки-щупальца потянулись ко мне, сам же он оставался на месте. Его руки вытянулись настолько, что мышцы не удерживали на весу. Тогда, перебирая извивающимися щупальцами, они стали двигаться по полу, все время удлиняясь. Добравшись до ног, щупальца обвились вокруг моих лодыжек.
Сердце бешено колотилось, холодный пот струился по лицу и ужас – самое естественное его проявление – животный ужас сжал мне горло. Я задыхался, ловя воздух широко раскрытым ртом. Щупальца доктора Грэма с силой сжали мне ноги. Вцепившись в дверную ручку, я отчаянно пытался освободить ноги, но все было тщетно. Ноги словно приросли к полу. Бешенство и отчаяние охватило меня. Я кричал, бился в истерике, пытался руками отодрать хоть одно щупальце, но они были как каменные. Комната поплыла у меня в глазах, все закружилось, и последнее, что я видел, это удивленное лицо профессора Каца – вполне нормальное, без всякой патологии лицо…

3

- Казимир… - голос был далекий, далекий. Я видел себя в лесу. Сквозь кроны деревьев блестело солнце, чуть заметный теплый ветерок приятно обдувал лицо. Стояла тишина – гулкая, томящая тишина – ни щебет птиц, ни жужжание кровососущих тварей и только голос, подозрительно знакомый голос звал меня. Голос исходил сзади, и я остановился, чтобы осмотреться. Никого. Я двинулся дальше.
-  Казимир, Казимир, проснитесь, - голос приблизился к самому уху, и не-видимая рука ударила меня по щеке.
Я открыл глаза. Я сидел в каком-то медицинском кресле. Руки и ноги были надежно зафиксированы специальными зажимами. Над головой висел непонятный колпак. К голове, туловищу и остальным частям тела были прикреплены датчики.
Передо мной стоял стол, заставленный какой-то непонятной аппаратурой, а рядом расположился профессор. Доктора Грэма не было.
- Наконец-то вы проснулись, - по-стариковски кряхтя, Кац уселся на стул возле аппаратуры. Из уголка рта у него торчали клыки.
- Что происходит? – я не слышал собственного голоса. – Вы снова облучи-ли меня? На повторный эксперимент я не давал согласие.
- Все намного сложнее, чем вы думаете. – голова профессора поднялась на шее до потолка и оттуда печально кивнула. – Мы не можем… Точнее, я не могу понять, что с вами происходит. Ваш мозг был облучен лишь один раз. Больше установку не включали. Мне хотелось бы узнать причину вашей истерики там, в палате. И не смотрите в потолок, я привык разговаривать с человеком, глядя ему в глаза. Положение на сегодняшний день таково, что, если вы не поможете мне, тогда я вам ничем не смогу помочь, как, впрочем, кто-либо другой. Поэтому давайте быть предельно откровенным передо мной. Да, что вы там увидели на потолке?
- Вашу голову, профессор. А теперь объясните мне, почему я привязан к креслу? – я был спокоен, слишком даже спокоен, учитывая мое положение и развернувшеюся перед взором картину. Страх, словно улетучился.
Реакция профессора была неожиданной. Он резко вскочил, так что голова непроизвольно качнулась вперед, едва не расшибив люстру. Смятение, непонимание, задумчивость – все это одновременно выражало лицо Каца.
- Расскажите поподробнее, что вы видите и ощущаете, - попросил Кац, не-много успокаиваясь и садясь на место. Голос его раздавался из нижней части шеи.
- Нет уж, дорогой доктор. Сначала вы расскажите мне, что здесь происходит. Почему доктора ходят с оружием, почему я тут привязан, и черт меня побери, почему я вижу каких-то монстров заместо людей. Дьявол с планеты Тау Кита в костюме-тройке, с галстуком и весьма внушительным пистолетом. Как это понимать?
- Хорошо, - после некоторой заминки, произнес профессор. Он печально покачал головой так, что лишь чудом не разбил плафоны люстры. – Помните, когда вы подписывали контракт, я намекнул, что у подопытных обезьян отклонений не обнаружено?
- Да.
- На самом деле они все погибли.
- Неужели? – меня настолько угнетала нынешнее положение, что во мне появился сарказм. – Они умерли необъяснимой и загадочной смертью?
- Нет, мой друг. Они убили друг друга. Ненависть была настолько сильна, что мы не смогли войти в вольер. Слезоточивый газ не действовал. Пока бегали за усыпляющим, все было кончено. Они буквально разорвали друг друга. Я до сегодняшнего дня не понимал причин и ваш ответ заставил меня задуматься. Пока вы спали, Казимир, я исследовал вас самым тщательным образом, но никакой патологии не обнаружил. Вы здоровы как никогда. Тем не менее, в целях вашей же безопасности, пришлось прибегнуть к этому способу. Это все, теперь ваша очередь.
- Сначала развяжите. Не беспокойтесь, кидаться и убегать не буду. И еще: я хочу есть.
Зажимы были сняты. Я встал, размял затекшие члены. Прихлебывая горя-чий кофе, это все чем меня мог угостить профессор, я обстоятельно рассказал ему, что я вижу и пережитые волнения по этому поводу. По мере того, как я говорил, я старался не смотреть на собеседника – с силами вернулся и страх.
- Вы меня вылечите? – в завершении спросил я. Меня вдруг охватила жалость к себе. Я с отчаянием и страхом подумал, что больше никогда не увижу нормальных лиц и весь остаток жизни придется провести в психиатрической клинике, вдали от друзей и родни, лишенный навсегда любви и ласки, и обреченный навсегда видеть лишь чудовищ и созданий ада. «А может я на самом деле нахожусь в аду?» - лейтмотивом звучала невеселая мысль.
- Буду с вами откровенным, - медленно произнес Кац. – Вопрос непростой и однозначного ответа не дам. Я просто сам не знаю его. Подобное расстройство психики еще никем не описано, а потому не существует и лечения. Не все так плохо. Я изобрел аппарат, а значит должен найти и противоядие. Кое-какие мысли у меня уже есть. Не надо раньше времени отчаиваться. Лечение предстоит долгое и нестандартное, но я все же надеюсь, увы, в данной ситуации осталась лишь надежда, так вот, я почти уверен, что в обозримом будущем смогу вас вылечить.
- Невеселая перспектива.
Наш разговор был прерван появлением доктора Грэма. Собственно говоря, это был не совсем доктор, а монстр из моего прошлого кошмара. Хоть у меня и похолодело все внутри при виде этого страшилища, и я уже начал паниковать, но все же до истерики дело не дошло. Понемногу я начал привыкать к своей новой сущности. Теперь я уже знал, что никаких изменений с окружающими не происходит, а происходят изменения в моей голове. Я видел чудовищ, созданных собственным разумом. Это хоть отчасти, но успокаивало меня.
Увидев меня, доктор Грэм закричал на профессора:
- Почему пациент не пристегнут? – щупальца его рук извивались, как змеи.
- В этом нет необходимости, - спокойно ответил Кац, печально взирая на доктора Грэма через плафон. – Сам для себя он более опасен, чем для окружающих.
- Он может удрать из лаборатории, или вы, дорогой мой коллега, забыли про безопасность? А вы, - щупальца потянулись ко мне, - уж лучше сами сядьте в кресло, а не то я применю силу.
- Тем не менее это излишняя предосторожность.
- Не вам это решать, - доктор Грэм схватил себя извивающимися щупальцами за голову и без всякого усилия оторвал её. После этого он запихал её в нагрудной карман белоснежного медицинского халата (он был накинут у него поверх костюма). Голова была большая, карман маленький, тем не менее она там поместилась, да так, что карман не топорщился и только глаза вылезли наружу, покачиваясь на тоненьких стебельках-ножках, с равнодушием поглядывая на меня.
Доктор Грэм был ужасен: безголовое тело в белом халате, а из разорванной шеи медленно течет густая красно-черная кровь. В этот момент его, по всей вероятности волновал больше вопрос, почему я не пристегнут, а не отсутствие собственной головы. Он сделал шаг, чтобы привести в исполнение обещанную угрозу.
Я хоть и понимал, что на самом деле с головой Грэма все в порядке, но в упор смотреть на эту картину был не в силах.
- Стойте! – крикнул я ему. – Не приближайтесь ко мне. Я сам прикую себя к креслу, только, ради бога, не двигайтесь.
Со стальным звоном защелкнулись зажимы, и я вновь был лишен какой-либо свободы.
- Итак, дорогой друг, - сказал доктор Грэм, стоя у дверей. – В прошлый раз мы не закончили разговор. Не знаю, сказал ли вам профессор все.
- Не надо сейчас, у него и так достаточно травмирована психика, - тихо, почти умоляюще произнес Кац.
- По поводу неизлечимости болезни? – равнодушный, не выражающий ни-каких эмоций голос Грэма пугал меня.
- И про это тоже, - в голосе доктора появилась непривычная для него усмешка. Холодная, леденящая душу усмешка, заставившая меня вжаться в кресло.
- Так не молчите, - хрипло крикнул я, собравшись с силами. – Что еще ждать мне? Черт побери всех вас, не томите загадками. Мне и без того тошно лишь от ваших обликов.
Вместо ответа, доктор Грэм подошел к столу профессора и взял из папки лист бумаги, протянув мне, чтобы я смог прочесть. Не смотря на отвращение извивающихся щупалец, я нашел в себе силы прочесть название документа, который молодой монстр держал перед моим лицом. Это был договор, из-за которого я оказался здесь.
- Так вот, - наконец произнес он, после долгой паузы. – Договора больше не существует. – Грэм разорвал бумагу и обрывки бросил в мусорную корзину. – К власти, как всем известно пришло новое правительство, и как обычно бывает в подобных случаях, новая метла метет по-новому. Меры безопасности ужесточились. Любые утечки информации пресекаются на корню. Все старые контракты, договоры и иные правовые документы, касающихся государственных тайн, пересмотрены. Отныне вам никто не заплатит даже ломаного гроша. Я вам открою маленький секрет: разработка и внедрение электромагнитных Х-волн является секретным оружием. Как и любое другое оружие, оно создано для защиты целостности государства. К моему великому сожалению, на данный момент нет противоядия против него, и потому, утечка информации может привести к катастрофе. Здесь находится пока единственный в своем роде аппарат, прошедший практически все испытания и готовый к скорому времени выйти в массовое производство.
- К чему эти все разговоры? А как-же ваша хваленая безопасность?
- Вы так и не поняли… Тем хуже для вас. Вам придется находиться здесь до того момента, пока не будет найдена надежная защита от этого оружия, или эти самые лучи не станут достоянием вражеских государств. Так что ваше лечение продлевается на неопределенный срок и скорее всего вы не доживете до освобождения.
- Я уверен, что родные будут меня искать.
- Разочарую. Для остального мира вы безнадежно больны тяжелейшей формой шизофрении и контакт с посторонними лицами опасен как для вас, как и для них. Поэтому я не стал бы надеяться на это.
- Но мы живем в демократическом государстве.
- Я, честно говоря, Казимир, не ожидал от вас такой наивности. Неужели вы не заметили, что демократия заканчивается ровно там, где начинаются государственные интересы?
- Хорошо, пусть так. Но зачем вы посвящаете меня в детали, ведь я могу и убежать, и тогда…
- Тогда ничего не произойдет. Вы не сможете что-либо сделать. Первый месяц вы, конечно, попытаетесь бежать, возможно даже будет предпринята попытка суицида, и так далее. Потом, смирившись с мыслью, что ни одно, ни другое не приносит результата, вы впадете в тяжелейшую депрессию. Не пройдет и полгода, в худшем случае год, как вы смиритесь со своим положением и прекратите доставлять нам неудобства. В этот период вы даже возможно найдете для себя что-то интересное, какую-то отдушину, и погрузившись в свои виртуальные грезы будете жить тихо, уже больше даже не помышляя о побеге. Я ничего нового вам не раскрыл, это просто физиология и психология человека. В кратковременных запредельных условиях люди совершают подвиг, а когда это длится нескончаемо долго, когда уже потеряна сама надежда, человек становится послушным и податливым, мозг его атрофируется и остаются лишь условные рефлексы: есть, пить, спать… Вот это, дорогой мой Казимир, я вам обещаю. Моя главная задача сейчас – уничтожить в вас надежду, которая, если скрывать истинные причины могла бы вас поддерживать долгие годы. У меня нет желания слишком долго возиться с вами. Чем быстрее вы превратитесь в животное, тем лучше для всех нас. И кстати сказать, и для вас в том числе.
- У вас садистские наклонности, доктор Грэм.
- Может быть. Хотя я считаю процветание своего государства в целом важнее жизни отдельного гражданина.
- В чем же, хотелось бы знать, вы лично способствуете процветанию государства? Надеюсь, от меня уже нет тайн, я же до конца должен прочувствовать безнадежность положения.
- Казимир Йлович, попытайтесь пофантазировать. Включите свое воображение. Неприятель нам объявил войну, и его многотысячная армия стоит у границы, готовая в любую секунду двинутся вперед. И тут, с нашей стороны, в действие вступают не ракеты и бомбы, не авиация и танки, а одна, но чрезвычайно мощная установка доктора Грэма, от которой никому из неприятелей нет спасения, при этом она, заметьте это, не убивает, не калечит живую силу противника. Установка доктора Грэма, - мечтательно повторил доктор, не обращая внимание на профессора, который от этих слов заскрежетал зубами от ненависти к коллеге, - пробуждает в каждом солдате и офицере врага первобытный ужас, дремавший до сих пор в их подсознании. Они уже не видят, ни нас, ни себя, а только то, что пришло в голову оператору установки доктора Грэма… Подгоняемая кошмаром и ужасом, армия неприятеля бежит сломя голову. Полная победа. Без единого выстрела. Без единой жертвы.
Грэм перевел дыхание и продолжил: - Разве вы, Казимир, хотите войны? Лично я нет. Потому, чтобы этим оружием не воспользовались наши враги, приходится жертвовать вашими правами и свободами. Разве цель не оправдывает средств? В жизни все относительно, в том числе и свобода. Лишая вас её, мы даруем её всем остальным гражданам. Выводы делайте сами.
- Звучит патриотично. Но есть и другое. Если один изобрел замок, то другой додумается до ключа. Иными словами, что произойдет, если вашим изобретением воспользуются преступники? Это не внешний враг, его не видно и не слышно, но он, как смертельно опасный вирус изнутри подтачивает здоровье общества. Не секрет, что человек самое слабое звено в безопасности. Пряча меня тут, вовсе не исключена возможность утечки информации. Опасность может исходить и от собственных работников, ведь у каждого имеются родные и близ-кие, которыми можно шантажировать, и тогда, даже честный и не подкупный человек переступит роковую черту, за которой не будет ему оправданий. Но, что с того? Как бы в последствии он не раскаивался в своем поступке, джина из бутылки не загнать обратно и не захлопнуть ящик Пандоры. Об этом-то вы, доктор Грэм, подумали? Вы в чем-то более наивны, чем я.
Тоска и безысходность охватила меня. Хотелось плакать, хотелось биться головой, лишь бы отвлечься от печальных дум. Место для страха в душе оставалось все меньше и меньше, заполняясь отчаянием: черным, беспросветным отчаянием, не имеющим ни конца, ни начала.
Меня перестал пугать вид доктора и профессора. Перед потерянной надеждой бессилен даже страх. Я с каким-то потаенным удовольствием смотрел, как Грэм, за глаза вытащил голову из кармана и приладил на место, а голова Каца то покачивалась меж светильников на потолке, то внезапно опускалась на гиб-кой шее и оказывалась прямо передо мной. Но мне было все равно. Ужас пере-стал быть ужасом.
Доктор Грэм ушел. Профессор сидел молчаливый, его шея обвилась, как змея, вокруг туловища, и голова печально поглядывала на меня, подперев подбородком плечо.
- Вас надо остановить! – крикнул я во всю силу легких. – Ни через полгода, ни через несколько лет я не смирюсь со своим положением. Так и знайте. Вы не несете людям мир, вы создаете мир, состоящий из одних сумасшедших. Вас надо остановить! Мир еще не знает об угрозе, а когда узнает, будет поздно…
Кац встал. В руке у него был шприц.
- Не надо волноваться, - голос шел из шеи, где по всем физиологическим за-коном должна находится голова и она там на самом деле находилась, лишь я видел не то, что было на самом деле, а что воплотил в моем сознании больной мозг.
Укол в плечо. Опустив до упора поршень, профессор вынул иглу.
- Вот так-то будет лучше, - его голова, покоящаяся на плече, смотрела на меня виновато, как будто он не был до конца уверен в своей правоте.
Перед глазами у меня поплыло.
 - Вас надо остановить, - шептал я из последних сил, пока они не покинули меня и мир окончательно не исчез, а вместе с ним и я.

4

С тех пор прошло месяца три. Все это время я находился один в палате – книг, газет, журналов, радио, телевизора я был лишен. Лишь дважды в сутки в наручниках и под конвоем двух вампиров меня отвадили в лабораторию профессора, где, пристегнув к креслу и закрепив датчики, Кац колдовал на компьютере. Со мной он без надобности даже не разговаривал.
Судя по всему, каждодневное изучение моей особы продолжалось около часа, ведь точного времени я не знал. После меня отводили назад, в ненавистную палату, где мне никто не мешал лицезреть природу за окном и единственно, что я мог знать точно, а не догадываться, какая сейчас часть суток – вечер или утро. Эта информация мало что мне давала, разве что я лицезрел, что световая часть дня увеличивались и снежная зима отступала по всем фронтам. Сейчас груды снега оставались лишь в глубокой тени деревьев парка, раскинутого до самого ограждения, а под окнами чернела дорожка, напитанная талыми водами и лужи на ней, блестели на ярком весеннем солнышке. Вот и все мое развлечение долгими, изнуряющими днями.
Мое положение было хуже, чем у преступника. Я был начисто лишен общения, информации, свободы и самое главное – надежды, что это когда ни будь закончится.
Но, не смотря на отчаяние, а скорее даже вопреки ему, в долгие часы раз-думий во мне росла жажда бежать. Я замкнулся в себе, не пытался даже заговорить с конвоирами, наоборот, выполнял все их требования беспрекословно и четко – когда ни будь это сыграет мне на руку. Я лишь, опустив взор, внимательно все разглядывал и подмечал.
Моя камера, как я про себя называл палату, находилась в одном корпусе, а лаборатория в другом. Всю дорогу я добросовестно считал и пересчитывал количество шагов до неё. Порой я сбивался со счета и все начинал сначала, благо походы в лабораторию были регулярными, как времена суток, без праздников и выходных. Я откладывал в памяти расположение дверей и пытался догадаться, куда они ведут. Я досконально изучил внутренний дворик – каждый камушек был знаком мне. По времени подъема или спуска на лифте пытался высчитать на каком этаже нахожусь.
Вскоре я знал весь путь наизусть, каждая трещинка на полу и пятно на стене были для меня как родные. Единственно, что меня огорчало во всем этом, это то, что от этой информации пользы пока было никакой. Я прекрасно пони-мал, что настанет час икс и все это ой как пригодится. А пока надо терпеть, изображать из себя пай – мальчика, всем своим видом и поведением показывая, что воля моя сломана и я постепенно превратился в послушную животинку, не обремененную интеллектом. Пусть они думают так. Тем тяжелее для них будет прозрение.
На всем своем пути я не встречал ни одного постороннего охранника. Значит их здесь не густо. А это уже что-то. Правда, я еще не смог с ориентироваться, где-же все-таки главный выход, то помещение, в которое я вошел впервые, в надежде заработать денег. Как я не пытался, но так и не смог понять, где оно может находиться.
Я успокаивал себя, что слишком быстро хочу узнать все сразу. Так не бывает. Впереди куча времени и чем подробнее буду знать схему темницы, тем больше шансов вырваться отсюда целым и невредимым.
Как это обычно бывает, решение приходит неожиданно. Там, где чудятся невообразимые сложности, на самом деле, все до удивления просто. Однажды, сидя, как обычно пристегнутым в кресле, мне в голову пришла до гениальности простая истина. Идея эта, хоть и не помогала побегу, но способствовала скорейшему выздоровлению. «Сначала надо научится видеть мир таким, каков он есть, а уж потом думать о побеге», - здраво рассуждал я. «А еще лучше, бежать сразу, как верну себе реальность…»
- Профессор, - сказал я, - если с помощью этой установки вы заставили меня видеть и чувствовать то, чего на самом деле нет и это приобрело постоянный характер, неужели нельзя вновь облучить меня, только внедряя в мозг обычные образы? Ведь со слов доктора Грэма, видения будут такими, какими пожелает оператор. Иными словами: защита от оружия находится в самом оружии.
Кац встрепенулся, и его голова закачалась вправо – влево, с амплитудой не меньше метра.
- Я думал об этом, - сообщила шея голосом профессора. – Здесь есть не-сколько моментов. Во-первых, я не знаю, какая мощность безопасна для человека. Эксперимент с вами проводился на большом удалении от источника излучения. Порядка пяти километров. Из безопасности повторить эксперимент не дадут, а здесь, и это, во-вторых, даже самая малая мощность может привести к летальному исходу. Единственный путь, разобраться почему такое облучение носит столь постоянный характер, хотя излучение было кратковременным и, повторюсь, на большом расстоянии. Ни до, ни после я не включал установку. Но, к сожалению, путь к познанию лежит долгой и тернистой дорогой, а потому Казимир, вам придется надеется на лучшее, ибо ничего другого не остается. Поймите правильно, я не убийца и рисковать вашей жизнью не буду. Мне хвата-ет того, что я сделал с вами. Я не собирался превращать вашу жизнь в кошмар, а уж тем более держать здесь как особо опасного преступника. Но я надеюсь, что смогу разобраться с проблемой и настанет день, когда вы выйдете отсюда полностью излечившемся.
- Вы, как тот мальчишка, выпустили джина из бутылки, а теперь не знаете, как загнать его обратно, - с горечью произнес я. – Даже так: вы забавляетесь с ним, пытаясь извлечь выгоду. Честолюбивые помыслы настолько затмили ваш разум, что вы даже не хотите думать о последствиях – быть может именно сейчас мир стоит на грани большей опасности, чем когда-либо. Сумасшествие всех и вся быстрее уничтожит человечество, чем даже атомная бомба: от неё хоть можно спрятаться. А как спрятаться от собственного безумия? Ваше оружие тем и опасно, что действует тихо и незаметно, разрушая именно то, что делает человека человеком.
- Я прежде всего ученый, и делаю лишь свое маленькое дело. В чем-то вы, конечно, правы, но предотвращение угрозы это дело политиков. Прогресс не остановить, не я, так кто-то другой придумает такое оружие. И лучше, если это будем мы, а не наши противники. Не в моих, и не в ваших силах здесь что-либо изменить. Так было, так будет, в независимости от нашего «не хочу», а потому, давайте отвлечемся от мировых проблем и вернемся непосредственно к ваше болезни.
- Да, да, конечно, - согласился я, мысленно возвращаясь к своим проблемам. – Может все же стоит рискнуть. Уж лучше умереть, чем так жить.
«Казимир Йлович, - по официальному сухо произнес профессор, — вы, дорогой мой забываете, что слишком мало информации о воздействии этих волн на мозг человека». Никто, я еще раз повторяю, никто не даст разрешение провести повторный эксперимент с вами. Вы нужны в качестве объекта исследования. Ваша жизнь слишком дорога для нас, а вырвать из общества молодого, сильно-го, без каких-либо патологий и хронических болезней ой как трудно, если не сказать невозможно. Кто обладает всеми этими преимуществами, как правило далеко не одиноки и их обязательно будут искать, а нам, как вы понимаете, лишняя реклама ни к чему.
- Почему требуется именно молодые? Разве не хватает асоциальных личностей, которых уж точно никто не будет искать, ну разве собутыльник вспомнит его ненароком, выпьет за здоровье и тут же забудет. Чем они хуже для ваших экспериментов? Это я, спрашиваю из чистого любопытства – надеюсь вы пони-маете, что я против вашей деятельности целиком и полностью, просто меня гложет мысль, почему именно молодые? Что в них имеется такого, чего нет у более зрелых мужчин и женщин?
- Мы это проходили. К сожалению, они также, как и обезьяны, погибли. Если с животными мы не смогли разобраться в причине ненависти, то с людьми было куда проще. Каждый, увы и ах, создает свой собственный, если можно так выразится, персонализированный ад. Любители выпить, я не говорю о больных людях, как правило страдают болезненным похмельем – как вы должны пони-мать, это как раз реакция организма на этиловый спирт – проще говоря, отравление. Этим страдают люди умеренно выпивающие, но иногда перебирающие свою привычную дозу – так вот, именно они погибали первыми, потому как выяснилось, этот аппарат, кроме своих основных свойств, имеет побочные эффекты. Х-лучи не только оживляют в мозгу чудовищ, они так же многократно увеличивают все болезненные процессы организма.
- Профессор, вы хотите сказать, что они умерли от похмелья?
- Именно так. Еще не пожилые, полные сил и здоровья умирали как последние алкоголики, разве что не под забором, а на наших глазах. А мы ничего не могли сделать, потому как не до конца понимаем физиологическую основу воздействия лучей на мозг человека.
- При этом вы считаете себя не убийцей? Вы, как никто другой знаете все последствия и самое главное прекрасно знаете, что ни черта не знаете о действии вашего аппарата, тем не менее продолжаете его совершенствовать, и как я пони-маю, в ближайшее время пустить его в промышленное изготовление? Сколько еще будет жертв, ведь людей, страдающих по утрам от головной боли и пере-сохшего горла из-за слишком веселой вечеринки накануне, хватает.
- Скорее всего так. Вот поэтому вы и нужны живым.
- Оставим философию до лучших времен. Меня сейчас вот что волнует: вы, профессор, изобрели аппарат и лучше всех знаете, на что он способен. Отсюда следует, что только вы, уважаемый профессор, сможете убедить всех на повторение эксперимента. Если все пройдет как надо, мне будет намного легче жить, видя, что меня окружают люди, а не монстры. Еще плюс для вас: у вас будет противоядие. В случае же моей смерти, вам ничего не сделают, ведь без вас не обойтись. Черт побери, вы ничем, кроме мелких неприятностей не рискуете, а для меня это вопрос жизни и смерти, тем не менее я на все согласен.
Голова Каца опустилась на уровень моих глаз. На его лице было задумчивое выражение. Левой рукой о что-то теребил на шее, скорее всего по привычке нервно тер мочку уха.
- Вы, наверное, правы, - сказал он. – Чем черт не шутит, может и получится…
Вес остаток дня я рисовал в своем воображении побег. Сначала мне вернут действительность, в этом я почему-то не сомневался, а потом я захвачу аппарат и вырвусь на волю, а там… а там было настолько смутно и неясно, что даже думать об этом не хотелось. Я понимал, что это не план, что я и ёкнуть не успею, как буду схвачен и водворен в клетку, но в тот момент хотелось помечтать, вопреки  реальности и логики, погрузиться в собственный мир грез, где я, как некий супермен одолеваю преступников, освобождаю из заточения красавицу и победоносно шагаю по самой центральной улице города. Красавица идет рядом, застенчиво улыбаясь в мою сторону, а восхищенные толпы народа ликуют, и восхваляют мою решительность и силу.   
… Прошла неделя, показавшаяся мне вечностью. Меня по-прежнему води-ли раз в сутки в лабораторию, я по-прежнему не знал, что происходит в мире. Ни по виду профессора, ни по каким-либо другим признакам я не мог понять, будет ли попытка вылечить меня. Я оставался в неведении до самых тех пор, пока однажды ко мне в палату не вошел самолично профессор Кац. Это было впервые, за все время пребывания здесь, если конечно не считать мое первое пробуждение. Его голова на вытянутой шее упиралась макушкой в потолок. Снизу, где она на самом деле находилась, раздался старческий, чуть надтреснутый голос пожилого врача:
- Завтра в главной лаборатории будет произведен повторный эксперимент.
Будничным, где-то даже равнодушным голосом сообщив мне это, Кац повернулся и быстро вышел вон, едва успев нагнуть шею, чтобы не стукнуться головой о стену над дверным проемом.
Этой ночью я не мог долго уснуть. Я лежал на спине, уставившись в потолок, но ничего не видел. Мои мысли были далеко-далеко отсюда, у себя дома. Мысли эти ничего не могло вспугнуть, ни свет фонаря из окна, ни гулкие шаги охранников в коридоре, ни звук натужно работающей где-то далеко внизу лебедки, ни хриплые мужские окрики с улицы, ни чахлый шум заводимого движка, ни шуршание шин о гравий… 
Уже засыпая, я на ощупь проверил, на месте ли отмычка от наручников, сделанную из канцелярской скрепки – добыча из лаборатории Каца и результат моего видимого послушания. Теплая, тоненькая проволочка вызывала приятные ощущения в подушечках пальцев. «Или завтра я выполню задуманное, или умру», - мелькнула у меня последняя мысль и я провалился в сладостный сон.

5

Утро тянулось бесконечно долго. Наступило время обеда. Без особого ап-петита я съел все блюда, зная, что сегодня мне потребуется много сил и неизвестно когда я вновь смогу перекусить.
Когда пришли хорошо известные вампиры в форме охранников, я чуть не бросился им на шею от счастья, но вовремя спохватился и быстро принял свой обычный вид послушного пай мальчика. На мое счастье охранники ничего не заметили.
После привычного обыска, проведенного как всегда небрежно – отмычку они не обнаружили – я был закован в наручники. Придерживая меня за плечо, мы двинулись в путь.
На этот раз дорога была иной. Мы спустились на первый этаж – здесь я не-однократно бывал, но вместо того, чтобы пройти во двор, повернули в сторону коридора, который оказался необыкновенно длинным. Или мне так показалось? Мы миновали пост охраны – он был справа по ходу нашего движения, и за ним виднелся, скорее всего главный вход, который я так долго и безуспешно искал – я успел разглядеть его в течении нескольких секунд, но это оказалось достаточным. Расположение помещения проходной отложилось у меня в голове, словно фотографический снимок: в будке, за пультом сидит единственный охранник. Вместо вертушки стеклянная, скорее всего, пуленепробиваемая дверь, а за ней виднеется ещё одна, но уже стальная и массивная на вид. Задняя часть будки охранника отделана обычным, оконным стеклом, о чем свидетельствовала трещина, заклеенная полоской прозрачного скотча. Как видно, охрана изнутри нападения не опасалась. Очень хорошо, мне это только на руку.
Коридор закончился. Мы стояли перед дверьми еще одного лифта. Один из сопровождающих достал ключ и вставил его в замочную скважину там, где у обычного лифта располагается кнопка вызова. Повернув ключ несколько раз, он вытащил ключ и лишь тогда двери открылись. В кабине второй охранник, уже своим ключом привел кабину в движение.
Лифт опускался. Опускался с довольно приличной скоростью. Это станови-лось интересным. Спуск продолжался довольно-таки долго. Сколько этажей мы пролетели, десять, двадцать, а может и сто? Кто знает, во всяком случае я уже давно сбился со счета и даже приблизительно не знал, на какую глубину опустилась кабина. По моим ощущениям – разговор о подсчетах уже не шел – мы были довольно глубоко под землей, и все продолжали падать. Открытие, не сулящее мне ничего хорошего.
Мягкий толчок. Остановка. Створки дверей разошлись в стороны, и мы оказались в небольшом тамбуре, где трое человек могли едва развернутся, с серыми, бетонными, некрашеными стенами, перед огромной стальной дверью сейфового типа.
С легким скрипом, стальной массив распахнулся. Мы вошли. Бункер оказался большим и круглым. Посреди помещения располагался большой металлический ящик, от которого тянулись связки толстых кабелей к небольшой установке в виде пушки, установленной на треноге. Только ствол этой пушки был необычен: с одной стороны диаметр с метр и плавно сужающийся от основания до выходного отверстия сантиметров не более пяти. Все, это конечно, приблизительно, на глазок, ведь измерительных приборов у меня не было, да и никто не дал бы заняться мне этим, если бы они и были…
Рядом с аппаратом возился профессор Кац. Узкая часть дула была направлена чуть выше подголовника кресла, вроде того, что находилось в лаборатории. Меня подвели к нему.
Наступило время действовать. Мой план был предельно прост. Когда посадят в кресло, и захотят снять наручники, к этому моменту я должен уже незаметно расстегнуть их и неожиданным ударом локтя в солнечное сплетение одного охранника, выхватить у него оружие. Прикрываясь им как живым щи-том, уничтожаю второго, приканчиваю первого. Толстые стены бункера оставят все звуки внутри. Никто ничего не услышит и не поймет, что же на самом деле происходит в лаборатории.
А дальше дело техники: пристегнуть Каца куда ни будь, чтобы не убежал, и не мешал мне выполнить следующий пункт моего плана, а именно, включить установку, прыгнуть в кресло и неподвижно просидеть тридцать секунд – больше, как объяснил до этого профессор, нельзя, возрастает возможность смертельного исхода, меньше не имеет смысла, потому как недостаточно времени для полной биохимической реакции. А после всего этого, вооруженный двумя пистолетами и взяв в заложники профессора, выйду на свободу. Охрана уж своих-то не будет убивать… Да и профессор сам по себе ценный объект, доктору Грэму, как я понимал, без него не обойтись.
Все пошло не так, как я задумал. Один из сопровождающих заметил, что я открываю наручники и поэтому первый удар получил сам – в челюсть. Удар настолько сильный и неожиданный, что я даже охнуть не успел. Когда же при-обрел вновь способность говорить, все было кончено: я надежно был прикован по рукам и ногам к креслу. Я чувствовал, как левая скула вздувается и мне все тяжелее ворочать языком. Побег не удался.
Жестом руки охранникам было приказано удалиться из бункера, что они незамедлительно и сделали. Мы остались вдвоем.
- Что ж, Казимир Йлович, приступим, - как будто ничего не произошло, по-старчески кряхтя, Кац сел за стол, стоящий рядом с установкой и быстро забегал пальцами по клавиатуре, внимательно поглядывая на дисплей. В недрах установки что-то слабо загудело.
- Что за черт! – вдруг воскликнул он, внимательно что-то разглядывая на мониторе. Рука его застыла на пол пути перед клавишей. – Этого не может быть!
Аппарат замолк. Наступила гнетущая тишина. Голова профессора по-прежнему покоилась на двухметровой шее.
- Лечение закончилось или еще не начиналось? – спросил я, как можно более внятно, потому как щека окончательно вздулась, прихватив с собой часть губы. Во рту что-то мешало, и я с трудом выплюнул вместе с кровью обломок зуба.
- Я не могу вам помочь, - растерянно произнес профессор и его голова совершала, как маятник, с огромной амплитудой полет туда-сюда. – Я не знаю кто, но кто-то, без моего ведома вмонтировал усилитель. Теперь даже при минимальной мощности в доли секунды ваши мозги были бы просто сварены, не хуже, чем в микроволновой печи. И самое странное, усилитель, как я пони-маю, связан с системой самоуничтожения. Отсоединив его, бункер и все в нём находящиеся перестанет существовать. Я не понимаю, кто это сделал и зачем.
- Может нас хотят убить? – достаточно внятно спросил я, когда до меня дошел смысл сказанного.
- Это никому не выгодно. Устройство аппарата есть в компьютере этого бункера, но вся информация засекречена и кроме меня никто не может воспользоваться, ведь надо знать код доступа.
- Я мало в этом понимаю, но ведь существует интернет и через всемирную паутину можно давно было украсть изобретение, в то время, когда вы даже не будете догадываться об этом.
- Этот компьютер изолирован от всех внешних источников. Он смонтирован в полу, в специальной бетонной нише и в случае срабатывания системы само-уничтожения аппарата останется цел и невредим.
- Дайте подумать.
Ситуация становилась интересной. На кой нужно было убивать меня и профессора столь изощренным способом? Хотя… Стоп, стоп, все сходится…
- Дорогой профессор, - сказал я, стараясь говорить как можно внятнее, - Кому-то очень выгодно, чтобы вы лично убили меня. После этого вас бы суди-ли, как за преднамеренное убийство, и в качестве доказательства фигурировал бы этот самый злосчастный усилитель. Отправив вас в тюрьму особого назначения, где сидят предатели и изменники родины, ваши враги избавились навсегда бы от вас, захватив в свои нечистоплотные руки установку.  В случае, если вы вдруг заметите усилитель и попытаетесь его демонтировать, на том свете окажемся вдвоем. В газетах потом напишут, что искренне оплакиваемый профессор при неосторожном обращении с медицинскими приборами трагически погиб вместе с пациентом. Таким образом дело сдадут в архив. А другие люди, меч-тающие о супероружии, просто на просто извлекут целёхонький компьютер на свет божий и вновь создадут установку, которую в последствии продадут на сторону, минуя на сей раз, естественно, правительство. В официальных отчетах будет значится, что восстановлению прибор не подлежит.  В официальных кругах ваше изобретение погибнет раз и навсегда вместе с вами. Кто может заплатить кругленькую сумму? Скорее всего те страны, которые содержат международных террористов. Не мне вам рассказывать, что это за страны. И уж точно они никогда не будут нашими друзьями.
- Исследования до конца не завершены. Мы даже вас не можем вылечить.
- А им это и не надо. Им нужны деньги. Большие деньги, здесь и сейчас. Сиюминутно. Когда они прозреют, будет поздно. Любая монета имеет и обратную сторону, но сейчас они об этом не думают.
- Как я могу им помешать? – наконец-то доводы начали доходить до него. После долгого раздумья, он едва слышно произнес: - Должен же быть выход, должен…
- Дорогой профессор, у меня есть идея, но ради всего святого, освободите меня.
Кац с сомнением посмотрел сначала на меня, потом на монитор и лицо его нахмурилось.
- Вы не доверяете мне? Но у вас нет выбора. Либо вы убьете меня, либо погибнем вместе. Отсюда нам одна дорога. Решайтесь.
- Да, но… Как я сейчас выгляжу?
- Вы все такой-же безобразный ученый с длинной шеей. Но я хоть вижу ва-шу голову не на месте, но она передает всю мимику лица. А глядя на руки и туловище и направление головы, я могу понять, куда вы смотрите… Ну же, профессор, вам грозит опасность не меньше, чем мне.
- Хорошо, - произнес он, нажимая клавиши. Металлические зажимы с лязгом втянулись.
Я был свободен. В пределах бункера, но свободен.
- Вы не договорили, что у вас за идея? – раздался старческий голос Каца и легкое гудение аппарата наполнило помещение. Я обернулся. Прямо мне в лицо было направлено дуло установки. Профессор держал его двумя руками за среднюю часть, и его большой палец правой руки замер над кнопкой включения.
- Неужели вы подумали, что я хочу убить вас? – Мне стало смешно. – За-чем? Какой в этом прок? Я не доктор Грэм… Мне вдруг в голову пришла интересная мысль: - А кстати, этот доктор имеет доступ к файлам вашего компьютера? Да, что ж, в таком случае могу вас поздравить, мы нашли того, кому все это выгодно. Да уберите вы свое детище, иначе вы врят ли выберетесь когда-либо отсюда. Вы нужны мне, я нужен вам, давайте на этом и договоримся. Сейчас не время играть в шпионов.
- Я внимательно слушаю вас, - с явным недовольством произнес профессор, но смертоносную пушку отложил в сторону. - Говорите. 
- Мне кажется, надо уничтожить всю информацию с главного компьютер, чтобы тайна этого оружия навсегда была похоронена здесь.
- Хорошо. Дальше.
- Не торопите меня. Мне очень тяжело говорить. Так вот, надо записать на флэшку все, что связано с использованием, применением аппарата, без описания его самого. То есть оставить лишь то, что такое оружие существовало, таит в себе угрозу, с его помощью проводились эксперименты, и так далее. Самое главное: как можно больше всяческой информации, по которой знающие люди поймут, что дело имеют именно с тем, с чем надо. На самом деле там не должно содержаться ни одной строчки об принципе действия, устройстве и описания прибора. Так сказать, вводная информация и ни слова больше. И чтобы сразу не могли об этом догадаться. Пропуск в рай.
- Что-то туманно и не совсем складно говорите. Зачем такие сложности?
- Чтобы выйти отсюда живыми. Или вы думаете, что нам дадут спокойно уйти? Лично я в этом сомневаюсь.
- Вы правы, - согласился старый ученый. – Времени у нас мало, скоро за-беспокоится наружная охрана. Надо действовать.
Кац сел за компьютер и его старческие, узловатые пальцы быстро, быстрее, чем можно было подумать, глядя на этого порядком одряхлевшего старика, застучали по клавиатуре. Прошло не менее получаса, как он встал и устало произнес:
- Готово. Моего изобретения не существует. Только результаты экспериментов и их последствия. Кац протянул мне флэшку.
- Пропуск в рай, - повторил я, пряча её в карман. – А теперь настало время выбираться.
- За дверьми охрана.
- Значит, пойду первым, я все-же помоложе и у меня старые счёты с ними. И не забываем, что на нашей стороне внезапность.
Рассчитывать приходилось лишь на себя. В этом деле на него полагаться не стоило. Плюс ко всему, кроме собственных кулаков, другого оружия у меня не было. «Что-ж, - усмехнулся я про себя. – оружия нет, но и выбора нет…»
Не успела дверь приоткрыться, как я стрелой вылетел в тамбур, одновременно правой рукой нанося хук туда, где по моим предположениям должен был стоять охранник. Но там его не оказалось. Кулак со всего размаха по касательной прошелся по стене. Тогда я, развернувшись на пол корпуса хотел было уже нанести удар по охраннику слева, но и его там не оказалось. Вслед за мной выскочил профессор.
- А где охранники? – спросил я, глядя в потолок и зализывая поврежденную руку.
- Посмотри на пол.
Я посмотрел себе под ноги и от удивления забыл про боль. Они лежали, скрючившись на полу, по обеим сторонам двери. Скорее всего убийство совершил тот, кого они хорошо знали, не исключено даже, что это был их собственный начальник. Их убили в упор, о чем свидетельствовали следы порохового газа у входного отверстия пули на лбу и снесенного напрочь затылка.
- Их убили сразу, как они покинули бункер.
- С чего вы взяли?
- При жизни для меня они выглядели вампирами, а сейчас смотрятся нормальными молодыми людьми. Если, конечно, не смотреть на затылок.
Убийца не трогал трупы. Ключи и оружие оказались на месте.
Такой поворот событий мне очень не нравился. Смутные сомнения лезли в голову.
- Черт побери, профессор помогите мне закрыть двери, - заорал я, толкая их.
Профессор видимо и сам понял, что должно произойти. Он всей массой навалился на дверь. И вовремя. Не успели замки щелкнуть, как прозвучал отдаленный взрыв. Пол под ногами завибрировал, тяжелая стальная дверь тяжко охнула, но выдержала взрывную волну.
- Будь они прокляты. Они и это предусмотрели, - в голосе ученого появились волевые нотки. События последнего часа круто изменили его мировоззрение.
- Таймер…, - хрипло произнес я. – Задержись хоть на секунду… Страшно подумать…
- Я не могу понять, почему именно сейчас, ведь было столько возможностей.
- Им нужно было окончательно убедиться, что оружие действует безотказно, а я был той лакмусовой бумажкой, использовав которую выбрасывают… Здесь есть поблизости телефон?
- В лифте.
- Что-то я не заметил.
- Он скрыт под приборной панелью. Вставляйте ключ, скоро мы будем не одни.
- И им не очень понравится, что мы еще живы, - сказал я, поворачивая ключ. Кабина быстро поднималась, а я лихорадочно набирал номер. После продолжительных гудков трубку на том конце провода сняли.
- Куда ты звонил? – спросил меня профессор Кац, стоя возле лифта с пистолетом наизготовку. Другой пистолет убитых охранников был у меня. На наше счастье и удивление коридор был чист, нигде не было видно фигур людей.
- В полицию и хорошим знакомым на телевидении. Они нам помогут. Гласность великая штука. Нам главное продержаться до их приезда. А теперь пошли.
Крадучись, мы подошли к главному выходу.
- Никто не знает истинного положения вещей, - шёпотом сказал я. – и поэтому вам придется изобразить заложника. Как я понимаю, охрана не замешана в преступлениях и не будет стрелять по своим. Но мне придется ранить охран-ника, чтобы он был посговорчивее.
- Не могу этого позволить.
- Тогда убьют вас. Я повторяю: у нас нет выбора. И уберите пистолет, он вам еще пригодится, а вооруженный заложник как-то не смотрится. Ну, с богом!
- Откройте двери, - крикнул я охране внятно и четко, на сколько был способен. В этот момент в будке их было двое. Я стоял за спиной профессора, приставив дуло пистолета к его голове.
Охранник за пультом – в моем зрении у него вместо головы была жуткая смесь осьминога и фантастического кокона – не понял, что от него требуется и потянулся рукой к телефону. По моим предположениям пуля просвистела возле его уха и ушла в стену. Этот аргумент оказался более доходчивым.
Мы бежали по парку. Под ногами хлюпала вода, мы пробирались среди казавшихся черными деревьев на фоне отдельных пятен еще не растаявшего снега, сокращая путь. Сейчас нам было не до красот природы. Мы видели только цель, многоэтажное здание старинной постройки желтого цвета. Оно уже маячило в каких-то ста метрах, как вдруг отовсюду раздался вой сирен.
- Надо успеть, - на бегу я подбадривал профессора. В его возрасте тяжко заниматься такими упражнениями, но он держался молодцом, ни единой жало-бы не сорвалось с его уст. Он лишь тяжело, со свистом дышал, не сбавляя темпа.
Вот мы и у цели. Пара устрашающих выстрелов и главная проходная, где я уже однажды бывал, позади.
Я стоял лицом к зданию, на небольшом отдалении, по привычке изображая из профессора заложника. Черные дула пистолетов глядели на нас.
Никто не двигался. Для меня это было страшное зрелище: десяток исчадий ада замерли в напряжении. Ни одно щупальце, ни одна тройная кровожадная челюсть, ни один клык, ни один глаз, растущий на лбу и других частях тела, не шевельнется, ни моргнет, не клацнет. Тишина. Напряженная, звенящая до одури тишина, готовая вот-вот взорваться.
И она взорвалась постукиванием об асфальт стальных набоек. Человек про-брался через ряды людей и вышел вперед. В руке он держал пистолет. Черный. С рубчатой рукояткой.
Это был доктор Грэм.
- Что-ж, еще минут десять назад я похоронил вас обоих. К сожалению, это моя ошибка. Не стоило доверятся старческой медлительности.
- Вы проиграли, доктор Грэм, - тяжело дыша, произнес Кац. – Да, это так, не улыбайтесь, я уничтожил свое изобретение. Вам не восстановить его, как бы вы не хотели. Для этого надо немножко ума, который, к сожалению, а может и наоборот, к счастью, у вас отсутствует. Вам не хватит профессионального уме-ния, да и просто терпения. Слишком уж вы хотите получить все и сразу, причем чем быстрее, тем лучше. Надеюсь, вы понимаете меня? Скоро сюда прибудет полиция.
Далеко – далеко послышался вой полицейских машин. Далекие разрознен-ные сигналы сливались в один, быстро приближаясь. Вскоре вой перешел в оглушительный рев и из ближайшего переулка вырулила первая машина.
Выстрелов я не слышал. Я лишь всем телом чувствовал, как неестественно задергается профессор.
Доктор Грэм стрелял. Стрелял в коллегу, в учителя.
По моим ладоням текла теплая струйка крови. Профессор Кац глухо вскрикнул и начал тяжело заваливаться на меня.
Грэм вновь поднял пистолет, направив ствол мне прямо в голову. Я не слышал выстрела, только вой полицейских машин бил по ушам.
Толпа, что была передо мной стала быстро рассеиваться, а позади, я на мгновение обернулся, когда укладывал профессора на асфальт, так вот, позади меня, наоборот, улица заполнялась бегущими полицейскими с оружием на изготовку.
Я ничего не понимал. Я видел черный вороненый ствол пистолета доктора Грэма, я смотрел в его бездонную черноту, я уже тысячу раз мысленно попрощался с жизнью, но вопреки всему оставался цел и невредим. У моих ног лежал профессор и он вновь стал вполне физиологически нормальным человеком.
Профессор Кац был мертв.

6

С тех пор прошло около года. Доктора Грэма судили за убийство трех че-ловек: как выяснилось, это он застрелил охранников и взрывом в бункере хотел скрыть все следы преступлений, но его подвела собственная беспечность. Что касается меня, жизнь спасла в тот день обыкновенная случайность – в пистолете закончились патроны.
Чуть позже я уничтожил флэшку – я не рискнул предать огласке даже саму идею данного оружия – всегда может найтись человек, который ухватится за эту идею и вновь выпустит джина из бутылки. Поэтому, на сегодняшний день я один знаю, что создали в бункере – Профессор Кац мертв, доктор Грэм ждет своего смертного часа, а я собираюсь молчать.
По поводу моего заболевания, благодаря неистощимой энергии жены, я побывал у многих психиатров – и простых смертных, и светил, но, увы, ни те, ни другие ничем мне помочь не могли.
Я по-прежнему вижу людей, точнее части их тел, не скрытых одеждой, в деформированном до неузнаваемости виде. Когда я иду по городу, разглядывая прохожих, мне чудится, что я нахожусь в аду: самые фантастические твари всех времен и народов окружают меня. И однако-же, предметы неодушевленные, дома, деревья, рекламные щиты, предметы домашней обстановки, одежда, воспринимаются без искажений.
Поначалу я очень пугался общественного транспорта – этакая железная ко-робка на колесиках, битком набитая такими жуткими созданиями, что хотелось бежать без оглядки. Особо жуткие чудовища, как правило наполняли город летом – к моему несчастью, горожане в этот период, естественно, укрыты были минимальным количеством одежды, и монстры из них получались максимально страшные.
Как бы ни было жутко и неуютно, человек приспосабливается ко всему. Время хоть и не лечило меня, но я стал помаленьку привыкать к окружающему миру, умом понимая, что не все так плохо, как выглядит.
Порой со мной происходили досадливые недоразумения. Однажды я вы-шел из дома и увидел и в подкапотном пространстве гниющей уже многие годы легковушки, что там лежала средних размеров медуза с огромным выпуклым глазом. Её капюшон, полупрозрачный и склизкий на вид, равномерно поднимался и опадал, и по нему гуляли голубоватые электрические искры разрядов. В первое мгновение я подумал, что вижу аккумулятор. От страшной мысли у меня выступил холодный пот: я подумал, что неодушевленные предметы также начали искажаться в моем сознании. Несколько секунд спустя, существо похожее на медузу вдруг вскочило и спрыгнуло на землю, издавая мяукающие звуки.
Ни смотря ни на что, я со страхом смотрю в будущее. Я не уверен ни в чем: где находится та граница, после которой наступает безумие? Я не знаю. Но мне кажется, что последнее время я балансирую на невидимой тончайшей ниточке, и в любое мгновение могу сорваться в пропасть.
Если я в чем-то и уверен, так это в том, что существо с грубой, толстой кожей, покрытой большими и многочисленными бородавками, с огромной голо-вой, покрытой шевелящими змеями, клыкастым ртом и красными глазами вампира, на самом деле является самым прелестным созданием на земле – моей женой. Для того, чтобы убедится в этом достаточно посмотреть на её отражение в зеркале. Зеркало мне никогда не врет.


 
 
 
      ;