Главный подарок

 Рассказ из будущего сборника "Чудесные новогодние истории из почтового ящика"


 У папы обычного мальчика Димы сегодня вдруг выдался сложный, энергозатратный и полный волнения день. День стал таким прямо со дня со вчерашнего, когда папа Димы, во первых, узнал что на завтра его могут взять разносить по подъездам листовки, а их будет целых пять тысяч штук, и на все нужен фотоотчет, а во-вторых - что его сына Диму оставить-то не с кем: сестра отказалась, ведь, вот, как оказывается - сейчас далеко: в отъезде. А никого больше нет из знакомых. Выходит что либо отказываться ему теперь нужно от редкой и ценной такой подработки, какую под Новый год отыскать бывает очень нелегко, ну либо оставить четырехлетку дома совсем одного. Какое из двух этих зол ему выйдет дороже - вопрос нерешенный, но все же... У Виктора Федоровича сейчас, по большей части, просто нет выбора. Работа нужна. Деньги тоже. Он слишком уж много потратил напрасно за этот нелегкий и долгий год. Если б знал что лечение все-равно ничего не даст - так и вовсе не тратился бы, но... Заранее знать он не мог, а попробовать ведь был обязан - хотя бы для сына. Ну, что ж теперь делать?.. Сам тратил - так сам теперь должен, конечно же, и восполнять: Новый год на носу, а в квартире шаром покати. До получки ещё долго и, значит, пока есть свободные дни - выходные - он должен пытаться, хоть чуточку, но подработать. Иначе и Диме на праздник совсем будет нечего есть. Тем более - ведь непонятно: под Новый год ему выдастся ли возможность найти хоть ещё что-нибудь из вакансий, или последняя эта - что прямо сейчас подвернулась?.. Да и сестра - неизвестно: вернется ли скоро. Возможно - до первого ждать ее смысла нет. Да и с чего бы он стал загружать человека сейчас, перед праздниками, будь даже и завтра она снова в городе?.. Ведь у нее своя жизнь, и она не должна ее тратить на то чтоб возиться с чужими проблемами и уж тем более - с чужим ребенком. Не будь у Димы каникул сейчас в его детском саду - так все бы, понятное дело, легко решалось, и не было бы здесь совсем никаких больше вопросов. Но с сыном раскладывать в ящики  рекламные листовки ты не пойдешь, а дома его оставить... Он оставлял уже Диму на пару часов одного, но вот так - чтобы на целый день, за который, и так ещё не факт что успеет он выполнить план, оставить сына совсем одного - конечно ещё не поступал никогда. Но выхода нет. При взгляде внимательном в их холодильник становится ясно что нужно готовить его к наступающим праздникам, а ребенка, выходит - ко взрослой, самостоятельной жизни.  Нет, холодильник не слишком пустой - пока что они ещё тянутся - но вот на праздничный стол накрывать будет, кажется, нечего кроме варенья да каши, соленых огурчиков и колбасы. Уже двадцать седьмое и нужно бы поторопиться, если хочет еду Виктор Федорович раздобыть и подарок ребенку. Поэтому весь долгий вечер вчерашнего дня прошел полностью за беседою с ним о том что нельзя и что можно ему будет делать в квартире, пока что он будет здесь оставаться один, а во время беседы - для папы ещё длились сборы: ведь как к рабочему завтрашнему дню нужно было собраться и взять ничего не забыть, так и квартиру ещё привести, постараться, в то, безопасное максимально, комфортное состояние, при котором оставить ребенка здесь в одиночестве будет чуть менее страшно. Вчера Виктор Федорович в шкаф убрал все ножи и повыше забросил имевшиеся спички, наделал заранее бутербродов и наварил сыну каши, произвел все иные необходимые действия, и провел инструктаж самый тщательный о том - что поесть, что попить, как поесть и попить, где поесть и попить, и, что самое главное - что, где, как и почему есть и пить нельзя категорически. Затем - объяснил в сотый раз как не трогать розетки, как не включать самому плиту, как выключать воду, как не открывать в доме окна, как не открывать даже дверь незнакомым, как...

- А если мама придет - можно?.. - спросил Дима, глядя на папу глазами решительно полными послушания и готовности выполнять досконально все правила до последнего, за одну только возможность остаться на день одному - самоличным властителем съемной Московской квартиры.

- Если мама... То можно. Но только она не придет пока точно, сынок. Так что если придет к тебе кто-то и скажет - что это мама: не слушай, а лучше звони сразу мне.

- Ну... А если она - точно мама по голосу будет?..

- Ты помнишь как было в той сказке про волка и маленьких козлят?..

- Помню. Но мама ведь наша придет и совсем ни с каким ее волком не спутать. Она не похожа. Такими как мама ни один волк никогда не бывает! Они же все страшные, а она - ты сам знаешь какая... А ещё... Я ее точно не спутаю. Я же с ней знаю свое кодовое слово - когда она раньше сама уходила и я оставался: то мы договаривались что я ей скажу слово сок, а она мне в ответ скажет - морковный, если это будет точно она. Это чтоб я другим не открыл... Я, можно, тогда, если мама "морковный" скажет - стремянку возьму, пододвину и гляну в глазок - кто стоит?.. И если не мама - то точно тогда не открою.

- Ну ладно... Уж если она тебе скажет "морковный" - то открывай, так и быть...

 Для Виктора Федоровича легче теперь было просто с системой паролей такой согласиться, чем как-то увиливать и пытаться уже в сотый раз объяснить как-то сыну тот факт что его мама теперь уж совсем не придет - и не потому что она заболела, попала в аварию или ещё что-нибудь, что из страшного Дима предполагал - а просто... Ну, просто вот не придет, да и все. Тем более что Виктор Федорович сам даже не знал абсолютно точной причины того, почему же так это выходит. Она говорила ему что хотела бы жить по-другому, и чтобы все было иначе, но кажется в этой семье она просто, наверное, выгорела, и когда появился другой - это было глотком для нее свежего воздуха, а значит - и новой жизнью. Он все это очень даже хорошо понимал и простил, если так можно сказать - но вот той причины ещё, по которой она не хотела сюда возвращаться совсем - даже хоть иногда, ради сына - не понял до этого самого дня. Хотел бы понять, но боялся - вдруг эта причина как раз именно в нем?.. Он знал что старался всегда делать лучше все то что он делал в семье, сам быть тоже лучше, но все претыкалось, опять и опять, в тот холодный, далекий ее взгляд, что был с ней на протяжении всех этих лет - ещё, если он не ошибается, с момента их первого знакомства. Она была видной красоткой, он был никаким в общем-то, и то как он смог, все же, взять ее в жены - другим и ему самому казалось даже ещё большей загадкой, чем то, отчего же она, все-таки, после ушла. Наверное это должно было рано или поздно случиться. И Виктор Федорович уж за то ей безмерно был благодарен, что допустила она его в свою жизнь хоть на чуточку. Осталась ему до сих пор непонятной ещё эта жизнь - закрытой она для него осталась. Тамара с ним никогда не общалась открыто - всегда за душой оставалось чего-то невысказанное и Виктору Федоровичу неизвестное. Есть люди что просто берут от других то, что им в руки дается, но вовсе в ответ никогда не подумают даже дарить и себя. Была, может быть, из таких и Тамара. Не знает того Виктор Федорович и, наверное, точно совсем никогда на земле не захочет узнать. Когда любишь больше себя человека - то жутко его обвинять в чем-то мерзком - гораздо страшней и больней чем себя самого. Всегда хочешь ты человека такого во всем оправдать и заставить себя думать что он ни на капельку не виноват. Гораздо спокойней тебе будет даже принять всю вину на себя, ведь себя ты не любишь так сильно, а значит - не будет так тяжко от этого приговора. Но, думай ни думай, и обвиняй ни обвиняй - тот человек что всегда лишь берет - перестанет однажды брать от тебя, и начнет теперь брать от кого-то другого, кто в силах ему дать ещё больше. Так ровно случилось однажды и с Витиной милой Тамарой, которая просто устала от бедного мужа, который был, правда, весьма работящий, а значит - на первое время ещё мог сойти за какого-никакого спутника жизни, и нашла себе человека достойного, уж поистине, такой хваткой владелицы. Он был помоложе, хотя Виктор Федорович ещё тоже не стар, и всего-то ему тридцать шесть, и не сдай он так сильно теперь, после с ней расставания - так и казался бы, может быть, даже моложе реального возраста, благодаря странной детскости в тихих глазах и наивности. Новый выбранный человек был богаче, красивее, чем бывший муж и, в целом, довольно хорошая кандидатура. В отличие от ее Виктора - новый мужчина имел даже в собственности столичную жилплощадь, что сердце Тамары никак не могло не радовать. К тому же - мужчина тот был тоже очень податливым, любящим и безвольным. Во многом он очень на Виктора походил, но как, если бы были мы, люди, смартфонами - был бы Яша, а именно так называла Тамара по-нежному нового своего человека, его более новою, свежей, продвинутой версией. Он все так же любил ее глупо, безмерно, опасно, как может подросток любить ядовитую воду-шипучку из местного продуктового, и во всем позволял над собой властвовать. Царица Тамара, как Витя любя ее называл - была рада, сверх всякой меры, сменив старый трон под собой на другой - поновей и подороже. За радостью этой - она совершенно махнула рукой на свою, перешедшую для нее в разряд прожитого и забытого, маленькую семью, и сказала так прямо и сразу же Вите, что больше сюда не придет. Он принял тогда эти вести достаточно стойко, спокойно и с выдержкой не похожей на нравы привычного Вити, который бывал с ней ранимым и нежным. Он просто кивнул и сказал что все понял, и Тому спокойно тогда отпустил в ее "новую жизнь", собрав даже в дорогу немножко покушать, потом дожил день точно так же спокойно, отвел Димку спать, накормив вкусным ужином, спокойно умылся, отправился спать теперь сам, и без всяких хлопков и истерик закрыл за собой дверь, и без всяких стенаний и всхлипываний провел эту ночь за закрытою дверью, но только к утру поседел, и взгляд стал у него навсегда совершенно другим. Мальчик Дима сперва очень радовался что теперь у него будет папа седой: будто это и дедушка сразу и папа - два в одном. Но только когда наконец осознал, что теперь для него папа будет ещё и вместо мамы - не только дедушки - так ему сразу стало достаточно грустно. Сын маму ужасно любил - почему?.. Неизвестно. Она никогда не питала к нему, вовсе, каких-либо чувств, хоть отдаленно напоминающих материнские. Но может быть - это просто ему передалось по наследству, от папы. Он так же любил ее безусловно - не замечая каких-либо качеств, способных любовь эту чуть остудить. И жить совершенно без мамы, конечно же, было совсем тяжело. Он даже не знал что она ушла в новую семью - конечно же Витя ему не сказал, ведь и сам до конца ещё в это не верил, и если б сказал теперь вслух - то наверное претерпел бы такой же по силе, ещё один, шок, какой однажды уже испытал от того же известия, прозвучавшего из ее уст. Пусть мальчик не знает - так думал папа - и, может быть, так будет лучше. Но лучше, конечно же, было едва ли. Врать он совсем никому не умел, а уж сыну - подавно. И кое-когда приходилось ему выдавать информацию по крупице в ответ на расспросы. В итоге - давно Дима знал что решила так мама - жить новою жизнью и к ним, сюда, больше не приходить. Про нового мужа, конечно же, Витя пока умолчал. Язык у него бы свернулся в морской узел, и тут же бы стал комком в горле, чуть только попробовал бы он озвучить ужаснейший этот факт. Впрочем - был ли ее новый муж новым мужем, или просто - ее молодым человеком - никто здесь не знал. Уже больше года не слышал о ней Витя совсем ничего и даже не знал - где теперь его Тома живет. Был телефон у него, да и тот, почему-то всегда не в сети если смотришь по мессенджерам. А смотрел Витя чуть ли не по двадцать раз каждый день. Всегда не в сети. Один раз попробовал позвонить - чтобы понять что она хоть жива, и Тамара ответила. Он оправдался что просто хотел ей сказать о забытых перчатках (хотя он, и правда, хотел о них тоже сказать), но услышав что это все мелочи и о них можно не переживать - сладко выдохнул и продолжил жить чуточку спокойнее: с Томой все было нормально - по голосу ее он хорошо очень знал как звучит ее речь в те моменты, когда его царица бывает на пике своей праздничной жизни, и в этот раз голос звучал в трубке именно так. Он выдохнул с некоторым облегчением, но и вдохнул тогда с новой тяжестью: она, значит, просто его заблокировала. Просто, быстро, банально. Наверное ещё позабыла что можно звонки заблокировать тоже. Но... В мессенджерах для него все уж было потеряно. Теперь он туда больше не заходил. Иногда только - пару раз в день - чтобы на фотографию ее чуть-чуть полюбоваться. И... Жизнь, вроде как, потекла вновь своим чередом - перчатки ее перешли из разряда обычных вещей, в разряд драгоценных реликвий, напоминающих дивно о прошлом, звонить он ей больше уже не звонил, опасаясь что вспомнит она о забытой ей функции и утратит он эту возможность - звонить - навсегда, мальчик Дима все рос, и исполниться даже должно было скоро ему четыре... Но вот - жизнь готовила новый удар папе Вите. И, был ли удар этот свежим, отдельным ударом, или же он был лишь эхом, простым отголоском удара, пришедшего первым - загадка. Но он оглушил. Проблемы с сердцем так с ним начались резко, что подготовиться к ним он никак не мог, так начались остро, что жить с ними все становилось трудней и трудней, так начались жутко для Вити, ведь после огромного срока лечения (несколько месяцев только, но как они долго шли!), ему объявили что дальше никак без дорогостоящей операции, а на нее у него совершенно нет средств, да и Диму в случае если он их не найдет, совсем не с кем ведь будет оставить. Лечение съело огромную сумму, а денег и так много не было. Залез даже Витя в кредиты, но к счастью уже из них вылез, и без особых потерь для себя. Но дальше... А дальше - не знал он и сам как же быть. Врачи каждый раз разные здесь давали прогнозы, и Витя не знал даже - сколько ему ждать беды, и на что же он точно ещё может рассчитывать. Сестры сил и средств на поднятие на ноги маленького ребенка не хватит - об этом он даже и не заикался - а отдать Диму раньше времени в какую-то другую семью он просто не мог. Возможно жестоко он поступал, возможно грубо, возможно эгоистично - но страшно любя своего мальчика, он прекрасно знал, что отыщет он новую ему семью сразу - через какие-нибудь там органы опеки - и значит что для него с этим все будет кончено. Без единого любимого человека рядом он просто не выживет - это уж точно. А вот попробовать протянуть чуть подольше для сына - он может и так. При этом прекрасно он понимал - что из-за осторожности его этой по отношению к самому себе, Дима может попасть, случись вдруг что, в детский дом, и мальчику будет куда это хуже, чем если семью ему подыскать чуть заранее. Но, все же... Не будет ли это предательством, тоже, в глазах его Димы - когда папа сам, добровольно отдаст его каким-то чужим людям, сам оставаясь при этом и жив и здоров?.. Ведь малыш не способен все будет понять, что случается во взрослой жизни. Он сможет понять своего папу наверняка, и весьма верно, если тот вдруг уйдет из его жизни не по собственной воле. Но в других случаях... Мысли - сотни тяжелых и страшных обитателей поседевшей до своего срока головы, заметались опять по сознанию Виктора Федоровича, при разговоре о маме и сером волке. Но он их закрыл - отделил от себя до утра, запер в темной одной комнатке в глубине своего Я, и отправился спать, только то из них чуточку позволив себе обдумать - что, может быть, и правильно это теперь: приучать понемножечку сына к самостоятельной жизни. Возможно - теперь это вовремя. Может быть - близко время, а маленький Дима совсем ничего ещё почти не умеет делать сам. А значит - пришло его время учиться.

 Утром Виктор Федорович встал в шесть по будильнику, снившемуся ему уже несколько раз в том контексте, что, будто бы он уже прозвучал, а Виктор Федорович его почему-то проспал - не услышал - и от того моментально свою потерял работу. Но вот - он открыл глаза в новой реальности - третьей или четвертой уже за ночь по счету, и понял что здесь - именно в этой - все складывается теперь как нельзя лучше. Он не проспал. Он встал и сидит на кровати, а в окна к нему светит бледный фонарь со двора. Фонарь сам не виден, но свет от него есть, и в шкафу со стеклянными дверцами он отражается так же, как и обычно. А значит - реальность действительно нужная: та именно самая, где у Виктора есть все ему самое нужное и необходимое - сын, вера и ясное сознание. Позавтракав наскоро и зайдя посмотреть - не проснулся ли сын - Виктор Федорович потихоньку отправился в мир - на работу, открыв и закрыв за собой аккуратненько двери, чтоб Диму пока не будить, а на время когда он проснется - оставил записку на двери его спальни, с огромной просьбой все помнить что папа сказал, сесть позавтракать, и как только проснется - ему позвонить. Мальчик Дима умел уже бойко читать, а потому его папа не сомневался нисколечко в том что послание будет прочитано и ответ на него в скором времени будет получен. Будить сразу сына, наверное смысла совсем не имело, поэтому папа сдержался, хотя и хотел ещё раз с него взять честное слово что будет он слушаться и вести себя дома совсем, абсолютно спокойно и тихо. Наверное смысл это какой-то имело бы для успокоения некоторого отцовских нервов, но больший ещё смысл имело как раз не будить это лихо, пока оно тихо и спит да посапывает.
 По улицам стылым, зеаювающим первыми открывающимися сегодня дверями подъездов, прошел Виктор Федорович до автобусной остановки и влился в поток человеческий ранний, спешащий куда-то так сонно и вяло, что кажется дивным - как все эти люди ещё собираются как-то работать?.. В метро человеческий этот поток многократно усилился, ведь теперь, как в огромную речку, вливались в него ручейки быстрых струек - автобусы, маршрутки, трамваи и тротуары - со всех сторон, со всех сторон... А от этого Виктор Федорович даже очень взбодрился, ведь ощутил себя одним из множества бурлящих пузырьков в лимонаде из шума, скорости и бодрящего яркого света. В вагоне он, к счастью, успел сесть, пока большая толпа не забила ещё вагон полностью, и теперь - когда предстояло ему путешествие в несколько станций длиной столь комфортное, сколь только и может быть вовсе в метро - Виктор Федорович достал из большой сумки, которую носит лишь на работу с листовками, чтобы туда их грузить и носить с наибольшим удобством, свой телефон, и скорее проверил - не написал ли ему что-нибудь сын. Потом по-быстренькому отписался начальству о том что сегодня проснулся и едет уже на работу, и заложил телефон обратно, чтобы не выронить из рук пока будет искать по карману таблетку, забытую утром и только припомненную сейчас. Когда она была выпита - смартфон снова должен был оказаться в руках, чтобы точно ещё раз проверить маршрут после выхода в город, и, оказавшись уже почти вызволенным из темницы его сумки, вдруг, не опомнившись даже, был вынужден он нырнуть в ее волны обратно. Здесь Виктор Федорович перестал даже думать о карте, ведь вместе с его телефоном он вытащил как-то случайно из сумки письмо - то письмо, что на днях его сын написал, как всегда, Деду Морозу. Письмо ещё не было добрым волшебником зимним прочитано, да и не было вовсе ни кем на земле, потому что на этот раз Виктор Федорович даже боялся читать - что попросит его сын к Новому году?.. На это, скорее всего, средств сейчас точно не будет, да и... Да и, вообще-то, ребенок его сам поставил в безвыходное положение. На днях, когда Дима вручил уже папе письмо и просил передать или отправить его Деду Морозу - Виктор Федорович, который совсем не умел врать, на вопрос: "Ты же отправишь его точно, папа?.." - был вынужден объяснить своему сыну что ничего он и никуда не отправит, а в мире таких персонажей как Деды Морозы и прочие Санта Клаусы, вообще-то, не водится, и что все это просто придумали ради того чтобы дети, которым всегда очень хочется чуда, поверили в то что оно происходит вот так - что подарок, который они получают, приносит не папа, не мама, не дедушка и не бабушка, а волшебный какой-нибудь сказочный герой. Но ведь реальность гораздо чудеснее!.. Что толку что кто-то пришел к тебе только один раз в году, среди сотен и тысяч других неизвестных детей, чтобы один раз по-быстренькому подарить всем подарки, и снова уйти на покой до зимы - когда есть у вас в жизни чудо куда более важное: те близкие люди, что будут всегда рядом... Здесь Виктор Федорович сглотнул... Что... Что постараются и хотят быть всегда рядом, и любят вас каждый день, и что именно эти же люди хотят в Новый год подарить вам  подарки?..
 "Поэтому - объяснил папа Витя сыночку - проси, если хочешь подарок на праздник, спокойно и прямо, как просишь у Дедушки Мороза - но только у меня. И я с удовольствием его постараюсь тебе подарить, и буду очень рад если сумею. Ведь, все равно - если просишь ты что-то у Деда Мороза - то письма читают родители, а потом тебе покупают то что ты попросил, и дарят, но только не сами - а отдают аниматору что играет Деда Мороза. Гораздо приятнее мне было бы вручить подарок тебе самому. Ведь я люблю тебя больше чем всякий там Дедушка Мороз, которого не существует. И это письмо - я, конечно же, тоже прочту сам, потому что не знаю совершенно - где Деду Морозу, которого нет, его можно отправить. Прочту, Дим, и постараюсь твое желание обязательно исполнить. Но только не знаю вот... Выйдет ли до Нового года, или, может, чуть позже..."

- Как же это - не знаешь где отправлять?.. - почти возмутился сынок, - А там, у большого магазина ящик стоит - и там почта для Деда Мороза! Там можно...

- Ну это... Не видел ещё, кстати... Ну это ведь тоже делают для того только, чтобы родители будто бы взяли письмо чтобы в ящичек этот с детьми положить, а сами смогли прочитать и подарок купить, понимаешь?..

 Ещё не закончен на этом был тот разговор. У Димы пока что никак что-то не ослабевала вера в героя зимних сказок, и он продолжал энергично настаивать на том что это именно его письмо обязательно нужно отправить, а не читать, и что исполнить желание мальчика на этот раз папа Витя точно не сможет. Наверное сложно представить себе ту семью, где не дети пытаются маму и папу сломить, добиваясь признания в том что Дедов Морозов в мире не существует - ни одного, и одновременно - существуют тысячи - переодетых, фальшивых - а напротив:  ребенок пытается в истине этой обманной о существовании зимнего волшебника устоять. Но... Пожалуй что это одна из реликвий ребенка, оставшихся ему на память о матери - как у отца его всяческие фотографии и забытые перчатки, что все ещё пахнут ее терпкими духами, так у дитя - его вера в существование зимней сказки, которую Тома, единственное что она от себя всегда делала для сына с охотой, ему прививала. Тогда ещё папа был несколько против, и если бы не всецелое обожание им своей жены, то... Виктор Федорович всегда, абсолютно справедливо, в общем-то, считал что вранье ребенку хорошего ничего не даст. Пусть это вранье и не злобное, а напротив - с желанием подарить сыну зимнюю сказку например - но все-таки это вранье. А значит - хорошего из такого ничего вовсе не выйдет. Где есть хоть какая-то ложь - там жди и проблем. И если есть в мире люди, что холодны к своим детям, и от того навыдумывали всяких там персонажей ещё более морозных, но все-таки более теплых по отношению к их малышам, чисто чтобы хоть какой-то просвет в жизни был у подрастающего поколения - так и зачем же тогда эти герои им, что и так могут, сами, любить свое дитя полноценно и сами давать ему чувство опоры, и самостоятельно, без иных проблесков света из сказки, освещать его жизнь своим родительским теплом?.. Что толку - врубать один раз в год на праздники мощнейший прожектор, который заставит глаза детей сверкать, гореть ста тысячами ярких огней, а потом - весь год - оставлять в темноте?.. Не лучше ли каждый же день им дарить тихий и теплый свой свет - пусть немножко и сколько в твоих силах - но чтобы их жизнь и совсем никогда не погружалась во тьму? Виктору Федоровичу казалось - что лучше. А Тома с азартом организовывала Дед Морозов к ним на дом чуть ли не каждую зиму (чуть ли, ведь когда Дима ещё был младенцем - к нему никого не приглашали), и зажигалась, даже сама, немеренным позитивом, как маленькая девочка, честное слово, от встреч с этими идентичными натуральному зимним сказочным персонажем. В итоге - теперь Дима верит в сказку. И с этим так быстро уже ничего не поделаешь. С письмом Витя тоже поделать, казалось, совсем ничего не мог - ведь здесь ситуация просто зашла в тупик. Между "Очень хочу чтоб сбылось!" и "Только ты, папа, сам ни за что не читай!" - надо было бы как-нибудь что-нибудь выбрать. Разубедить сына в реальности Деда Мороза не представлялось возможным, а доводы про людей-аниматоров воспринимались как должное и потивопоставлялось им то - что те люди, конечно же, может быть и искусственные - но ведь есть где-то, все же, и настоящий Дедушка. И читать письмо должен лишь только он. Виктор Федорович было забросил уж все это дело и даже решил не открывать, и действительно, Димино послание - раз его сын так хочет. И, может быть, если вовсе его никто не прочтет и не выдаст подарка - то сын наконец-таки призадумается ещё раз над реальностью сказок, и возможно что это пойдет ему даже на пользу... А может быть, испытуя себя внутренне, ставил папа Витя сам свою щедрость под подозрение - это просто все от безденежья?.. Может быть он боится просто смотреть что написано в этом письме, чтоб ему чуть спокойней то пережить, что он сейчас сыну такого не купит? Возможно он испугался, когда услышал слова о том что папа такого точно не сможет исполнить?.. Может быть. В любом случае - очень уж много дел было в последние дни, и у Виктора Федоровича, в конце концов, просто все вылетело из головы, что касалось письма. Сейчас покупать, что бы то ни было, все равно было не на что, а значит - и читать сейчас было бессмысленно. Да Витя не думал, если честно, и брать с собой это письмо сегодня или вообще когда-либо - но вот, оно вдруг оказалось в его сумке, а значит... Ну, уж наверное только одно это значит - что сын вновь ему напоминает о просьбе: сам кинул конвертик в ту сумку к папе, которую на ночь ещё Витя собирал. И, может быть, даже сейчас он не стал бы читать - в оживленном вагоне, где люди толпятся, и жмутся, и над тобою, сидящим уютненько, нависают как высокие, качающиеся на ветру, деревья, читать детские письма не очень-то, в целом, удобно. Если бы не одно но. Из щели в конверте (а Дима конверты ещё делал так себе... И странно ещё что вообще в этом возрасте делал - где-то примерно хоть, но научился: наверное в детском саду) показалась до боли знакомая папе Вите малюсенькая фотокарточка, с которой глядели на него, одни только высунувшись из конверта, холодные жутко и жутко любимые Томины глаза. От этого даже был выпущен в сумку, откуда едва показался, его телефон, и в обе руки взят конверт. Читать захотелось тотчас же. Откуда там ее фотография?.. Да, пара штук таких - маленьких - было у Димы: он сам ему как-то дарил их, ещё при маме - чтоб были у сына всегда свои фото и мамы и папы... Но отчего она здесь?.. Письмо было вскрыто так бережно и поспешно, как и внутри у папы Вити волнительно, с сожалением и предчувствием чьей-то беды, встрепенулись отцовские чувства. Письмо было страшное, как и все детские письма, своим ломанным почерком, но то что ребенок писал, все равно уже хоть более или менее уверено в своем-то возрасте, папу мальчика даже сперва порадовало. Но вот потом, когда начал читать Витя строки, по листику скачущие как гимнасты на дорожке - то стало оно для него опять страшным - ещё даже более страшным, чем с виду. Писал сын его следующее (с сохранением орфографии и пунктуации автора):

 "здрастуй дедужка марос! (не простой восклицательный знак, а ужасно жирный - обросший кучами линий, как дерево кольцами) Я дима чиловек живу на зимле. хачу тибя очень попрасит падарит мне на новый год маму. ана у миня уже ест только нету давно. приведи ее к нам назад я буду очень рад. на новый год или нет но веди. лучше раньше. я саскучилься очень! (опять жирный знак) мама моя красивая, добрая. покажу тибе ее фото чтобы ты знал кого искать. другую ни нада толка нашу. других многа в сад к нам приходит. папа тоже ее очен хочет опят палучит к новому году я знаю но толко в тибя ни верит. он очень мою маму любит и сильно болеет от этого знаю. поэтому нужно висти сюда маму чтоб папу спасти. когда мама придет папа пиристанет пить таблетки и хвататса за серце потому что када ана была он ни хваталса и ни падал. он очень балеит и гаварит что у нас часта нечиго ест паэтаму он работает многа а у миня тагда ни мамы нет ни папы долга. толка садик. а ест всегда ест я ни знаю пачему папа так гаварит что нет я всегда ем он мне дает поэтому у тибя ест не прашу а иначе бы написал что бы ты с мамай взял и паест но ни пишу. можишь папе взят поест патому что он думает что нет. а мне нет. мне нада маму я очинь ее жду и ана не пришла хатя я придставляю что ана и ни ухадила и миня каждый вечер кладйот спать и цилует и инагда са мной играит в игрушки и гаварит. я биз мамы ужэ ни могу. и папа тожи. я знаю что папа в тибя ни верит патаму тибя ни просит а еслибы да то прасил бы давно я видил как он плачит в комнате с мамыными пирчатками патаму что он думал что я играю в игрушки у миня их многа насарог диназавр лев автобус робат есть палицейская машина я чтота тибе магу падарит за то что маму привел. я сибя хараше вел и ни абманывал толка что я тагда в игрушки играл и ешо что ни знаю как блюда свалилос. и все.
    с новым годам!!!" (три жирных кольчатых знака)

 Виктор Федорович, прочитав письмо, посидел чуть-чуть, глядя на фото, приложенное к посланию, подумал, и полез в карман за ещё одной таблеткой. Совсем скоро пора было выходить, но письмо, аккуратно в конверт снова сложенное и опущенное в волны сумки, осталось стоять, все равно, у папы Вити перед глазами. Что делать с такой странной просьбой теперь - Витя не знал. Дед Мороз здесь, наверное, и правда был необходим. Сам папа не мог бы никак разрешить эту ситуацию, как сильно бы ни хотел этого и сам. Одно только радовало - но как-то до боли, которая даже заставила потянуться ещё и за третьей в карман, радовало - что, оказывается, он в своем горе уже не один. Оказывается - его боль уже знают, а боль разделенная хоть с кем-то в мире - становится чуточку меньше... слегка. Оказывается есть кто-то, кто даже жалеет, наверное, его за простую, содрогнувшуюся от страшного удара, и такую несчастную теперь, эту его жизнь и, не будь этот кто-то своим собственным сыном, которого ты должен бы сам, вообще-то, спасать от душевных страданий и ран, наносимых большим черствым миром (не он тебя - это уж точно) - так стало бы тотчас же легче. Теперь же, когда это был именно сын - стало именно что тяжелее. Так тяжело что и очень легко одновременно. Настолько тяжелая, неподъемная ноша теперь оказалась вдруг перед ним - обязанность разрешения сложной ситуации, сложившейся внезапно, да ещё в чужом сердце, и в сердце ребенка, где хирургия любая должна быть предельно осторожна, тонка - настолько немыслимо огромный груз, что к нему Виктор Федорович даже не смел подступиться, а значит - ему было очень легко. Ее он никак не поднимет, а значит и пробовать нечего. Значит - легко. Он шел по заранее тысячу раз проверенному маршруту, который ещё продолжал проверять уже прямо в моменте по карте, и думал - безумно легко и опустошенно немного даже - о том, как неважно вот это все: и она, и он, и их ссоры, любовь, расставания, измены, когда есть душа, для которой все это лишь только, вообще, и имело бы место быть - душа их маленького Димки. Сейчас отчего-то себя Виктор Федорович чувствовал полным нулём, абсолютно ничем - то ли от того что в себе совершенно разочаровался сегодня: в себе, не способном решить даже маленькую, ничтожную, скромную задачу - сохранить ради сына семью - то ли из-за того что покорность и стыдливое смирение, приходящее в душу с осознанием того что ты небезразличен кому-то, что кто-то болеет за тебя, думает о тебе, заставили его ощущать себя малым, пришибленным, тихим комочком в структуре мироздания - но факт остается фактом: себя Виктор Федорович ощущал сейчас вовсе ничем. А вместе с ним - обесценилась внутренне даже и Тома: она ведь имела значение, как оказывается, лишь только как часть его мира - огромная, лучшая часть - а раз мир целиком обесценен, то и контрольный пакет его акций имеет значение тоже ничтожное. Пожалуй что только лишь сын оставался ещё в мире значимым - ведь он, в одночасье, занял позицию верхнюю во внутренней иерархии Виктора Федоровича - позицию над ним самим: значение верхней, и самой огромной матрешки из целого деревянного расписного семейства: сын был вокруг - сын вмещал папу в себя и давал ему ценность, считая важным в своем сердце, и маму тоже - и маму даже, во многом, уже встроенную в папу, как следующую, мельчайшую матрешку, а мама, действительно, была у него - у папы - внутри... Вот и все распределение. Как бы сыну ещё дать понять что он важен, а вовсе не мама и папа?.. Внутри сына все - он держит семью внутренне, а ни папа, ни мама, не могут. Сын должен понять как-нибудь что все это не стоит его даже малейших волнений - он выше, чем все эти люди вокруг и... Но ведь опять же - теперь это так только лишь в чьей-то парадигме?.. Только в системе мироздания Виктора Федоровича?.. Он слишком уж сильно успел подзапутаться в мыслях, пока шел к работе, и хорошо ещё что не в дороге. Дорога пришла прямо к месту, куда он и должен был наконец-то прибыть, а благодаря этому Виктор Федорович не опоздал. Был риск не успеть из-за того что оттягивал до последнего папа уход свой из дома сегодня, вопреки собственной привычке всегда выходить заранее, но риск этот был, все же, меньшим, чем риск оставлять одного ребенка на произвол судьбы. Хотелось, уж очень, как можно больше сократить срок на который останется мальчик дома один. И как хорошо что пришел он к работе! Как здорово что сейчас есть на что абсолютно отвлечься и вовсе не вспоминать о своих передрягах! Листовок, конечно же, было много, но тяжесть их, все же, была куда легче, чем тяжесть его размышлений и чувств, что до этого тяготили сознание. Шагая по улице к первому дому он очень старался как можно лучше сконцентрироваться на работе и на одной только работе, которой, и действительно, было немало, чтобы не думать про то, что за невыполнимая задача стоит теперь перед ним и Дедом Морозом в одном лице, и что делать в том случае, если с нею (а это - практически и есть единственно возможный вариант развития событий) ему не удастся справиться. И первое время это вроде бы даже ему удавалось. Два первых дома по ходу движения прошел он, усердно раскладывая по ящикам листочки, делая фотоотчет и тут же, по пути, готовясь набрать следующий код домофона, который отыскивать нужно было в присланном ему списке. Все шло хорошо, и дела эти полностью почти поглощали в первое время его сознание и абсолютно занимали руки. Но вот... Случился с ним дом... Дом четвертый по счету. Дом слишком, слишком похожий на тот, где жила его Томочка молодою студенткой, ещё едва лишь с ним знакомой - на дом, под крыльцом у которого он впервые дождался ее, согласившуюся с ним пойти погулять, и под окнами у которого после всегда проходил с замиранием, а если они светили - то вздрагивал так от их света, как от ее, самого милого в мире, взгляда. Дом как-то очень к нему незаметно подкрался и встал в полный рост перед глазами - такой беспощадный, каким только и может быть городское здание. Виктор скорей от него скрылся - в его же подъезде - и, внутренне кляня всю популяцию типовой застройки, принялся самозабвенно рассовывать по почтовым ячейкам листовки с рекламой. Рассовывал, да рассовывал, а ОНА все влезала в сознание между почтовыми ящичками, вокруг них, изнутри может быть даже - Тома, жестоким видением, заполняла перед ним почтовые ячейки, как будто сама была типографскими листовками. В груди стало остро покалывать, и Виктор Федорович ненадолго прервался, отфотографировав достигнутый в этом подъезде результат, чтоб отломить из блестящего блистера пятую за сегодня таблетку (четвертую проглотил ещё лишь завидев знакомое здание-двойник). Был и ещё один дальше подъезд у треклятого дома, и ещё, и ещё... и ещё... К концу всех подъездов закончилась пачка листовок и блистер таблеток, и, не оглядываясь, Виктор Федорович поспешил к следующему зданию, в пути распаковывая новую, из выданных ему в рекламном агентстве. Распаковал бы и новый блистер, но больше уже с собой не было - вчера вспомнал-вспоминал ещё что надо взять, а про них так и не вспомнил. И ладно. Негоже горстями химию глотать. Лучше просто не думать, по возможности... Но получается это не слишком-то хорошо... Как так получилось что было - всего одна жизнь, и всего одна только любовь, а потом стало - две любви и две жизни. И каждая из них теперь просто разбита. Могла бы разбита быть только одна - тогда, когда Витя ещё не являлся ее мужем, когда только-только ее начинал потихоньку просить согласиться, когда несколько раз она твердо отказывала, но все же потом приходила к нему на свидания вновь... Как просто могло бы все в жизни сложится! Он так же остался бы с изувеченным сердцем (а может быть что и меньшею болью отозвался бы в прошлом разрыв, ведь ее причиняла бы только потеря любимой, но не ещё многих лет, сил, эмоций и самых прекрасных надежд, что ушли от него вместе с нею сейчас), но только бы он один. А теперь - он дал начало новой жизни. И жизнь эта тоже, ничем и ни перед кем не провинившись, должна страдать от потери, которой с ней никогда бы могло не случиться, будь Виктор однажды чуть более осторожен на своих жизненных путях. Однажды его Дима мог появиться в другой семье, где, может быть, Виктор Федорович и не был бы столь же, как здесь, счастлив в моменте - пока Тома все ещё была рядом - но счастье, чуть меньшее, растянулось бы, может быть, на весьма более долгое время, и не случилось бы резких тогда перепадов - таких огромных даже для взрослого, и наверное уж гигантских просто для маленького ребенка. А вот теперь - мамы у малыша больше нет, скоро может не стать и отца, а ведь мог бы он жить совершенно спокойно и горя не знать с другими родителями. Пожалуй что нужно теперь Виктору Федоровичу решать не одну только задачу - как подарить сыну маму на Новый год (а эта задача по сути своей невыполнима), а ещё и ту - как подготовить его к тому что и папа, возможно, совсем скоро из жизни его исчезнет. Конечно врачи не давали каких-либо точных прогнозов, конечно они не сказали и точно о том, что худший исход непредотвратим, и Витя не знает ни будет ли это скоро или не очень, ни будет ли это вообще, ни как и при каких условиях будет, если будет. Он знал только то что могло бы не быть, да и то - не наверняка а лишь с наибольшей вероятностью - если отдать просто немыслимые для него деньги за эту, хоть более или менее приемлемую определенность. Определенность - хоть отрицательная, хоть положительная, была бы сейчас как нельзя кстати. Она - даже если бы и со знаком минус - давала б ему хоть примерное понимание того, что ему делать дальше. Хотелось бы сыну не портить ни нервы, ни настроение, и вовсе с ним ни о чем о таком не беседовать, но если... Но ты ведь не знаешь - когда все случится?.. А может быть даже сегодня?.. Конечно же только бы не сегодня... От ужаса этой внезапной мысли "А вдруг прямо сегодня?.." внутри у Виктора Федоровича мозг забил во все колокола и стал винить его в том что не предусмотрел папа Витя такого варианта раньше: ведь сын дома один, а сестре может не догадаться, если что, позвонить, да и приехать ей будет непросто и, в любом случае, небыстро, а других людей нет, а если вдруг с тобой что-то случится - так кто же ему позвонит?.. Кто же скажет?.. Как Дима узнает о том что случилось, как справится с нервами и как действовать будет когда придет ночь, а вот папа его - ещё нет?.. От лавины панических мыслей в груди стало колоть и давить с подныванием только сильнее. Уже Виктор Федорович стал задыхаться - от мыслей и быстрого шага по зимним морозным дворам, полез за таблеткой и вспомнил что нет у него их больше. Ну и ладно... Решил просто меньше стараться переживать - тем более уж по надуманным всяким причинам -  и не тратить драгоценное время на поиски аптеки где-нибудь поблизости. Лучше отбегать скорее по всем адресам, раскидать все листовки, и поскорее нестись к сыну домой... Хотя бегать в тяжелой зимней одежде, с тяжелой массивной сумкой наперевес то по морозному воздуху, то по жарким подъездам - оно и само по себе не благотворно влияет на сердце и на дыхание. Тем не менее, если ещё и не прибавлять к тому лишних волнений - то будет наверное даже терпимо. Пока что бежит через двор - Виктор Федорович проверил ещё раз - не позвонил ли Дима ещё?.. Нет. До сих пор. А вдруг что случилось?.. Он посмотрел на время. Или просто спит?.. Наверное - спит. Он, если его не будить - так тот ещё со-оня!.. Но все же... Конечно не может и из-за этого Витя не переживать. Что делается там с сыном, без него?.. Даже если Димка спит - все равно ведь чего только ни может случиться! Соседи зальют, загорится проводка, утечка какая-нибудь газа... Чего только в мире не может быть. И от этого боязно, очевидно. Как бы быстрее ему закончить дела и вернуться домой! Но стопки листовок ещё очень-очень нескоро иссякнут, а после - ещё нужно будет идти и за новыми. Ну, значит - одно только можно попробовать сделать: забыть про проблемы и делать как можно быстрее то что делаешь, не отвлекаясь на мысли - а там, глядишь, все и обойдется.
 Спешит по морозным белым улицам от подъезда к подъезду Виктор Федорович, светает вокруг и становится все белее и белее, несутся теперь мимо него бесчисленные электрические гирлянды, развешенные тут и там, уже куда более нежными огоньками, чем в темно-синем воздухе: на фоне светлых тонов - и сами гирлянды становятся тоже светлее. Становятся они будто гирляндами-девочками - гораздо теперь более мягкими, нежными и уютными, чем гирлянды-мальчики темного времени суток. Как странно что все огоньки те же самые, а чувство от них абсолютно другое! Задумался только об этом Витя и даже порадовался было тому что отвлекся на этот, совсем посторонний предмет, но... Гирлянды напомнили старые - те что он видел когда-то, в те дни когда его с Томой мир ещё не был разрушен. Гирлянды тогда и сейчас, как и на фоне различных бликов, красок, тонов и цветов, что сменяют друг друга в течении дня - это совершенно ведь разный свет!.. Виктор Федорович с удивлением для себя это сделал открытие. Вот уже второй год как не видел он в мире таких же гирлянд как тогда - ни одной... И сейчас только впервые сам осознал что не видит. Тогда они были полны изнутри его домом, семьей, теплотой и надеждами - самыми светлыми - сладостью их вероятного исполнения, которому, вроде бы, ничего не препятствует, и сознанию общности с тем, что в будущем твоем занимает место чудесное, дивное и желанное. Тогда ещё были другими гирлянды... Наверное их просто перестали производить - вышли из моды. Теперь гирлянды - холодное нечто: когда-то пустое, тупое, когда-то - до ужаса острое - лезвием по груди. Когда-то он вешал гирлянды и дома - на окна - чтоб Тома порадовалась. Теперь же лежит, видно, в ящике где-то гирлянда, и он про нее даже забыл... Надо будет повесить - хотя бы уж Димка порадуется... Зашел Виктор Федорович и в ещё один дом - очередной - особенно новый, высокий, элитный. И принялся было раскладывать в ящики листики, но тут зазвонил телефон. Наверное Дима звонит наконец. Достал поскорее смартфон, чуть ни выронив стопку из рук - чтобы случайно не пропустить... Но... Опять чуть не выронил стопку. На этот раз - от изумительного факта: отображается на экране смартфона безжалостно близкий контакт - это Тома. Он все ещё выглядит так же, когда на входящий от этого номера смотришь - совсем он, в отличие от гирлянд, с давних пор не изменился, а может быть - стал даже более ТЕМ ЧТО И РАНЬШЕ. Наверное по ошибке звонит?.. А может быть?.. На пару мгновений уж Виктор Федорович чуть сам ни поверил в Деда Мороза - неужто такие случаются зимние сказки?.. Вдруг Тома звонит ему, правда, с желанием именно с ним поговорить?.. Как бы то ни было - сама возможность услышать ещё раз ее (ЕЕ!) голос, не растратив, при этом, запас ее, и так скудного, терпения своим самовольным звонком - просто бесценнна. Стараясь запомнить получше и сохранить в себе этот момент, но при том и не слишком тянуть, а успеть все же взять трубку, пока случайный, возможно, звонок не прервался - Виктор Федорович снял трубку. Хотел заговорить, но голос в горле застрял. Тома первая начала тараторить с того конца провода:
 "Дорогой, привет! Слушай, я скоро к тебе забегу, если ты сейчас дома?.. Пакеты пока занесу: чуть к столу на Новый год набрала... Минут через двадцать. Открой, ладно? Я без ключа. Еду из магазина, короче - сейчас твоему Димке боль-шо-оой самосвал там купила - не знаю... Наверное даже больше чем он сам!.. - беспечно смеется, как ни в чем ни бывало, Тома, а Витя ушам своим просто не верит, - Слу-ууушай... А я сейчас подумала - пока там ходила... пока не забыла - у нас же где-то в ящике вроде гирлянда должна эта быть... Ну-ууу, электрическая... На окне ещё, помнишь, висела?.. Я думаю - может ты поищешь?.. Повесили бы - пусть сверкает!.. - и Тома опять рассмеялась своим дивным смехом.

- То... Тома... - едва начал что-то в ответ лепетать Витя, - При...вет... Я... Спасибо большое что позвонила! Я... Очень... Очень рад... тебя слышать. Ты... Приезжай, приезжай конечно - я скоро, я... я сейчас только ещё на работе, но... Может быть отпрошусь, ничего... да... Я, знаешь, как раз только что про гирлянду про эту как раз вспоминал и... Сам думал, как раз - что пора бы повесить!.. - и Виктор Федорович засмеялся так радостно и так отрадно, как не смеялся уже больше года, - А Димка... А Димка - уже большо-ооой!.. Хэ-хэ, знаешь, ты как увидишь его - так наверное удиви-иишься!.. Он сам сейчас - самосвал ещё тоо-от!.. Так что надеюсь - справится... А вообще - конечно не стоило!.. Ты бы пока так - налегке заезжала, а ты... Зачем-то ещё это...

- Ви... Вить, это ты?.. - неуверенно и неловко узнала Тома.

- Да. - застыл, улыбаясь очень нервно почтовым ящикам Витя.

- Вить... Оо-ой, извини... Я наверное номер не тот нажала. Да... Слу-уушай... Неловко вышло. Ещё ведь думала тысячу раз уже стереть, а... Тут у меня, понимаешь, "Муж два" и "Муж один", и я все время в один хочу ткнуть, а попадаю в другой... Только раньше хоть сбрасывала, а сейчас даже и не поняла - за рулем просто, видишь как...

- Да ничего-ничего, я... Я просто подумал что - Дима и... Думаю - вдруг это мне ты... действительно... звонишь?.. Раз... Дима...

- Я... А-ааа, нет! Это Дима - который у Яши племянник. Мы просто к нему  в четверг в гости поедем и надо же хоть что-то ребенку подарить?.. Ну, сам понимаешь - ведь праздник все-таки. Мы даже так с Яшей придумали - что он в Деда Мороза оденется, и его сам поздравит. Представляешь как здорово?!. Я и костюм ему уже подобрала - очень красивый. И Яше идет. Так что - скоро поедем... Слушай?.. Ты извини что побеспокоила ещё раз - давай, я уже отключаюсь... Ещё нужно Яше, тогда, дозвониться, а то потом ждать буду где-нибудь в подъезде!.. Давай, извини за звонок, пока...

- По... Да. - не успел договорить свое "Пока" Виктор Федорович, как уже услышал в трубке гудки. Он спокойно убрал телефон в свою сумку, оттуда же достал чуть листовок и начал раскладывать их по почтовым ящикам. - Муж один... Муж два... - проговорил себе под нос Виктор Федорович спокойно, - Значит, все-таки, муж...
 Виктор Федорович спокойно пошарил рукой по карману и ничего не нашел. Они с утра ещё закончились. Ну и нечего глотать химию. Начал дальше раскладывать - медленно, сонно, систематично. Закончилась хлипенькая стопка листовок в руках, и он сразу полез за новой - ещё есть уже распакованные, но не вытащенные наружу из сумки.

- Давайте у Вас сразу возьму?.. - улыбнулся ему оказавшийся рядом красивый молодой человек, протягивая за листовкой руку - Моя как раз следующая. - кивнул он на неопыленный пока что шмелем рекламной индустрии ящик.

- Я... Да, сейчас... - у Виктора Федоровича листовки внутри темной сумки чего-то размылись, поплыли и потемнели, а в груди слева очень сильно кольнуло и сжало, продлившись скрипящей ноющей болью, но на автомате он вытащил сразу листовки, и с ними - ещё всякой всячины что лежала в сумке случайно прихватил: пакет, что для похода в магазин здесь был сложен, ключи кажется звякнули тоже об пол, ещё какие-то вещи... Все это протянуто было неловко решившему ознакомиться с рекламной брошюрой жильцу, и он тоже стал расплываться и таять в глазах, а потом резко, как на экране отключенного телевизора, погас и исчез вместе с новым элитным подъездом.
 В наступающем мраке Виктор Федорович сам себе постарался внушить: "Только бы не сегодня..."

***

 В квартире Московского элитного дома, а именно на десятом его этаже, произошла в тот день такая вот сцена:
 Мужчина - лет двадцати шести на вид, которому было на самом деле уже двадцать семь (возможно что он бы казался и старше своего возраста, если бы не счастливые дни в абсолютной любви к дорогому его самому человеку, от которых по-детски наивные, все ещё, его глаза светились особенным, юным светом в последний год с небольшим) сидел на стильной кушетке так собранно и напряженно, что именно в этот момент все старше и старше казался чуть ли не с каждой секундой. На столике перед ним - на красивом, стеклянно-мраморном журнальном - лежали пол стопки рекламных брошюр, чуть расползшихся лесенкой, пакет из дешевого магазина - уже потертый, но ровненько сложенный, ключи и пара пустых блистеров от повылуплявшихся из своих ячеек таблеток, а ещё - письмо. Конверт, неловко склеенный из какой-то цветной бумаги, лист А4 с неровнейшим, скачущим текстом, и фото с красивейшими холодными глазами. Молодой человек думал. О чем - вам пока не скажу. Сейчас, вижу, сами узнаете... Может быть. Если только и можно узнать до конца - о чем мыслит внутри человек. Сначала нам нужно бы встретить ещё одного героя этой сцены, что в новейших, стильных, дорогих декорациях появится буквально вот-вот. А вот и он! А вернее - она. Она вламывается, радостно, в дверь, которая оставлена открытой, и мороз залетает с ней вместе в элитную студию во всем своем, полном, предновогоднем веселье, искристом блеске и звонкой ясности, похожей на бубенцы лихой тройки, несущейся по снегу.

- Ооо-оо-ооой, Яша!.. - ставит красивая стройная женщина несколько новых, блестящих зимней свежестью и хрустом, пакетов с покупками на пол, и, опершись на дверной косяк, пытается отдышаться, развязывая шарф. - Я сто-ооль-ко всего набрала!.. Сейчас будешь смотреть. Ты бы знал - там какие очереди - просто мрак!..

- Том...

- Да и пробки - беда!.. - расстегивает женщина молнии длинных сапогов, начиная, одновременно с тем, сразу и стягивать их со своих ног. - Хорошо ещё хоть от нас близко - так я хоть доехала...

- Том, ты... - начинает опять молодой человек, едва к ней оборачиваясь, не вставая с кушетки.

- Слушай, надо включить чайник - чайку заварю хоть с дороги... - проходит уже мимо него красивая женщина, направляясь к кухонному столу, а по лицу молодого человека пробегает ветер от отлетающей при ходьбе полы ее дубленки. - Пи-иить - жуть как хочу!.. - и она уже пьет, налив просто воды в дорогущий стаканчик. - Яш, ты, может быть, разберешь потом сумки?.. А то я устала, как просто...

- Том, слушай... я... я разберу потом сумки. Ты можешь со мной только чуть сначала поговорить?..

- Да, сейчас... Руки помою. Но только не долго - там нужно креветки убрать в холодильник - испортятся. Но пока пусть лежат - все равно ведь с мороза. Ну-уу как ты тут без меня?.. - прищурилась Тома игриво, не глядя на руки, которые обливает вода, шипящая из крана.

- Том... - Яша тяжело сглотнул и не смог говорить дальше.

- Ну, что-оо?.. Что-то случилось? - расстроенно губки надула Тамара и покачала с шутливою жалостью головой, выключая, тем временем, кран. - Сейчас... Сниму вещи, и мы обо всем поговорим. - она снова обдула лицо молодого человека раскрытой дубленкой и принялась снимать ее же у него за спиной, вешать на стойку в виде деревца возле двери, и болтать о каких-то своих приключениях в большом магазине сегодня. Обрадовавшись снова за этим своим монологом лучше некуда, Тома вернулась к журнальному столику и приземлилась, как птичка на веточку, перед своим Яшей на креслице подвесное - молочного цвета, пушистое. - Ну что? Давай, говори - я тебя слушаю. Чего там в хорошенькой голове моего мальчика делается?..

 Яша сразу не смог говорить. И смотреть на нее, кажется, тоже не мог - во всяком случае сразу же отвернулся. Чуть-чуть посидев так, он все же вдохнул глубоко и выдавил из себя:

- Том... Ты почему мне не сказала?..

- Что не сказала? - не поняла Тома, но напряглась. Было много вещей, уж скорее всего, о которых когда-либо и при каких-либо условиях она ему не говорила - во всяком случае по мгновенно же изменившемуся настроению Томы - это было понятно.
 Яша ещё раз, ещё глубже вдохнул.

- Что у тебя... сын есть?..

- Сын?.. - с интонацией невинного непонимания выпалила Тома, но осознав что оспорить такой явный факт, раз уж он все-таки вышел наружу, ей вряд ли удастся, подумала что же сказать. - Нуууу....

- И муж...

- Он не муж - мы уже развелись. - настойчиво заявила Тома.

- Ну и мы с тобой ещё не женились - какая же разница?.. Ты же сама говоришь что это для тебя не имеет значения, и сама не хотела, и...

- Яш, ну ведь это в другом абсолютно контексте! Когда все... Когда все ещё только начато и ты не оформляешь отношения чтобы было легче - то это одно... Но они длятся. А если ты их завершил, и уже был развод - то ведь это... А как ты узнал?.. - неуверенно, чуточку боязливо, но все же и жадно до информации столь ее пугающей, все-таки спросила Тома.

- Я... Бог дал. На любое вранье ведь у человека должны открываться глаза?.. Вот Он мне их и открыл. Том?.. На, прочти... Ты давно видела сына?

- Я... - озадаченно принялась одновременно и пытаться разобрать детский почерк Тамара, и тут же придумывать что отвечать. - Ну... Наверное видела когда... - сделать вид что с головой погрузилась в текст и забыла за этим даже договорить - это, пожалуй, было лучшим что могла она сейчас изобрести.

 Ещё минутка или чуточку больше прошло в тишине и, как говорится, за чтением - Тома пыталась, читая письмо, разобрать детский почерк, а Яша глядел на нее с очень горьким непониманием, и пытался, наверное, читать по ее лицу - что же там в ней происходит. Практически ничего не прочел. Тамара только покачивала головой, взбираясь и опускаясь по пикам танцующих ломанных строк, очевидно с триумфом отмечая свою каждую достигнутую, покоренную вершину и победу над диковинным шифром, который мешал ей легко понимать слова. Дочитав - она растерянно, вопросительно, виновато, слегка иронично даже, и на всякий случай кокетливо, поглядела на Яшу, который смотрел на нее очень пристально.

- Это о тебе. - не отрываясь от ее глаз объяснил молодой человек. - Вот - твоя фотография.

- Ну... - Тома растерянно приняла пододвинутую к ней по столу фотографию и стала рассматривать - словно в ней тоже было не просто так сразу разобраться, как и в корявом детском почерке. - Это я тут ещё после ночной смены... - оправдалась она и чуть-чуть засмеялась неловко, - Когда студенткой ещё подрабатывала... Поэтому вот... Такая невыспавшаяся - круги под глазами... И как это... все это к тебе попало?..

- Случайно. Мне дали случайно письмо, а из него - из одной щели - твоя фотография высунулась. Том, почему ты мне раньше про все не сказала?..

- Н...у... Я...

- Ты понимала что я не пойму?..

- Ну... Я...

- Ты правильно понимала. Ты знаешь мои принципы... Том... Том... - Яша сошел на дрожащий шепот и стал задыхаться, - За что ты меня сделала грешником?.. За что?.. Ты же знала?.. Ты знала что я... никогда... Никогда, никогда бы не...

- Ну... Ну, Яш?.. В чем же я тебя сделала грешником?.. Каким образом? - улыбнулась заботливо Тома.

- Ты знаешь - каким. Я никогда бы не смог... Ты понимаешь что мне теперь жить как-то с этим?.. Мне понимать что я увел чью-то мать и жену из семьи, что я разрушил жизни... Ты понимаешь?..

- Ну... Ты-то причем?..  Яш... Ты просто слишком уж часто на этих собраниях ваших бываешь!.. Не надо все так принимать близко к сердцу! Всего-то...

- Ты всё знала... Ты это специально?.. Ты ходишь со мной на собрания, ты знаешь как я хочу быть чист, ты слышишь что я хочу и тебя привести к вере, а ты?.. Ты специально?.. Ты облила грязью всю мою жизнь... Ты... Ты разрушила не только те жизни, но и мою. Понимаешь?.. Мне в этом теперь до скончания жизни каяться и как-то... и как-то, не знаю, отмаливать. За что ты со мной так?..

- Я... Ну просто я очень тебя люблю и тебя не хотела расстраивать. Ты же сам говоришь что ты бы тогда никогда, да, не смог меня, Яш, полюбить?.. - пустила слезу Тома и рассмотрела ее, взятую на кончики остренького маникюра. - Ты и сейчас...меня... больше не любишь?.. - заскрипел ее голос как будто бы в плаче.

- Я? Я тебя дико люблю... Страшно люблю. И поэтому мой, этот, грех ещё в тысячу раз  хуже, Тома... В миллионы раз. Но... Но больше, действительно, - Яша гигантский глоток сделал, при том ничего не глотав, - не могу... быть с тобой. Сама понимаешь...

- Ты меня больше не люю-юбишь!.. - проныла Тамара, зажав в маникюр переносицу. - И никогда... Никогда не любил!..

- Я... Люблю. Если б только ты знала - насколько, то... Я тебя больше себя, Том, люблю, но... Но Бога - ещё сильнее. Ты должна это понять. Мы больше не можем быть вместе. Ни-ког-да... - прошептал Яша, дрожа.

- Яш?.. Ну как же не можем?.. - прошли слезы Томы, как будто бы и не бывало, - А... Как же Израиль? Мы же в Израиль с тобою летим через месяц?.. Да?..

- Нет, Том, не летим.

- Как?.. А ты же уже деньги собрал и...

- Нет, Том, на них полетит другой человек и... Хотя может быть что и я с ним. Или ты... Не знаю - уж там как решите. Если и вообще...

- Какой другой человек, Яш?..

- Твой муж. Он сейчас в реанимации, и... Если его только получится вытащить - нужно будет, все равно, обязательно делать операцию - иначе никак. Врачи сказали. Ее как раз могут сделать в Израиле... и... Если сейчас его вытащат - то я просто обязан буду все оплатить.

- Как, Яш?.. Ну почему ты обязан?.. Ну кто тебе это сказал?.. Ну? Ты вообще ведь ему совершенно никто и...

- Я - кто. Я тот, без кого бы всего этого не было. И... Даже просто - по Христиански - если бы мне незнакомый, любой человек, с кем меня жизнь свела, нуждался - я должен был бы помочь. А тем более...

- Ну, здесь как хочешь - я в целом не против... Тут делай как знаешь: твои, все-таки, деньги... Но...

- Да, и конечно же сделаю. Если только... Молись чтобы твой муж выжил, если ты вообще умеешь молиться, потому что если нет... если нет... Том, ты не знаешь что сделала сейчас с моей жизнью... Ты все уничтожила... все. Если б ты знала - как я хотел семью, как я жил этим... Том... за что ты так со мной?.. За что ты мне сразу не сказала?..

- Яш... Ма-ааленький... Слушай, - встала с креслица Тома и подошла приласкать своего Яшу, который давно говорил будто даже не с ней, а с пространством - пустым местом. - Ну ты прости-иии меня, ладно?.. Давай мы попробуем просто сейчас все забыть и... Начать новую жизнь, да?.. - гладит его по плечу Тома.

- Какую начать, Тома, новую жизнь?!. Какую начать ты жизнь хочешь, когда ты оставила жизнь?.. Оставила собственного ребенка, который тебя, видишь как ждет... Ты оставила жизнь которую сама родила. Как ты можешь теперь жить по-новому?.. Можешь, живешь, вижу, Том. Но разве твоя жизнь с той жизнью не связана больше навеки? Ты и с мужем своим тоже связана - это Божий закон.

- Ну... Я его больше совсем не люблю... честно-честно!.. Да и вообще никогда не любила. Ты можешь знать - что ты только один мне теперь, и давно уже, нужен... Яш... - обняла его голову Тома, - Ты самый мой лучший, любимый мой мальчик... Яш... - Тома присела на корточки рядом с кушеткой и принялась гладить плечи в хлопчатой рубашке, - Я очень, очень тебя люблю. - шепнула Тома ему в лицо и прижилась щекой к щеке.

- Том... Отойди... Отойди от меня, Тома. - закрыв глаза и содрогаясь от подступающих слез твердо проговорил Яша. - Если любишь, то отойди... И... - он сорвался на плач, но тут же перестал и добавил шепотом, - И больше... пожалуйста... ко мне никогда в жизни не подходи... Никогда. И, если можешь - вернись к своему сыну. Хотя бы к нему. Я не могу тебе диктовать ничего про мужа - это не мое дело... Но хотя бы к ребенку. У него должна быть мать... Хоть какая-то. Тогда, может быть, я тебе и прощу, и... Нет... Ты это знаешь - я просто прощу. Я всегда тебя просто прощаю и... больше никак не могу... Не могу, вот и все... а иначе...

- Ну Яш... - отстранившись нехотя и стоя над ним попыталась свои привести доводы Тома,  - Зачем ворошить прошлое?..

- Оно не прошлое, Том - это твое настоящее. Будущее... И не только твое уже, но и мое. Теперь - и мое. Ты должна сделать все, что в твоих силах, для сына. И я тоже сделаю. Ты должна снова с ним жить в одной семье - неважно... с мужем это будет или... нет уже.

- Ты выгоняешь меня, Яш?.. - опять заскрипел голос Томы, - Из квартиры?..

- Нет, можешь жить. Я сам съеду. Сегодня. Пусть будет для мальчика тоже... Ты знаешь где он живет?

- Да. Ну, если они только не переехали... У них съемная квартира была - двушка на севере. Я надеюсь они уже не там - гиблое место... Уж не хотелось бы опять туда возвращаться по твоей воле... Я... Может быть я найду мальчику няню, если... Если вдруг... Витя... ну... И, надеюсь что все будет хорошо. Кстати, а может быть... Есть же у Вити, по-моему, Света - сестра. Может быть ее можно будет просто тогда попросить?.. Она, если что, и с детем посидит и...

- Сейчас. - раздраженно прервал ее Яша и потянулся к зазвонившему на столе телефону. - Алло?.. Да. Да? Ага... Хорошо, да, конечно. - Яша знаком к себе подозвал Тому, включил на громкую и из трубки, начав с полуслова, женский голос спросил:

- ...икторович, сейчас передам трубку больному. Виктор Федорович, я подержу телефон - говорите.

- Здравствуйте. - сказал Яша первым. - Вы как?

- Здра... здравствуйте. - потихонечку заговорил Виктор Федорович с того конца провода. - Спа...сибо Вам большое, что... скорую вызвали... Мне передали... Я - уже ничего. Я... Спасибо огромное! Я... Извините что так неудобно вышло... Я не хотел чтобы... Ну, неудобства кому-то такие... Спасибо...

- Да не за что... Это Вы изв... Вам что-нибудь нужно - помочь, привести, передать? Если что я могу сделать - все что угодно, неважно... Звоните если...

- Да, я... Я бы очень хотел попросить - только одно, если можно: Вы позвоните пожалуйста сыну - мне бы ему не хотелось сейчас... самому... чтоб не переживал. У меня сын один дома остался - ему нужно, если Вы позвоните, передать чтобы он сам набрал сестру мою, Свету, и попросил...

- Подождите, простите - ключи... Вы мне дали случайно - это от Вашего дома? Я просто забрал чтоб у Вас где-нибудь потом снова не выпали. Потом думал отдать. Если это от дома - я сам могу съездить и с сыном поговорить, помочь если что. Вы не против? Я прослежу чтобы все было нормально.

- Да, я... Спасибо, спасибо огромное... Я был бы Вам очень благодарен! Если Вы можете на чуть-чуть к нему съездить - проверить, ну, все ли нормально... и тогда... Ну, было бы и вообще замечательно. Спасибо большое... Я адрес сейчас... Вам...

- Не нужно. Вы там же живете, где раньше жили со своей первой женой?

- Да... - растеряно ответил Виктор Федорович с того конца провода. - А...

- Я с Вами потом обо всем, если можно, ещё поговорю. Надеюсь сегодня подъехать под вечер. Нам обсудить нужно Ваш перелет и...

- Какой перелет?

- Я потом расскажу Вам подробнее. А пока мы с женой... С Вашей... Съездим проведать Диму, а Вы отдыхайте. Я вечером все расскажу, не волнуетесь, и все обговорим и... Простите пожалуйста... Все... Извините... Сейчас не могу говорить... Поправляйтесь. До вечера. - положив трубку молодой человек встал, быстро вытер глаза и, схватив с дивана разложенный там костюм Деда Мороза, направился к двери мимо качающегося до сих пор ещё в воздухе кресла, - Говори адрес, поехали.

***

 Мальчик Дима сидел за столом и, уже в третий раз за все утро налив себе в кружечку молока и насыпав хлопья, помешивал их ложечкой. Это очень интересно было - какими другими становятся хлопья, и молоко, и стаканы, и ложки, и люстра, и занавески, и носорог на ковре - когда ты один только с ними в пустой и огромной квартире. Каким, совершенно новым, становишься и ты сам - когда ощущаешь себя большим, умным, ответственным сам за свою жизнь. Теперь ты один и ужасно здорово чувствовать себя настоящим хозяином самого себя: иметь право сам, самому себе, наливать попить и накладывать поесть - вот и ходил третий раз уже Дима к столу, чтобы вновь ощутить это дивное чувство. Ещё если б только не странная очень тревога - что все это может продлиться вот так вот всегда, почему-то весь день беспокоящая мальчика - так он бы, возможно, и вовсе сполна наслаждался своим положением. Но... Грустно без папы, как ни крути. И мамы, конечно же, тоже ему не хватает. И даже когда телевизор включаешь и смотришь мультфильмы - они там идут, в телевизоре, яркой своею мультяшной жизнью, но ты всё равно постоянно сидишь и ждешь папу - когда же он придет?.. Наверное даже и часть того счастья, которое чувствуешь ты от своей, теперь полностью самостоятельной жизни - как раз-таки тоже относится именно к папе, и к тому как он будет тобою доволен, когда поймет что ты у него взрослый уже совсем и вообще - молодец. Часть счастья от этого самостоятельного дня с собою наедине - как раз не в моменте текущем - а в будущем, когда ты уже будешь вновь не один, но при этом - уже тоже самостоятельный в чьих-то глазах.
 Ещё не успели в стаканчике хлопья размокнуть, поэтому Дима не ел, а смотрел лишь на них - как они здорово, желтыми лодочками пупырчатыми, плывут по молочному морю. Как раз в это время в дверях и раздался звонок. Дима вздрогнул и напряженно прислушался. Папа ещё возвратиться не должен был. Хотя - до него он не смог дозвониться сегодня утром, а значит - может быть что-нибудь и пошло не по плану. А может быть - серый волк?..
 Мальчик Дима пошел потихоньку в прихожую: очень тихонечко - чтобы за дверью его не услышали. Пришел. И тотчас же себя выдал громким вопросом: "Там кто?"

- Это мама, сыночек!.. - послышался голос за дверью, действительно женский. Но это ещё ни о чем не говорило. Волк в сказке умел тоже делать красивенький голос, а все-таки был не козой и не женщиной.

- Точно?.. - Дима решил перепроверить таким вопросом хитрюгу волка.

- Да, Димочка, точно!

- Сок?.. - тогда предъявил свой пароль Дима, а сам стал растерянный очень и сердце в груди так забилось, как будто бы три - от того что, возможно ведь - это МАМА, и есть чудеса на свете, затем от того что - возможно ведь - это волк, и действительно жизнь его детская теперь в опасности, и потом от того - что возможно ведь мама уйдет до того как вернется папа, и тот ее вовсе тогда не увидит, и даже ему, Диме, не поверит наверное...

- Какой сок, родной?.. - не понимая о чем речь, переспросила из-за двери мама-волк, - Ты хочешь сока, малыш?.. Я сейчас, правда, с собой не взяла, но я после тебе куплю...

- Дима! - громкий мужской голос присоединился к маминому, - Это Дедушка Мороз. Я пришел с мамой - нам папа дал ключ чтоб к тебе попасть. Мы сейчас сами откроем тут дверь - только просто хотели тебя сперва предупредить, ведь ты теперь главный хозяин дома!.. Не бойся, мы к тебе с подарками!

 Дима молча смирился с судьбой, пока дверь открывалась, и думал о том - что сейчас тут с ним будет, коль вдруг это, правда, действительно волк - тот что сам говорит своим голосом и красивым поочереди... Но вошли в дверь, и правда, действительно, мама его и с ней - Дедушка Мороз.

 Мама - правда была мамой. Не волк - настоящая. Она присела на корточки и улыбнулась:

- Ну как ты, сынок?..

Дима молча смотрел на нее пару секунд, а потом просто бросился ей на шею, прошептав: "Мама..." и так повис минуты наверное на две, пока мама, которая больше не волк, не знала что делать и как-то пыталась ему объяснить что... сама она вряд ли ещё понимала - что - но что-нибудь нужное для того чтобы как-то хоть прекратить странную сцену, и пытаясь ещё параллельно расправить полу дубленки, которую сын неосторожно замял. А Дед Мороз, обессиленно сев на придверную тумбочку странно смотрел на них молча и долго.
 В конце концов мама немножко от сына смогла отодвинуться, сняв его все-таки со своей шеи, и попыталась продолжить с ним конструктивный разговор.

- Сынок!.. Я подарок тебе привезла! Дедушка Мороз, покажи? - Тома сделала знак рукой и ее Дед Мороз встал, развязал апатично мешок, и оттуда вытащил коробку с гигантским игрушечным самосвалом. Она была мамой протянута сыну. Тот молча на маму смотрел и кивнул в ответ на самосвал, так и не взяв его в руки.

- Мам?.. Ты уже не уйдешь? - спросил он затаив дыхание.

- Ну... Знаешь, сынок, мы... Сейчас получается что... Нам с папой ещё нужно будет сначала поговорить...

- Папа вечером домой вернется - он пока на работе. - добавил малыш и, так и не дождавшись внятного ответа на свой вопрос, обратился с ним к доброму зимнему волшебнику. - Дедушка Мороз! Сделай так, пожалуйста, чтобы мама всегда теперь с нами осталась!.. Ты можешь! Ты уже маму привел... Спасибо большое! Хочешь?.. - он взял наконец самосвал из рук мамы и тут же его протянул Деду Морозу, - Я это тебе подарю? Только маму оставь, хорошо?..

 Дед Мороз тяжко выдохнул. Сел снова на тумбочку.

- Дим... Знаешь что я тебе могу подарить?.. - начал он потихонечку, мягко, - Я тебе могу подарить лучший подарок - чуть лучший, чем мама. Знаешь что это?.. - мальчик в ответ отрицательно покрутил головой. - Это правда, Дима. Это правда... Нет ничего более ценного, что ты можешь здесь, на Земле, получить от людей - чем правда. Ее нужно больше всего в мире ценить. Ее и Бог любит... И... Всегда открывает тем, кто достоин и... Вообще всем. Дим, я не Дедушка Мороз. Совершенно. - Дед Мороз снял с себя бороду, которая повисла на шее его на резиночке, и оказался, на удивление, совсем молодым - совершенно не дедушкой, - Я просто, простой человек. И нет Деда Мороза на свете. Никогда не было. В него просто взрослые люди иногда переодеваются, чтобы немножко порадовать, но и обмануть детей. Но, понимаешь, обманывать нехорошо. Очень-очень. Когда тебе кто-нибудь врет - он тебе всегда делает хуже. Даже если и хочет, при этом, добра... Поэтому я сейчас тоже не стану, хотя уже, было, хотел. Я не Дед Мороз. И маму я тоже к тебе не привел. Привел к тебе Бог - повидаться сегодня... Ты знаешь, есть в мире тот добрый и любящий Бог - и он намного лучше Деда Мороза -  который тебя очень любит и ждет, и всегда тебе хочет дарить подарки, и помогает. Ты просто проси у Него то, что тебе нужно - но не у Деда Мороза. Он может помочь. Если так тебе будет лучше - то Он обязательно, Дима, поможет. Ужасно было бы обманывать тебя и не называть вещи своими именами. Знаешь... Даже мама... Даже мама, вот - видишь, она к тебе в гости сегодня пришла. Но... Хотя это больно осознавать - но осознать это будет лучше. Твоя мама не любит тебя, Дим... - мама за спиной Димы всплеснула руками на Деда Мороза, и покачала своей головой укоризненно, - Не любит. И папу не любит. И... Она многих не любит. Пожалуй себя ещё только. А именно таких людей часто любят, как раз, все вокруг. И ты тоже. И ты понимай - что ты любишь ее потому что ты добрый, славный мальчик, а не потому что твоя мама такая хорошая. - мама у мальчика за спиной уже выходила из себя и не знала просто как можно ещё попытаться жестами упросить Деда Мороза остановиться. - Нет - мама не очень хорошая... Знаешь... так часто бывает в жизни что люди, которых мы любим, бывают плохими. Но это не значит что мы... ну, в большинстве случаев, плохие. Это значит - что мы просто любим, а вот правду ещё нам никто не подарил. Поэтому... Знаешь, может быть мама ещё постарается измениться... Да, мама?.. Возможно она и полюбит тебя, и останется с вами жить... Но это... Но я даже не знаю - будет ли это, или нет. В любом случае, знаешь - если случится иначе, то ты понимай что бывает ценнее принять от такого человека, который не любит тебя, правду о том что он этого просто не может. Гораздо опаснее жить в том обмане - что он тебе хочет добра. Вот это - плохо. Поэтому, знаешь... Ты очень хороший парень, Дим, мне так кажется... И ты... Очень... Я во многом, выходит, перед тобой виноват... но... Я очень хотел бы чтоб все у тебя было всегда хорошо и... Я постараюсь всегда тебе быть другом, и если Бог позволит, любить тебя вместо мамы. Возможно - и вместе с ней, тоже, но может быть что и без... Я постараюсь отдать тебе ту любовь, что твоя мама у тебя забрала и... Не только, Дим, у тебя. Давай с тобой будем дружить, хорошо?.. Меня дядя Яша зовут. - протянул ладонь Дедушка Мороз, - Ну вот. Очень приятно! Мы с твоим папой уже тоже знакомы. И скоро поедем к нему, хорошо, в гости?.. Он временно чуточку в другом месте сейчас поживет, а потом, я надеюсь, домой к тебе вернется. Ты знаешь - теперь ты большой, вон какой!.. И самостоятельный. Настоящий взрослый чудесный человек! Уже один дома совсем остаешься. Поэтому... Ты извини меня что я сказал тебе и не очень приятные вещи, но мне очень-очень не нравится, правда, когда детей или взрослых обманывают, считая их за глупеньких малышей. Пора брать обман из своего сердца и напрочь выкидывать. Ему там не место - ни у больших, ни у маленьких. От него только вред. И чем дольше обман будет жить с тобой - тем вреда будет больше, запомни... Ну что, ты покажешь игрушки - какие у тебя есть?.. Я с ними тоже познакомлюсь. Сейчас как раз мама накроет на стол - мы немножко с собой привезли всяких вкусностей - перекусим, и можем поехать проведать папу. Идет?..

 Мальчик Дима кивнул и попробовал только представить, пока что - как может быть так, что его мама вовсе не любит... И папу... И многих других. Было сложно - но Дедушка Мороз, который сам ее, маму, привел - так сказал что оно было надо. И значит - попробовать стоило.И ещё много лет в своей жизни, как бы все дальше теперь ни случилось - малыш Дима, мальчик Дима, юноша Дима, дядя Дима и деда Дима - всегда по чуть-чуть, периодически, будет стараться и пробовать распаковать этот свой, главный, подарок.