Девочка... Глава 14. Чужие воспоминания

XIV

Грустная, с оттенком мрачного предчувствия мелодия играла совсем близко.
Я открыл глаза и увидел тонкие, белоснежные пальцы, скользившие по клавишам рояля. Передо мной возник мольберт, на котором дожидался своего часа большой холст. Я выглядывал из-за него и, завороженный красотой музыки и этих удивительных рук, терялся во времени. Поднял глаза и застыл – маленькая голова девочки покачивалась вслед за движениями рук. Платиновые локоны переливались на свету. В бледно-желтом платье, с кружевным узором на воротничке, она казалась старше своих лет, когда на самом деле ей было не больше двенадцати. На стуле подле нее лежал искусственный венок из красных маков. Она доиграла и, улыбаясь, посмотрела на меня.

- Понравилось? Могу сыграть Шопена, если хотите. Я без ума от его музыки.

- Это потрясающе, Лаура. – Мягко ответил я, смешивая краски в палитре. – Спасибо, теперь я готов творить. Шопена оставим на вечер, тебе нельзя сильно переутомляться. Надень, пожалуйста, венок. Положи руки на клавиши и немного развернись корпусом в мою сторону. Закрой глаза и расслабь лицо. Да, великолепно.

С этими словами я начал делать первые наброски. Картинки сменялись одна за другой – вот она послушно позирует, в следующей сцене ее пальцы бегут по клавишам, рождая неземные мелодии. Наверное, это был ее любимый Шопен.

Под эти дивные мотивы меня уносило в другие воспоминания. Я уже сидел на веранде дома, встречая рассвет. Горы неровным зигзагом делили небо пополам – оно светлело с каждой минутой и растворяло прохладные, ночные облака. Поднимался туман и прозрачные бусинки росы нанизывались на траву. В каждой слезинке наступавшего утра отражалось величие и хрупкость жизни. Я вдыхал прозрачный воздух, подрагивая всем телом. Где-то вдали лаяла собака и просыпались первые петухи.

Запах ели и апельсинов наполнял мои легкие уже в следующую секунду. Я взял огромный, стеклянный шар с узорами и украсил пышную елку. Достал из коробки гирлянды и мишуру, разложил их на полу. Взял еще несколько игрушек и обернулся на топот – ко мне бежала маленькая девочка. Ее кудри весело подпрыгивали в воздухе.
 
- Папа! Ты так долго наряжаешь елку! – Она остановилась рядом и надула губы, криво и наспех накрашенные алой помадой.

- Поэтому мне нужна помощь, как раз хотел позвать тебя. Держи одну. Сейчас повесим гирлянду вон туда. – На ее губах заиграла улыбка. В тот момент я чувствовал себя бесконечно счастливым. – Юстина, ты не рассказала маме о нашем секрете?

- Нет! – Шикнула она и заговорщически продолжила. – Мама даже не догадывается. А это когда-нибудь перестанет быть секретом?

- Да, завтра секрет превратится в сюрприз и можно будет вслух поговорить об этом и с мамой, – я засмеялся и похлопал ее по спине. – Хочешь еще один секрет? Иди сюда, поближе.

Я наклонился и прошептал ей что-то на ухо, когда меня затянуло в следующее воспоминание. Жизнерадостный вальс наполнял большой зал. Вокруг меня сидели люди с инструментами и также, как я, ловко извлекали музыку. Пестрые фигуры танцоров кружились под куполом зала, сверкая старомодными нарядами. С удивительной легкостью на душе я кивал головой и, наступая на хвост мелодии, постукивал ботинком по полу.

Затем сцена внезапно опустела, оркестр затих. Из-за кулис, словно одинокий лебедь, выплыла девушка в длинной мантии. Выдержала паузу и скинула с лица капюшон.
Ветер ударил в лицо – теперь я брел по пустой улице, прислушиваясь к хрусту умирающей листвы. Стоял холодный осенний вечер. Старинные дома цепочкой уходили вдаль и терялись на горизонте. Навстречу шла, ссутулившись, девушка в длинном пальто. Золотистые волосы были аккуратно собраны на затылке. Я остановился – она шла очень быстро, почти бежала.

- Лаура! Осторожно… - крикнул я, когда между нами оставалось метров десять.

- Прости, что опоздала. – Она остановилась передо мной и отсутствующим взглядом посмотрела в лицо. Ее голубые глаза были лишены всякого выражения, а в мелких трещинках на губах застыли корочки крови. Лицо, будто вылепленное из воска, казалось, вот-вот растворится в желтом свете фонарей.

- Ничего страшного. Пожалуйста, не торопись так, это опасно. – Она прижалась ко мне, и в следующий миг перед глазами осталась лишь кромешная тьма.

Я глубоко вздохнул, приподнял голову. Скинул с себя одеяло и осторожно сел. Сквозь шторы просачивался слабый свет. Понадобилось время, прежде чем я понял, где находился и что произошло накануне. Юстина, повернувшись ко мне спиной, крепко спала. Я подобрал с пола одежду, вытащил из-под кровати нож и спустился вниз. Быстро оделся и, немного подумав, спрятал нож в кармане джинсов. Было два часа ночи. Хладнокровие и только хладнокровие, повторял я про себя. Когда все возможное будет сделано, успеешь подумать об остальном.

Дверь неприветливо скрипнула. Вытянув вперед руку, я двигался к столу и, наконец, нащупал выключатель лампы. Все шло, как надо. Я вернулся, прикрыл дверь и оглядел кабинет еще раз. Неестественная, отталкивающая стерильность сочеталась с затхлым, пойманным в ловушку временем. Казалось, вся обстановка не менялась здесь очень давно. Диван, окруженный одноногими столиками, был обшит блестящей, полинявшей от времени тканью. Напротив стояли два скромных, старых кресла, больше похожих на стулья. Стол и шкафы были украшены мелкой резьбой. Я остановился перед фотографиями в тяжелых рамах – всего их было четыре.

На одной была изображена Юстина на берегу моря. В руках ее цветной мяч, на лице счастливая улыбка. Белая майка заправлена в красные, затянутые до самой груди шорты. Наверное, ей было лет пять. Второе фото было сделано на том же берегу. Юстина со своим отцом сидит на песке, держа в руках по горстке ракушек. При взгляде на Эжена по коже пробежал холодок.

Отныне я был уверен, что являлся частью некой тайны и, возможно, в глубине души подозревал, что Юстина обманывала меня. На двух остальных был изображен сам Эжен. Вот он стоит в окружении коллег – все, как один, в белых халатах, но узнать его несложно - самый высокий из всех, подбородок приподнят вверх, губы упрямо поджаты. Руки скрещены на груди, а взгляд направлен в камеру, однако сам он находился где-то далеко. На другом фото он сидит за этим столом и что-то сосредоточенно пишет. Рядом лежат книги и толстенные папки.

Я порылся в ящиках стола. Достал оттуда все, что могло представлять какую-то ценность - несколько блокнотов, папок, еще с десяток фотографий и потертую книгу. Осмотрел стопки бумаг – то были выписки из историй болезней. Не покидало чувство, будто он приходил сюда каждый день и продолжал работать.

Нет, говорил я себе, Эжен Бернар умер десять лет назад. Ты ощущаешь его присутствие, потому что твоя голова наполнена его воспоминаниями.
Объяснить это я не мог, равно как подвергать сомнению. Это оставалось непостижимым фактом, в который упиралось все, что я делал и чувствовал.

Блокноты были исписаны крупным, неровным почерком – разные цитаты, заметки и планы. Иногда на полях попадались странные закорючки, отдаленно напоминавшие рисунки. В папках хранились десятки историй болезней, некоторые были символически помечены галочками и крестиками. Для чего он держал их отдельно, оставалось загадкой. Страницы книги пожелтели – мелкий шрифт местами расплывался, кое-где подчеркнутый карандашом. Стертые буквы на обложке гласили «Общая психиатрия».
Почти все десять фотографий были согнуты пополам. Я пригляделся к лицам и почувствовал, как по телу прошел озноб.

Девочка с венком из искусственных маков смотрела прямо на меня.
Я вгляделся в следующее изображение – Лаура, тут ей было уже лет 20, стояла в сосновом лесу. На ней то самое длинное пальто, волосы заколоты на затылке. Позади нее горы и холодное, серое озеро.
На всех последующих, кроме одной, были изображены всего двое. Эжен и Лаура…. Или это был я?

Я перевернул фотографии и обнаружил даты – все они укладывались между 1919-1928 годами. Лишь на одной цветной фотографии Юстина-подросток в джинсах и вязаном свитере испуганно смотрела в объектив. Я сжал этот клочок с воспоминанием и пожелал только одного – бежать, бежать без остановки, пока смертельная усталость не свалит меня с ног.