47-й маяк

               

                Глава I
                Прибытие

 Ветер с моря пах солью, рыбой и одиночеством. Эрни сделал шаг с неустойчивого трапа на доски старой пристани, и они вздохнули под его весом, будто нехотя пробуждаясь от долгого сна. Корабль — ржавый катер «Марианн», последний рейс перед осенними штормами — уже отчаливал, его двигатель рычал где-то в глубине свинцового дня, удаляясь в полосу тумана, висевшего над водой. Эрни остался один.               
 Он поправил рюкзак на плече и огляделся. Пристань была маленькой, скрипучей, с рассохшимися балками, из которых местами торчали ржавые гвозди, словно кости из старой раны. Она вела к узкой полосе галечного пляжа, а там начиналась тропа, уводящая вглубь острова, к невидимому отсюда маяку. И прямо у окончания пристани, на небольшом скалистом выступе, стоял Старый Маяк. Вернее, то, что от него осталось.               
 Это была миниатюрная каменная башня, не выше двухэтажного дома, с обвалившейся конической крышей. Рядом притулился низкий, в один этаж, домик смотрителя с пустыми глазницами окон. Всё было окрашено в цвета забвения: серый камень, выцветшая и облупившаяся когда-то белая краска, бурые подтеки ржавчины на железных элементах. Молчаливое, забытое место. Заброшенный маяк-дублер, который когда-то служил дублером, резервом, но свою роль так и не исполнил.
 Сначала Эрни двинулся было по тропе, но что-то заставило его свернуть. Ноги сами понесли его к старому домику. Дверь, когда-то крепкая, висела на одной петле, вторая была вырвана с куском гнилого косяка. Он толкнул её, и та с противным скрипом уступила, открыв темноту, пропахшую плесенью, пылью и чем-то кислым.
 Свет пасмурного дня, проникая сквозь выбитые стекла, выхватывал из мрака обломки прошлого. Пол был усыпан осколками, обрывками бумаги, пустыми консервными банками неопределенной древности. В углу зияла дыра от провалившихся досок. Остатки мебели — сломанный стул, стол с оторванной ножкой — были покрыты толстым слоем пыли и птичьего помета. На стене уцелела деревянная полка, на которой лежала груда истлевших книг, слипшихся в один бесформенный блок. В камине лежала остывшая вековая зола и валялась пустая бутылка с отбитым горлышком.
 Эрни стоял посреди этого разрушения, и тишина давила на уши. Не полная, нет: где-то скрипела деревянная балка, завывал ветер в пустых окнах, капала вода с протекающей где-то крыши. Но это была тишина жизни, которая ушла, оставив после себя только эти жалкие звуки распада.
 Он вышел наружу, глотнул влажного, холодного воздуха. Отойдя на несколько шагов, он обернулся и посмотрел на старый маяк, на домик, на убогую пристань. Когда-то здесь кипела жизнь, пусть и маленькая, одинокая. Здесь кто-то жил, зажигал огонь, следил за погодой, вглядывался в горизонт в ожидании кораблей. Этот огонь был точкой на карте, крошечной, но жизненно важной. Он говорил морякам: «Вы не одни. Вот земля. Вот путь. Держитесь левее от подводных камней». Этот свет был обещанием безопасности в безбрежной, равнодушной стихии.
 А сейчас… Сейчас это был просто набор развалин. Ориентир разрушен. Стерт. Будто его никогда и не было. Море, которое он столько лет сторожил, теперь плескалось у его основания с равнодушием вечности. Кораблям больше не нужен был этот свет — появились новые технологии, новые карты. И место это стало просто неудобным клочком суши, куда изредка заглядывают рыбаки или, как он, смотрители маяков со своими делами.
 Да, он, Эрни, был смотрителем маяка. И маяк, к которому он держал путь на другой стороне этого голого, продуваемого всеми ветрами острова, был теперь его маяком. Его домом, работой и, возможно, приговором. Старый дублер служил мрачным напоминанием: такова участь всех сторожей огня. Они становятся ненужными. Их домы ветшают. Их свет гаснет. Навсегда.
 Эта мысль была не новой, но здесь, среди сырого камня и гниющего дерева, она обрела физическую тяжесть. Всё проходит. Всё становится ненужным. Всё возвращается в стихию, из которой вышло. Даже маяки. Даже смотрители.
 Эрни с силой встряхнул головой, будто отгоняя наваждение. Он поплотнее затянул шнуровку на своем рюкзаке — том самом, где лежали скудные пожитки, пара книг и предписание о назначении — и твердо ступил на тропу, ведущую от пристани вглубь острова.
 Остров был голым. Совершенно голым. Тропа вилась не между деревьев, а между груд темного, обветренного камня, поросшего лишь редкими клочьями жесткой, побуревшей травы да лишайниками, расползавшимися по валунам, словно желтоватая проказа. Никаких сосен. Никаких кустов. Только камень, небо, море по бокам и свистящий в ушах ветер. Под ногами хрустела галька, перемешанная с острыми обломками ракушек. Пейзаж был настолько минималистичным, что казался декорацией к чьему-то безрадостному сну.
 Он оглянулся в последний раз. Заброшенная пристань, домик, маленький мертвый маяк — всё это уменьшалось, сливаясь в одно серое пятно у кромки воды. Море лежало тихое, почти неподвижное, свинцово-серое, сливающееся на горизонте с таким же пасмурным небом. Ни одного паруса. Ни одного крика чайки. Только ровный, монотонный шум прибоя — дыхание спящего гиганта.
Погода, и правда, была неласкова. Тяжелые, низкие тучи ползли с севера, не обещая ни дождя, ни солнца, лишь унылое, однообразное сумрачное сияние. Воздух был насыщен влагой, отсыревшие камни казались мягкими, готовыми рассыпаться в песок.
Эрни повернулся спиной к морю и старой смерти, и пошел вперед, навстречу новому маяку, тому, что еще работал, чей свет он должен был поддерживать. Тропа, вытоптанная в щебне, поднималась на невысокий гребень острова. Рюкзак тянул плечи вниз, но эта тяжесть была привычной, почти утешительной. Он был смотрителем. Это была его работа. Его долг. Его избранное одиночество. И пока он шел по безжизненной земле, он уже начинал чувствовать пульс своего нового поста — где-то впереди, за гребнем, должен был показаться его дом. Башня, которая теперь ждала только его. Огонь, который не должен был погаснуть.

                Глава II
                Белые полосы

 Тропа вилась по склону, повторяя изгибы голых каменных ребер острова. Под ногами Эрни скрипел щебень, перемешанный с песком, нанесенным ветром. Слева, внизу, темнела узкая полоска берега и бесцветная, свинцовая гладь моря. Справа поднималась серая стена скалы. Воздух был неподвижен и густ от влаги. Шаг за шагом, ритмично, почти механически. Это был ритуал. Ритуал прибытия. Ритуал бегства.
 Мысли, которых он так тщательно избегал на материке, в суете отъезда, в грохоте поездов и ворчании паромных двигателей, настигли его здесь, в этой каменной тишине. Они шли с ним в ногу, отстукивая тот же такт: зачем-зачем-зачем.
 Он стал смотрителем маяка, потому что это была работа. Честная, нужная, одинокая. Так он говорил всем, кто спрашивал. Так он повторял самому себе, заполняя внутреннюю пустоту. «Нужна передышка», — говорил он бывшим коллегам, скучающим глазам в баре, своему отражению в зеркале дешевой гостиницы. «Хочу тишины. Хочу порядка. Хочу, чтобы моя работа что-то значила. Чтобы от нее зависели жизни».
 Но в глубине души, под этими аккуратными, рациональными слоями, скрывалась правда, холодная и скользкая, как черный камень под водой. Он убежал. Не уехал на вахту, не принял вызов. Он убежал. От проблем, которые, как паутина, оплели его жизнь на материке. От сочувствующих взглядов, которые жгли хуже упреков. От вопросов, на которые не было ответов. От тишины в собственной квартире, которая стала оглушительной. От вещей в шкафу, которые больше никто не наденет. Он запаковал свою боль в рюкзак, придавил ее сверху парой книг и консервами и сбежал на край света, где от него требовалось лишь поддерживать огонь в высокой башне. Где его единственным собеседником должен был стать рев ветра и шум волн.
 Он не был трусом. Он так себе говорил. Трус боится и прячется. Он же… он искал исцеления. Или, на худой конец, забвения. В этом была разница. Или так хотелось верить.
 Тропа пошла на подъем, огибая крупный валун, темный и гладкий от вековых штормов. И тут он его увидел. На почти вертикальной плоскости камня, обращенной к морю, кто-то вывел краской две линии.
 Не просто царапины, не граффити от скуки. Длинные, жирные, вертикальные полосы. Белая краска, когда-то, должно быть, яркая, теперь потрескавшаяся и выцветшая до грязно-молочного оттенка. Но форма была недвусмысленной: две параллельные черты, как древний счет, как примитивная запись. Краска легла густо, с подтеками — ее не экономили. Эрни остановился как вкопанный. Он узнал эту краску. Тот же оттенок, та же фактура. Банка из-под нее, проржавевшая насквозь, валялась в углу заброшенного домика у пристани.
 Он знал, что это значит. Не из книг, а из старых, полусонных разговоров в портовых кабачках. На отдаленных, пустынных островах, куда не заходили регулярные рейсы, иногда появлялись такие метки. Это были не сигналы для проходящих судов. Это был счет. Счет умершим. Когда на материке бушевала холера, оспа, испанка — любая из старых, беспощадных пожирательниц — некоторые уходили добровольно. Уходили в такие вот места, чтобы встретить конец в одиночестве, не разнося заразу дальше. Или их увозили сюда, на карантин, который чаще всего превращался в братскую могилу. Перед тем как умереть или похоронить последнего товарища, кто-то брал банку краски и добавлял черту на камень. Одна черта — одна жизнь, ушедшая в небытие с этого клочка суши.
 Эрни медленно протянул руку, но не дотронулся до краски. Он представил того человека. Последнего, кто держал в руках эту кисть, ту самую, что, возможно, сгнила в той банке в домике. Каково это? Знать, что следующая черта будет твоей? Или, быть может, хоронить последнего и ставить черту за него, зная, что теперь ты один, и твоя черта уже никому не будет нужна? Какая тишина стояла тогда здесь, на этом склоне? Не тишина забвения, как сейчас, а густая, давящая тишина обреченности, нарушаемая лишь кашлем да шумом прибоя, который уже звучал как похоронный марш.
 Он отдернул руку, словно обжегся. Он сам был похож на этих людей. Он тоже прибыл на остров, чтобы умереть. Не физически — он был здоров, как бык, — но чтобы умерла его прежняя жизнь, его прежнее «я», израненное, виноватое, неспособное дышать в том мире. Он тоже поставил крест на своем прошлом и ушел в добровольную изоляцию. Его болезнь была не заразна для тела, но для души она была смертельна. Он бежал от боли, как те бежали от лихорадки. Он бежал от напоминаний, как те бежали от врачей, которые были бессильны. Он искал здесь покоя, а нашел лишь немой укор в виде двух белых полос на камне.
 «Но я жив, — яростно подумал он, сжимая кулаки. — Я жив, и мой маяк будет гореть. Я не для того, чтобы ставить черты. Я для того, чтобы светить».
 Он резко развернулся и зашагал дальше, почти бегом, пытаясь оставить мрачные мысли позади, как тот валун с его белыми линиями. Тропа начала спускаться к узкой каменистой косе, разделявшей две бухты. Теперь он шел прямо по берегу. Море здесь было мелким, прозрачным даже под пасмурным небом. Сквозь воду виднелось дно, усыпанное темными водорослями и более светлыми пятнами песка. Волны лениво накатывали на гальку с тихим, убаюкивающим шелестом. Эрни старался сосредоточиться на этом: на ритме волн, на крике одной-единственной чайки, сорвавшейся со скалы, на ощущении твердой земли под ногами. Не думать. Просто идти.
 Он поднял глаза, ища впереди точку опоры — свой маяк. Вдали, на самом краю мыса, за низкой, но протяженной каменной грядой, которая была хребтом острова, виднелась лишь верхняя часть башни. Только самый верхний цилиндр с узкими окнами и начало конической крыши. Остальное скрывалось за серым гребнем горы. Он выглядел как призрак, как недостижимая цель, плывущая над камнями. Этот вид, вместо того чтобы обнадежить, вызвал странное ощущение тоски. Маяк был так близко по прямой, и так далеко по извилистой тропе. И он был неполон, урезан, будто остров стыдился его показывать целиком.
 Эрни не смотрел под ноги. Его взгляд снова и снова возвращался к той верхушке башни, темной на фоне еще более темного неба. Нога наступила на край крупного, неустойчивого валуна, скрытого под слоем скользких бурых водорослей.
 Он поскользнулся. Резко, нелепо. Рюкзак, сместив центр тяжести, рванул его назад. Эрни взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но было поздно. Он грохнулся на бок с тяжелым всплеском прямо в мелководье у самого берега. Холодная вода мгновенно залила ботинки, промочила брюки до пояса, брызги хлестнули в лицо. Он ругнулся, отфыркиваясь, и попыталось подняться.
 И в этот момент, в мгновение между холодным шоком от воды и раздражением на собственную неловкость, в его сознании ударила вспышка.
 Не свет, а нечто иное. Полное, всепоглощающее ощущение. Не здесь и сейчас. Там и тогда.

(Воспоминание Эрни)
 Он шел по ночному шоссе. Асфальт был черным и мокрым, отражая желтые пятна света от редких, одиноких фонарей. Стояла та особенная, густая тишина, что бывает только глубокой ночью за городом, — тишина, которую не нарушить, а лишь подчеркнуть далеким гулом мотора или, как сейчас, навязчивым, тревожным миганием синих и красных огней.
 Огни мигали впереди, метров за двести. Ровное, гипнотизирующее мелькание. Он шел к ним. Он знал, что должен идти. Ноги двигались сами, тяжелые, как из чугуна. В воздухе висел запах — резкий, химический, сладковато-приторный: запах разлитого бензина, горящей пластмассы и чего-то еще, чего он тогда не мог определить, но что с тех пор преследовало его в кошмарах.
 По мере приближения вырисовывались силуэты. Два искалеченных металлических тела, сплетенных в неестественном, чудовищном танце. Одна машина, небольшая, светлого цвета, лежала на боку, ее крыша была смята, стекла выбиты, и из-под капота валил тонкий, ленивый дымок. Вторая, внедорожник, стояла, но его передняя часть была вдавлена внутрь, словно лицо боксера после сокрушительного нокаута.
 А справа, в стороне от этого металлического хаоса, под холодным светом прожекторов спасателей, стояла больничная каталка. Обычная каталка на колесах, с белой простыней. На ней что-то лежало, укрытое с головой. Рядом суетились люди в униформе, но их движения казались замедленными, приглушенными, как под водой.
 Эрни медленно, очень медленно подходил к месту аварии. Он не бежал. Сердце не колотилось в панике. Напротив, внутри воцарилась леденящая, абсолютная ясность и странное, неестественное спокойствие. Он смотрел на развороченный металл, на осколки стекла, блестевшие на асфальте, как слезы, на ту самую каталку. Он знал, что видит. Знание было не в голове, а во всем теле, в каждой клетке, оно жгло изнутри холодным пламенем.
 Он подошел почти вплотную. Его взгляд скользнул по номерному знаку смятой светлой машины. Он узнал его. Он узнал и наклейку на заднем стекле — смешного динозавра, которого она так любила.
 На его лице в тот миг не было ни ужаса, ни слез. Черты были застывшими, почти спокойными. Но если бы кто-то посмотрел в его глаза, он увидел бы там не дно, а целую вселенную рушащихся звезд, тихий, беззвучный крик, ледяную горечь и боль такую острую, что ее почти можно было потрогать. Это было лицо человека, который только что прочитал собственный приговор и понял каждое слово.

(Конец воспоминания)
 Воспоминание отступило так же внезапно, как и нахлынуло, оставив после себя физическую тошноту и дрожь в коленях. Эрни сидел в ледяной воде, опершись руками на скользкие камни, и тяжело дышал, глотая влажный морской воздух. Холод от мокрой одежды проник внутрь, к самым костям, но это был ничто по сравнению с тем внутренним холодом, что разлился из всплывшего воспоминания.
 Он медленно, с усилием поднялся. Вода хлюпала в ботинках. Он посмотрел на свои мокрые, дрожащие руки, затем — снова вперед, к тому месту, где над каменным гребнем парила одинокая верхушка башни. Она казалась теперь еще более отдаленной, почти нереальной. Символом чего-то, чего он, возможно, так и не достигнет.
 Эрни вытер лицо мокрым рукавом, тяжело взвалил промокший, потяжелевший рюкзак и, не оглядываясь больше ни на камень с полосами, ни на море, зашагал вперед по берегу. Теперь он шел медленнее, осторожнее, но с новой, отчаянной решимостью. Он шел к своей башне. К своей тишине. К своему свету, который, он поклялся себе в этот миг, не погаснет. Несмотря на белые полосы на камне. Несмотря на холод воды. Несмотря на призрак на каталке, который теперь шел с ним рядом, неотступно, как тень.


                Глава III
                Дом на склоне

 Тропа, извиваясь между скал, вела Эрни все дальше от моря, вглубь острова. Каменные стены по бокам постепенно понижались, редели, и наконец расступились, будто устав сжимать в своих серых ладонях эту одинокую тропу. Он вышел на нечто вроде седловины между двумя невысокими хребтами. И перед ним открылась совсем иная картина.
 Камень не исчез совсем, но отступил, уступив место скудной, вытоптанной земле, поросшей жесткой бурой травой и колючим кустарником. Местность здесь была пологой, слабо наклоненной к морю, невидимому отсюда. И на этом склоне, будто врезанные в самый ландшафт, стояли рукотворные сооружения.
 Вначале он увидел загоны. Их было несколько, сложенных из грубого, темного камня. Низкие, но прочные стены образовывали загоны неправильной формы. Стены, высотой по пояс взрослому человеку, местами обрушились, но в целом сохранили свою геометрию — доказательство тщательной работы. Они были пусты. Совершенно пусты. Ни овец, ни коз, ни даже следов их давнего присутствия в виде сухих окаменевших лепешек навоза — лишь ветер гулял по этим каменным карманам, завывая в узких проходах между ними. Деревянные ворота, когда-то крепкие, из дубовых плах, теперь сгнили на железных петлях и повалились внутрь, вросли в землю. От них вела едва заметная тропинка, аккуратно мощеная плоскими морскими камнями, которая вилась вверх по склону.
 И там, в конце этой тропинки, стоял дом.
 Не хижина, не времянка, а настоящий двухэтажный дом средних размеров, построенный с мыслью о долговечности и уюте. Сложенный из того же темного камня, что и загоны, но с аккуратными, четкими линиями и тщательно расшитыми швами. Двускатная крыша когда-то была покрыта плотной красной черепицей, теперь потускневшей до цвета запекшейся крови и мха; целые участки обвалились, обнажив почерневшие, голые стропила. Кирпичная труба, слегка покосившись к северу, все еще гордо возвышалась над коньком. По мере того как Эрни приближался, детали проступали четче. Окна первого этажа были зияющими черными дырами, редкие острые осколки стекла цеплялись за рамы. На втором этаже несколько стекол уцелело, но были густо покрыты изнутри вековой пылью и паутиной, сквозь которые пробивался лишь скудный свет. Резные деревянные карнизы под самой крышей — корнизы — почернели от влаги, сгнили и местами обрушились, свешиваясь бесформенными клочьями. У входной двери, массивной, дубовой, но покосившейся в своем косяке, лежала рассыпавшаяся груда поленьев, превратившаяся в труху, пронизанную тонкими, белесыми нитями грибницы. На одном из оконных ставней первого этажа, оторванном и прислоненном к стене, еще угадывались следы зеленой краски — того самого оттенка, который, должно быть, когда-то оживлял весь дом.
 И тогда он узнал его. Не по виду — он никогда не видел этот дом раньше, — но по истории, которую впитывал, стоя на качающейся палубе «Марианны», пока капитан, мужчина с лицом, выветренным, как старый парус, и вечным клубом махорки в углу рта, рассказывал ему об острове. Ветер и монотонный гул двигателя делали исповедь возможной.
 «Там, за хребтом, дом Джеймса остался, — хрипел капитан, сплевывая за борт. — Коли пойдешь тропой через весь остров, не миновать его. Тридцать лет, наверное, как он стоит пустой. Странный был человек, этот Джеймс...»
 Капитан прищурился, глядя в туманную даль, будто видел там не воду, а прошлое. «Джеймс... Джеймс был не из робкого десятка.
 Невысокий, коренастый, руки — как две грозди багра. Все в жилах, в сухожилиях. Волосы густые, песочного цвета, уже с сединой, когда он сюда перебрался, но он их никогда не стриг коротко — ветер носил эту гриву во все стороны. Лицо обветренное, но не злое. Спокойное. Глаза... серо-голубые, смотрели прямо и как-то... оценивающе. Он все оценивал: камень, бревно, погоду, человека. Молчаливый был. Не потому что нечего сказать, а потому что слова берег. Когда говорил — точно, по делу. Никакой лишней воды. Работал он на материке инженером, на верфи, говорят. Знал толк в механизмах, в расчетах. Это по дому видно — стоит ведь, не разваливается, хоть и заброшен. Он его на совесть делал. Пятнадцать лет, слышь, копил на эту свою мечту. Пятнадцать! Каждый гвоздь, каждый мешок цемента — все своим потом. Не бежал он, нет. Он... прибывал. Как корабль в порт назначения».
 Капитан помолчал, раскуривая потухшую трубку. «А с женой его, с Кларой, и вовсе история. Ее редко кто видел, она на острове почти не показывалась, когда мы швартовались. Но раз или два видел. Женщина... Не молодая уже тогда. Лет сорока. Стройная, невысокая. Держалась очень прямо, даже как-то гордо, но без заносчивости. Волосы темные, с проседью, убраны в тугой узел на затылке. Лицо... умное. Не красивое в привычном смысле, но такое... значительное. Глаза серые, внимательные, казалось, она не просто смотрит, а видит тебя насквозь и сразу понимает, что ты за человек. Говорили, раньше учительницей была, младшие классы. И чувствовалось это. Было в ней терпение. И тихая твердость».
 Он затянулся, выпустив клуб дыма. «Руки у нее были не от праздности — знали и работу, — но какие-то... изящные. Она вышивала невероятные вещи. Показывала раз — салфетку какую-то. На ней маяк был вышит, наш, большой, и такие мелкие, тонкие волны вокруг... Живые. И цветы она тут пыталась разводить, в ящиках у порога. Неприхотливые, морозостойкие. Незабудки какие-то, маки. Говорила: «Камень красив сам по себе, но ему не помешает немного нежности». Это она про зеленую краску на ставнях говорила. Сама выбрала цвет, сама красила. И книги... Она дышала книгами. Ящиками их сюда переправляли. Не только романы, а всякие научные — про растения, про звезды, исторические. Она, по слухам, даже дневник вела, куда записывала наблюдения за погодой, за птицами, за ростом своих цветов. Стихи, может, писала. Нежная душа в этом каменном мешке... А голос у нее был тихий, низковатый, очень спокойный. Таким голосом, думаю, детей утешала, когда они ушибы приходили показывать».
 Капитан покачал головой. «Идеальная пара для такого дела. Он — руки, расчет, стойкость. Она — душа, уют, та самая «нежность камню». Жили они тихо, самодостаточно. Меняли у нас сыр, мед, шерсть на предметы первой необходимости. Она иногда вкладывала в тюк с шерстью маленькую вышитую салфетку — в подарок моей жене, например. Без слов, просто. Так они несколько лет и протянули. А потом...»
История, знакомая и оттого еще более горькая в подробностях, завершилась предсказуемо. Болезнь Клары. Бессилие. Смерть. Джеймс, похоронивший жену за домом, под простым камнем с выбитыми инициалами «К.Д.», прожил еще два года, медленно угасая, пока не угас совсем.
 И вот теперь Эрни стоял перед этим домом. Перед памятником не просто забвению, а исполненной и затем растоптанной мечте. Загоны, построенные руками коренастого, молчаливого инженера для живности, которая давала молоко, шерсть, жизнь, — стояли пустые, как каменные гробы. Дом, в который женщина с умными серыми глазами и тихим голосом вкладывала «нежность камню», был лишь красивой скорлупой. Зеленая краска на ставне казалась сейчас не веселым акцентом, а последним, выцветшим криком жизни в мире, который медленно, но верно возвращался к оттенкам камня, ржавчины и пыли.
 Тишина здесь была иной, нежели на берегу. Не морской, вечной, а человеческой, прерванной. Тишиной замершей мелодии, недопетой песни, недослушанной истории. Она давила на барабанные перепонки густым, пыльным ковром, в котором угадывались отголоски: стук молотка Джеймса, шелест страниц в руках Клары, тихий смех у камина.
 Эрни не планировал заходить. Каждая клетка его тела отторгала эту мысль. Войти внутрь — значило вторгнуться в чужую, законсервированную боль. Увидеть материальные следы жизни, любви и потери, которые так яростно вычеркивал из своей собственной памяти. Это был бы акт почти святотатства, вскрытие чужой, не зажившей раны.
 Но что-то сильнее страха и отторжения дернуло его вперед. Не простое любопытство, а темное, необъяснимое влечение к обломкам. Жажда увидеть, во что превращается воплощенная мечта, когда из нее уходит душа. Или, может, в глубине души он надеялся найти там что-то — предостережение, ответ, просто знак, что не он один несет в себе эту тяжесть. Что до него здесь жили другие люди со своей сложной, выстраданной красотой и своим крахом. И их тени могли быть менее одинокими, чем его собственная.
 Он медленно, как во сне, прошел по каменной тропинке мимо пустых загонов, мимо ворот, которые больше никогда не затворятся перед стадом. Подошел к покосившейся дубовой двери. Положил на нее ладонь. Дерево было холодным и шершавым под пальцами, но в его фактуре еще чувствовалась прочность, вложенная плотником. Он не стал толкать — знал, что ее заклинило. Его взгляд переместился на ближайшее окно, зиявшее пустотой, обрамленную острыми зубами оставшегося стекла, которое когда-то, возможно, мыла Клара.
 Сердце забилось глухо и тревожно, будто предупреждая о пороге, который лучше не переступать. Он сделал шаг к окну. Еще один. Вот он уже стоит перед ним, чувствуя, как из темного проема тянет холодом и тем самым сухим, сладковато-кислым запахом забвения — смесью пыли, трухи, плесени и времени.
 Эрни глубоко вдохнул, взялся руками за подоконник, покрытый толстым слоем пыли и засохшими черными точками птичьего помета, и, отринув последние сомнения, перекинул ногу через каменный выступ, чтобы перелезть внутрь.

                Глава IV
                Недописанная строчка

 Воздух внутри был густым, неподвижным и пропахшим временем. Стояла тишина, которую нарушал лишь скрип половиц под его ногами и слабый свист ветра в щелях. Свет, проникающий сквозь пыльные окна, был тусклым и рассеянным, выхватывая из полумрака плавающие частицы пыли.
 Эрни оказался в гостиной. Прямо перед ним, спиной к окнам, стоял большой камин из темного, почти черного камня. В его глубине лежала горстка окаменевшего пепла, над которым десятилетиями не разгоралось пламя. Перед камином, в точности как в доме у пристани, стояли два кресла. Одно — массивное, с широкими подлокотниками, обитое когда-то коричневой кожей, теперь потрескавшейся и покрытой белесым налетом. Второе — меньше, изящнее, с деревянными резными ножками и остатками бархатной обивки нежно-сиреневого цвета, выцветшей до грязно-серого. Оба кресла стояли неровно, их ножки просели в пол, и они завалились друг на друга, будто уставшие старики, нашедшие опору в соседе.
 Взгляд Эрни скользнул к стенам. У стены напротив окон стояли не полки, а два настоящих книжных шкафа из темного дуба, с высокими стеклянными дверцами. Стекла были покрыты густым слоем пыли, но сквозь нее угадывались ровные ряды корешков. Он подошел ближе, смахнул ладонью пыль с одного из стекол. Мир, замерший внутри, ожил.
 Книги стояли плотно, аккуратно, явно расставленные с любовью и системой. Он разглядел корешки: «Анатомия Грея», «Справочник практикующего врача», «Основы ботаники», «Звездные карты северного полушария», многотомная энциклопедия. Рядом с научными трудами соседствовала художественная литература: Диккенс, серия в потрепанных зеленых переплетах, Теккерей, томики Теннисона и Браунинга, русские романы в переводе. Были и практические руководства: по пчеловодству, сыроварению, плотницкому делу, садоводству в северных широтах. Это была не просто библиотека.  Это был целый мир, тщательно собранный, чтобы поддерживать жизнь ума и хозяйства в изоляции. Библиотека инженера и учительницы.
 От книжных шкафов Эрни перевел взгляд на низкий журнальный столик из темного дерева, стоявший между двумя креслами. На его поверхности, кроме толстого слоя пыли, лежало несколько предметов: овальная серебряная рамка для фото (пустая, стекло покрыто паутиной), потускневшая бронзовая пепельница и… небольшая тетрадь в простом темно-синем картонном переплете, без каких-либо надписей.
 Сердце Эрни екнуло. Он подошел и бережно взял тетрадь в руки. Картон был мягким на ощупь, углы стерты, корешок потрескался. Он открыл ее на первой странице. Аккуратный, немного старомодный женский почерк, чернила выцвели до бурого. «1 мая. Сегодня наконец-то распаковали последний ящик с книгами. Джеймс смонтировал полки в гостиной. Теперь у нас есть настоящая библиотека. Вид заполненных шкафов радует глаз куда больше, чем любая картина». Эрни перелистнул несколько страниц. Заметки о погоде, о первых ростках в огороде, о повадках прилетевших птиц, о том, как Джеймс чинил насос, а она варила из дикого щавеля суп. Скупые, но удивительно живые детали их быта. Он перелистал ближе к концу. Записи стали реже, почерк на некоторых страницах — нервнее, торопливее. А потом… Листы в конце тетради были истоптаны, загнуты, затерты до дыр. На последней странице с записью, прямо на тексте, поверх женского почерка, кто-то с силой, размашисто, черным карандашом выводил снова и снова одно и то же: «Клара. Клара. Клара. Клара». Углубленные буквы, в некоторых местах прорвавшие бумагу. Это был почерк отчаяния, ритуала, молитвы. Судя по всему, Джеймс перечитывал его каждый день. Каждую черточку ее мысли, каждый намек на ее присутствие.
 Эрни осторожно закрыл тетрадь, положил ее обратно на стол, чувствуя себя наблюдателем за слишком личной, незажившей драмой. Он поднял глаза и заметил то, что не разглядел сразу в полумраке. Над камином, в простой деревянной раме, висела картина. Не гравюра, а настоящая, написанная маслом. Она тоже была покрыта пленкой пыли и копоти от несуществующего огня, но сюжет проступал. На фоне алого и золотого заката, окрашивающего небо и море в торжественные тона, был изображен этот самый дом. Но не заброшенный, а сияющий чистотой. У его порога, едва различимые, стояли две фигурки: коренастый мужчина в простой рубахе и женщина в светлом платье. Они были написаны без детализации лиц, больше силуэтами, но в их позах, в том, как она слегка прислонилась к нему, читалось спокойное, глубокое счастье. Картина дышала миром и завершенностью. Видимо, ее нарисовала Клара. Это был не просто пейзаж. Это была икона их мечты, запечатленная в момент ее наивысшего воплощения.
 Эрни медленно прошел по комнате, и ему уже не казалось, что он бродит по заброшенному дому. Каждый предмет, каждая деталь складывались в единое повествование. Вот здесь, у камина, они читали вслух зимними вечерами. Вот за этим столом она, возможно, составляла список семян или писала письма, которые никогда не отправлялись. Вот на этой полке стояли медицинские справочники, к которым они, в отчаянии, лихорадочно обращались, когда ее постигла болезнь. Это была не руина, а законсервированная история. История упорного движения к цели, краткого мига ее достижения и неумолимого распада.
 Лестница на второй этаж, широкая, с дубовыми ступенями, скрипела под его ногами жалобно, но надежно. Наверху его встретил узкий коридор, слабо освещенный светом из спальни, дверь в которую была приоткрыта.
 Коридор оказался не пустым. Стены его были увешаны картинами и гравюрами в тонких рамках. Но в отличие от картины над камином, эти изображения не имели ничего общего с островом. Здесь были акварельные копии классических пейзажей с руинами, гравюры с видами Венеции и Парижа, репродукция «Явления Христа народу».
 Это были осколки другого мира, привезенные, вероятно, Кларой. Окна в ее прошлую жизнь, в культуру, которую она променяла на каменный остров. У стены, рядом с дверью в спальню, стояла невысокая тумбочка из светлого дерева. На ней стоял фаянсовый горшок с засохшей, обратившейся в пыль землей — последние остатки комнатного растения. Рядом лежал оплывший огарок свечи в простом железном подсвечнике.
 Эрни уже собирался толкнуть дверь в спальню, когда его взгляд упал на пол, в щель между тумбочкой и стеной. Там, полускрытая тенью, лежала сложенная вчетверо пожелтевшая бумажка. Он наклонился и поднял ее. Бумага была плотной, хорошего качества, но хрупкой на сгибах. Он развернул ее.
Записка была написана тем же женским почерком, что и дневник, но торопливо, карандашом, который местами стерся.

 «Джеймс, милый,
Не волнуйся, голова просто раскалывается. Пройдет. Я спустилась в погреб за той вишневой настойкой, что ты так хвалил, думаю, глоток поможет. А потом, может, выйдем на холм посмотреть на звезды? Сегодня ночь должна быть ясной.
Твоя К.»

 Простое, бытовое послание. Написано, скорее всего, в тот самый день, когда она почувствовала первое недомогание. «Голова просто раскалывается». Никакой тревоги, только забота о его спокойствии. И планы на вечер — звезды, настойка… Эрни представил, как
 Джеймс нашел эту записку позже. Возможно, уже после того, как стало ясно, что это не просто головная боль. Он хранил ее. Не в дневнике, не в рамке, а здесь, у входа в их спальню, где она могла упасть из его рук в момент острого горя, а он так и не смог или не захотел поднять. Содержание записки, такая простая, такая человечная, показалось Эрни важнее любых философских трактатов о смерти и одиночестве. Это была сама жизнь, застигнутая врасплох. Он аккуратно сложил бумажку и положил ее в нагрудный карман своей куртки — не как трофей, а как священную реликвию, как память об исполненных и разбитых мечтах.
 Затем он вошел в спальню. Комната была просторной, с низким потолком. В центре стояла большая двуспальная кровать из темного мореного дуба. Ее массивные ножки и высокое изголовье с простой резьбой говорили о том, что кровать делали на заказ, а возможно, даже собирали здесь, на острове, возможно иОн сам Джеймс. Матраса не было видно — он провалился внутрь рамы, и над ней нависало полуистлевшее покрывало, когда-то, наверное, светлое, теперь серое и порванное, свисающее клочьями. На одеяле, превратившемся в комок тряпья, все еще угадывались два вдавленных места.
 Рядом с кроватью, по обе стороны, стояли прикроватные тумбочки. На каждой — оплывший подсвечник со спекшейся массой воска, в котором навеки застыли фитили. На тумбочке слева (со стороны большего кресла внизу) лежала та самая пара очков в металлической оправе, что он видел в заброшенном домике у пристани. Запасная? Или те, что она носила для чтения?
 Справа от двери, у стены, стоял старый письменный стол с откидной крышкой. Крышка была закрыта. Стол был пуст, если не считать толстого слоя пыли. Ни чернильниц, ни бумаг, ни перьев. Просто пустая поверхность. Но глядя на него, Эрни невольно представил, как здесь могла сидеть Клара, склонившись над дневником при свете свечи, а за ее спиной, на кровати, мог дремать уставший после дня работы Джеймс. Простые, тихие фантазии счастья, которые отзывались в его собственной душе щемящей болью утраты чего-то, чего у него, возможно, никогда и не было.
 Он постоял еще мгновение, затем вышел из спальни, в последний раз бросив взгляд на пустую кровать и погасшие свечи. Спустился по скрипучей лестнице обратно в гостиную. Теперь его внимание привлекла дверь, встроенная между двумя книжными шкафами. Он толкнул ее, и та с глухим стоном подалась, открывшись в небольшую, темную кладовую.
 Запах ударил в нос сразу — густой, сладковато-гнилостный, с кислинкой. Свет из гостиной слабо освещал помещение. На деревянных полках, идущих вдоль стен, рядами стояли стеклянные банки и бутыли. В некоторых еще что-то было — мутная жидкость, в которой плавало нечто неопределенного темного цвета. В других — только толстый слой плесени, похожей на бархатную подушку. Многие полки подгнили и обрушились, и на земляном полу комнаты лежали осколки стекла, перемешанные с черной, окаменевшей массой, которая когда-то была огурцами, капустой, ягодами. Здесь хранились запасы, которые должны были скрасить долгую зиму. Теперь это было царство гнили и распада, конечная точка любой земной пищи и любого домашнего уюта.
 Эрни поспешно вышел, прикрыв за собой дверь, чтобы хоть немного запереть этот запах тления. Он уже направился к окну, через которое вошел, решив поскорее покинуть это место, где прошлое было слишком навязчиво и слишком трагично.
Но любопытство, темное и неотступное, взяло верх. Он остановился, обернулся. Его взгляд снова упал на журнальный столик, на синюю тетрадь. Он не мог уйти, не узнав конца. Не того, что он уже понял, а того, что было записано ее рукой в самый последний момент.
 Он вернулся, снова взял дневник. Осторожно, почти благоговейно, открыл его на последних заполненных страницах. Перелистал ближе к концу, туда, где почерк становился менее уверенным. Нашел последнюю запись. Она была короткой, занимала всего одну строку. Чернила были чуть бледнее, буквы чуть слабее, но все так же аккуратные.

 «21 октября. Что-то я приболела, голова болит и знобит. Ну ничего, мы с Джеймсом справимся. Он уже пошел кипятить чай с малиной.»
 На этой строчке ровные линии текста резко обрывались. Буква «й» в слове «малиной» была чуть смазана, будто перо дрогнуло. А дальше, на следующей странице и до самого конца тетради — пустота. Чистые, нетронутые листы. Безмятежные и страшные в своей белизне. История, оборвавшаяся на полуслове, на надежде и простом домашнем рецепте от простуды. «Мы справимся».
 Эрни медленно закрыл тетрадь. Его пальцы дрожали. Он положил ее обратно на стол, точно на то же место, откуда взял. Грусть, нахлынувшая на него, была тяжелой, как свинец. Это была не просто жалость к незнакомым людям. Это было прозрение о хрупкости всего. Их мечта, их труд, их библиотека, их запасы, их любовь — все это можно было свести на нет одной случайной бактерией, одним вирусом, привезенным с материка. Их «навсегда» оказалось короче, чем срок годности солений в кладовой.
 Он больше не мог здесь оставаться. Воздух стал казаться ему слишком спертым, слишком насыщенным призраками. Он быстро пересек гостиную, перекинул ногу через подоконник и вывалился наружу, на свежий, влажный воздух.
 Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в холодные сиреневые тона. Эрни стоял, прислонившись спиной к холодному камню дома, и тяжело дышал, пытаясь прогнать из легких запах тления и из головы — образ пустых страниц после слов «мы справимся». Он потрогал карман, где лежала записка о звездах и вишневой настойке. Она была тут, реальная, хрустящая. Маленький якорь в море всепоглощающего забвения.
 Он оттолкнулся от стены и, не оглядываясь, зашагал прочь от дома Джеймса и Клары, в сторону темнеющего на западе мыса, где его ждала башня с еще не зажженным светом. Ему нужно было дойти до нее до наступления темноты. Ему нужно было зажечь огонь.

                Глава V
                Колодец памяти

 Эрни почти бежал. Его промокшие ботинки тяжело шлепали по вытоптанной тропе, в воздухе повисло тяжелое, прерывистое дыхание. Он шел быстрым, почти механическим шагом, будто пытался физическим усилием оторваться от призраков дома на склоне. Цель теперь была конкретна и визуальна: впереди, уже близко, поднималась серая, отвесная скала — последний серьезный барьер на пути. Когда он устраивался на эту работу, в сухом, пыльном кабинете управления навигации, ему бегло объяснили: маршрут до маяка лежит через пещеру в скале. Старый, естественный туннель, немного облагороженный для прохода. «Прямой путь», — сказал чиновник, не глядя на него. Вопрос «а почему не проложить обходную тропу?» застрял тогда у Эрни на языке, но он его не задал. Это казалось мелкой деталью. Теперь же эта деталь обретала зловещий оттенок: остров словно настаивал на том, чтобы каждый, кто шел к маяку, прошел сквозь каменные внутренности, совершил маленькое символическое погребение.
 Но сейчас он думал не о пещере. В голове, словно навязчивая мелодия, крутились образы из дома. Два кресла у камина. Пустые страницы дневника. Зеленая краска на ставне. Он проецировал это на себя с болезненной настойчивостью. Джеймс и Клара. Они построили свой мир. Они нашли друг друга, пусть и не в юности. Они имели право на это счастье, это тихое, выстраданное «мы». Они его заслужили своим трудом, своим терпением, своей верой.
 А он? Эрни? Мог ли он добиться счастья? Когда-то, в начале, казалось, что да. Была работа, которая не радовала, но кормила. Была квартира с видом на промзону. Была она. И казалось, этого достаточно для некоего подобия счастья. Но он не строил, как Джеймс. Он плыл по течению, думая, что все впереди. У него не было пятнадцатилетнего плана, у него были смутные «когда-нибудь». «Когда-нибудь сменим работу, когда-нибудь переедем, когда-нибудь заведем детей». Его мечты были туманны и не требовали от него немедленных действий, кроме как терпеть настоящее.
 А достоин ли он такого счастья, пусть короткого, но все же счастья? Вопрос жгло изнутри, как раскаленный уголек. Джеймс после смерти Клары продолжал жить в их доме, храня память о ней в каждой пылинке. Он, Эрни, после того, что случилось, не мог остаться в их квартире. Он сбежал от каждой вещи, от каждого угла, который напоминал. Джеймс нес свою боль как крест, как часть их общей истории. Он же пытался вырвать свою боль с корнем и выбросить в море. Где тут достоинство? Где тут право на что-то светлое?
 Он так глубоко ушел в себя, что перестал смотреть под ноги. Тропа здесь шла по ровному, сухому участку, поросшему жесткой, серой травой. И прямо на пути, скрытая пожухлой растительностью, зияла небольшая, но глубокая яма. Вероятно, карстовый провал или старая, забытая яма для чего-то. Ее дно было заполнено дождевой водой, мутной и темной.
 Эрни не заметил ее. Его левая нога на полном шагу ушла в пустоту. Он дико взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но тяжесть рюкзака рванула его вниз. Он грохнулся в яму боком, с оглушительным плеском, подняв фонтан ледяной, грязной воды. Удар пришелся на плечо и бедро, отозвавшись тупой болью. Вода хлынула за воротник, набилась в уши, в нос. Он захлебнулся, отплевываясь, и на секунду мир сузился до темноты, холода и паники.

И в эту секунду — вспышка.


(Воспоминание Эрни)

 Он не стоял на шоссе. Он шел по бесконечному, пустому белому коридору. Стены, пол, потолок — все было ослепительно белым, стерильным, без теней. Коридор казался одновременно очень широким и бесконечно длинным. В самом его конце, далеко-далеко, слабо виднелась единственная дверь. Тишина была абсолютной, давящей.
 Он зашагал. Его шаги не издавали звука. По бокам, через равные промежутки, были другие двери. Простые, белые, без табличек. Первые несколько он прошел, не останавливаясь, охваченный только потребностью дойти до конца. Но на четвертой что-то заставило его замедлиться. Рука сама потянулась к ручке. Он нажал, дверь бесшумно отъехала в сторону.
 В маленькой, такой же белой комнате стояла больничная койка. На ней лежала девочка. Лет двенадцати. Ее светлые волосы были растрепаны на подушке. Он взглянул на ее лицо — и сердце упало в бездну. Он узнал ее. Это была та самая девочка из внедорожника. Ее лицо, которое наверняка было милым и живым, теперь было искажено не болью, а полной отрешенностью бессознательного состояния. Но по ее щекам, из-под полуприкрытых век, медленно ползли слезы. Они прорывались сквозь беспамятство, словно тело плакало само, без ведома хозяйки. Лицо было покрыто сетью мелких порезов от разбитого стекла, один шов, грубый и темный, пересекал лоб от виска до брови. Это было лицо, изуродованное не злобой, а простой, тупой случайностью. Эрни замер, не в силах отвести взгляд. Затем, с усилием, отступил и закрыл дверь. Белый щелчок прозвучал громче выстрела.
 Он зашагал быстрее, почти побежал, но ноги двигались как в вате. Следующая дверь сама притянула его взгляд. Он распахнул ее.
 В комнате тоже лежал человек. Мужчина лет тридцати пяти, может, сорока. Лицо бледное, восковое. Он не дышал. Это было ясно сразу. Но взгляд Эрни невольно упал ниже. Одеяло лежало неестественно плоско там, где должны были быть ноги. Их… не было. Просто ровная плоскость до середины бедер. Водитель внедорожника. Отец той девочки. Эрни узнал и его — по фотографии в газете, по обрывочным воспоминаниям с места аварии. От ужаса, холодного и липкого, по спине побежали мурашки. Он захлопнул дверь, прислонился лбом к холодной белой поверхности, пытаясь перевести дух, которого не хватало.
 Остаток коридора он прошел, почти не видя ничего вокруг, кроме той единственной двери в конце. Она росла в его восприятии, заполняя собой все. Подойдя вплотную, он увидел, что в ней было небольшое прямоугольное окошко из толстого стекла.
 Он поднял голову и заглянул внутрь.
 В комнате, пустой и белой, стояла та самая каталка. Та самая, с холодными металлическими поручнями и резиновыми колесами. На ней, укрытая с головой белой простыней, лежала фигура. Простыня повторяла контуры тела, но не скрывала их полностью. Он узнал этот силуэт. Узнал изгиб плеча, форму головы.
 Это была она. Его жена. Она уже не дышала. Простыня была неподвижна.
 В этот миг все плотины, все искусственные укрепления, которые он годами возводил в своей душе, рухнули. Волна ужаса, вины и боли, такой всесокрушающей, что ее физически ощутил каждый нерв, накрыла его с головой. Он не просто понял — он увидел и ощутил прямым, неизбежным знанием, что это — его рук дело. Не прямо, не намеренно, но своей пассивностью, своим «когда-нибудь», своим роковым отказом. Он упал на колени на безупречно белый, беззвучный пол. И по его щекам, впервые за долгие годы настоящего, не показного страдания, потекли слезы. Горячие, соленые, бесполезные. Они капали на пол, не оставляя следов в этом стерильном, беспощадном небытии.

(Конец воспоминания)

 Он очнулся, задыхаясь, в ледяной, грязной воде. Слезы на его щеках смешались с водой из ямы. Он бился в панике, как животное в ловушке, хватая ртом воздух. Воспоминание было не картинкой — оно было прожитым заново опытом, оставившим после себя полное опустошение и дрожь во всем теле.
 «Выбраться. Надо выбраться», — прошипел он себе под нос, голос хриплый от холода и рыданий. Стены ямы были скользкими от глины. Он скинул с плеч рюкзак, который тянул его ко дну, и с силой швырнул его наверх. Потом, цепляясь пальцами за корни и выступы, скользя и падая обратно, он на вторую попытку сумел выкарабкаться. Вывалился на сырую землю рядом со своим рюкзаком и лежал, тяжело дыша, весь в грязи и ледяной воде.
 Мысли вернулись обжигающими кнутами. Она не должна была ехать сама. У нее за месяц до этого обнаружили ту самую болезнь. Название он даже сейчас не мог произнести про себя. Что-то с сосудами в мозге. Слабость, головокружения, внезапные, кратковременные потери сознания. Врачи говорили: «Пока неясно, нужно наблюдение, стрессов избегать, за руль — ни в коем случае». Она попросила его, умоляюще глядя своими большими, испуганными глазами: «Отвези меня к родителям, в соседний город. Мне страшно одной. И они волнуются». А он… он устало отмахнулся. «У меня аврал на работе, проект горят. Возьми такси. Или поезжай сама, осторожно, днем, потихоньку. Ты же взрослый человек». Он видел, как в ее глазах погас последний огонек надежды на его защиту. Она кивнула. «Хорошо. Сама». И поехала. Днем. Осторожно. И потеряла сознание на трассе. И выехала на встречку. И встретила внедорожник с отцом и дочкой, которые ехали на выходные на дачу.
 Эрни поднялся. Ноги подкашивались. Он на ощупь нашел рюкзак, взвалил его на спину, не обращая внимания на то, что он теперь в два раза тяжелее от воды. Только бы не опоздать. Эта мысль зазвучала как спасительный рефрен. Не опоздать к маяку. Не опоздать зажечь свет. Это была единственная ясная задача в хаосе его сознания.
 Он уже не смотрел по сторонам. Не замечал причудливых форм скал, редких колючих кустов, цеплявшихся за одежду. Его взгляд был прикован к той самой скале, которая теперь полностью закрывала вид на маяк. Она росла перед ним, темная, монолитная, как стена между прошлым и тем, что он теперь должен был делать.
 Он подошел к ее основанию. И там, в тени нависающей породы, зиял черный, низкий проем — вход в пещеру. Рядом, прибитая к скале ржавым толстым гвоздем, висела металлическая табличка. Она была покрыта рыжими подтеками, но надпись, выбитая грубыми буквами, читалась: «ОСТОРОЖНО. ПРОХОД НА ВЫСОТЕ. ИДИТЕ ВДОЛЬ ЛЕВОЙ СТЕНЫ.» Ниже была примитивная схема: прямая линия (пещера), затем подъем вверх по стрелке, и снова линия, ведущая к условному изображению башни. Никаких лишних слов. Предупреждение и инструкция для тех, кто уже дошел сюда.
 Эрни остановился перед черным провалом. Оттуда тянуло запахом сырости, камня и чего-то древнего, замкнутого. Он снял рюкзак, с трудом расстегнул молнию на одном из карманов. Внутри, завернутый в полиэтилен, лежал фонарь. Он щелкнул выключателем. Яркий луч света врезался в темноту входа, выхватывая первые метры неровного, мокрого от конденсата пола и низкий, нависающий потолок.
 Он глубоко вздохнул. Воздух снаружи казался теперь невероятно свежим и ценным. Он снова надел рюкзак, плотнее натянул капюшон куртки, направил луч фонаря перед собой и шагнул внутрь. Холод и мрак пещеры поглотили его, как земля поглотила Клару, как вода поглотила его самого в яме, как память поглощала все светлые «когда-нибудь». Оставался только этот луч света, узкий путь вдоль левой стены и обязанность дойти.

               
                Глава VI
                Каменное чрево

 Тьма приняла его в свое абсолютное лоно.
 Первый шаг за порог пещеры был подобен падению в бездонный колодец. Давление тишины стало физическим — оно обволакивало, давило на виски, заставляло сильнее биться сердце, чей стук теперь отдавался в ушах глухим, одиноким эхом. Воздух был не просто холодным — он был вымороженным, спертым, пахнущим тысячелетней спячкой камня и сыростью, не знавшей солнечного тепла.
 Луч фонаря в его руке казался теперь не инструментом, а дерзким, почти кощунственным вторжением. Он резал темноту, но не побеждал ее, лишь на миг обнажая мокрые, струящиеся стенки, искрящиеся вкраплениями кварца, и тут же отпуская обратно во мрак. Эрни двигался, скользя по глинистому полу, цепляясь за холодную, шершавую стену слева. Каждый звук — шарканье ног, сопение, звон капли, сорвавшейся где-то в вышине и разбившейся о камень — умирал тут же, не имея пространства для жизни.
 И в этой полной сенсорной депривации, когда внешний мир сократился до конуса тусклого света и тактильных ощущений от камня под рукой, его мысли начали сворачиваться внутрь, замыкаясь на одной точке — работе.
Не на конкретных обязанностях — смазать механизм, заправить лампу, записать в журнал. Нет. На самой сути работы. На предстоящем служении. На маяке.
 Внешний мир — с его пристанью-скелетом, домом-гробницей, белыми полосами на камне — казался теперь смутным, почти иллюзорным сном. Реальностью была эта тьма. И цель в конце нее.
 Работа смотрителя маяка стала в его сознании не просто должностью. Она превратилась в единственно возможную форму существования. Вспоминая свою прошлую жизнь — офис с вечно горящими проектами, треск принтера, разговоры ни о чем, — он видел теперь лишь хаотичную суету, лишенную всякого высшего смысла. Там он был шестеренкой в бессмысленной машине, производящей бумаги и прибыль. Здесь он станет стражем. Его работа будет иметь вес. От его бдительности будут зависеть жизни.
 «Один фонарь против целой тьмы, — подумал он, и мысль эта прозвучала не как отчаяние, а как формула. — Но если он погаснет, тьма победит». В этом был холодный, железный смысл, которого ему так не хватало. Никаких сложных отношений. Никаких невысказанных слов. Только лампа, линза, точное время и бескрайнее, равнодушное море.
 Он шел глубже, и пещера, казалось, сжималась вокруг него. Потолок опустился так низко, что он вынужден был идти, согнувшись в три погибели. Давление тьмы и камня стало почти осязаемым. И в этом давлении родилось странное чувство… очищения. Все лишнее, все болезненное, вся мякоть его прежней жизни, его личности, его боли — все это словно выдавливалось, спрессовывалось этим каменным прессом в маленький, твердый, нечувствительный шарик. Оставался только костяк — воля, необходимая для выполнения долга.
 Он вспомнил капитана «Марианны», его выветренное, невыразительное лицо. Такие лица были у людей, которые слишком долго смотрели в пустоту моря или, как он скоро, в пустоту одиночества. Лица, из которых ушла вся мимика, кроме самой необходимой. Он и сам станет таким. Его отражение в запотевшем стекле фонаря башни будет молчаливым, глаза будут смотреть сквозь тебя, в горизонт, выискивая не суда, а просто точку для фокусировки, чтобы не сойти с ума.
 «А что, если сойду? — мелькнула мысль, но без паники, с холодным любопытством. — Кто узнает?» Ответ был прост: пока свет будет гореть по расписанию, никому и дела не будет до того, что творится в голове смотрителя. Его безумие станет его личной пещерой внутри башни, такой же темной и беззвучной, как эта. И в этом тоже был свой порядок.
 Он наткнулся на развилку. Два черных проема. На мгновение паника, рожденная дезориентацией, кольнула его. Но он вспомнил схему. Левый проем. Всегда вдоль левой стены. Это было правило. Это был приказ. С облегчением, почти рабским, он повиновался, свернув в левую расщелину. Здесь не нужно было выбирать. Нужно было следовать инструкции. Как и в его новой жизни — подъем в 5:45, проверка давления в баллонах в 9:00, полировка линз с 14:00 до 15:30…
 Тропа снова пошла вверх, превратившись в грубые, скользкие уступы. Он карабкался, цепляясь мокрыми пальцами за выступы, луч фонаря прыгал по стенам, выхватывая абстрактные картины из прожилок и наплывов породы. В этой физической борьбе, в концентрации на каждом шаге, мысленный диалог окончательно умолк. Остался только ритм: шаг, зацеп, вдох, поиск следующей точки опоры. Чистое, примитивное действие.
 Именно так, понял он, и будет проходить его время в башне. Череда ритуальных, повторяющихся действий, заполняющих пустоту до краев, не оставляющих ни секунды для рефлексии, для воспоминаний, для той самой ямы с ледяной водой и белым коридором. Работа как наркоз. Работа как погребальный саван, который он натянет на свое прошлое «я».
 Он достиг небольшой площадки. Дыхание вырывалось клубами пара в холодный воздух. Он выключил фонарь на мгновение, чтобы дать глазам привыкнуть. Но привыкать было не к чему. Тьма была настолько полной, настолько плотной, что казалось материальной. Он не видел своей руки перед лицом. Он не существовал. Существовала только эта всепоглощающая чернота и холод камня под ногами. В этом была ужасающая свобода. Ты — ничто. Твои ошибки — ничто. Твоя боль — ничто. Есть только бесконечная, немая тьма, и ты растворился в ней.
 Но маяк ждал. Маяк был антитезой этой тьме. И ему, этому ничто, предстояло стать тем, кто ее отгоняет.
 Он снова щелкнул фонарем. Луч, теперь казавшийся слабее, пробился вперед, выхватив вдали слабый, сероватый отсвет. Не свет дня, а просто менее плотную темноту. Выход.
 Эрни зашагал к нему, и с каждым шагом прежние мысли, все эти сложные узоры вины и тоски, казалось, оставались позади, в глубине пещеры, придавленные тоннами камня. Впереди была только работа. Долгая, одинокая, монотонная работа смотрителя. И это было все, что от него теперь требовалось. Все, чего он мог хотеть. Темнота пещеры сделала свое дело: она поглотила в нем все, кроме готовности к служению. Он вышел на холодный, ветреный склон, пасмурный свет ударил по глазам, и он даже не заметил, что перестал дрожать от холода. Дрожала теперь только его душа, окончательно и бесповоротно ушедшая в ту самую темноту, из которой теперь был виден только один свет — свет его долга, одиноко мерцавший на краю черной, бескрайней воды.

                Глава VII
                Владения долга


 Резкий порыв ветра встретил Эрни на выходе из каменных недр, сбивая дыхание и заставляя втянуть голову в плечи. Он оказался на небольшом каменистом плато. И вот она, его цель — маяк.
 Он стоял не на мысу, как можно было ожидать, а на самой высокой точке острова — вершине конусовидного холма. Это была строгая, цилиндрическая башня из темно-серого гранита, уходящая в низкое свинцовое небо. Ее высота казалась неестественной на фоне унылого, почти плоского пейзажа. Верхушка, увенчанная стеклянным фонарем и конической крышей, была уже погружена в вечерние сумерки. Башня выглядела не гостеприимным приютом, а скорее холодным, одиноким монументом, вросшим в скалу. И ему предстояло провести внутри нее следующие три месяца. Недели. Дни. Часы.
 Эрни перевел взгляд на небо. Солнце уже не было видно, скрытое плотной пеленой облаков на западе, но оттуда еще лился тусклый, угасающий свет, окрашивая горизонт в грязно-сиреневые и багровые тона. Сумерки сгущались с неумолимой скоростью. Скоро станет совсем темно. Ему нужно было торопиться.
 Он резко рванул с места, почти побежал. Остаток пути — примерно два километра — лежал по сухой, выветренной земле, усеянной острыми камнями и жесткими пучками травы. Его промокшие ботинки тяжело шлепали, рюкзак оттягивал плечи, но он почти не чувствовал усталости. Адреналин и чувство долга гнали его вперед. Он не мог опоздать в свой первый же день. Он должен был успеть осмотреть башню, разобрать вещи, понять, как все устроено, и, самое главное, зажечь огонь с наступлением темноты.
 Но тело бежало вперед, а разум, освобожденный из плена пещеры, снова и снова соскальзывал в заезженную колею. Жена. Авария. Вина. Теперь эти мысли возвращались с удесятеренной силой, будто мстили за временное забвение в темноте.
 Он видел ее лицо в тот последний утренний разговор. Усталое, с тенью страха в глазах. «Отвези меня, пожалуйста». А он, зарывшись в бумаги, даже не оторвавшись от экрана: «Не могу, горят сроки. Ты же справишься». Ее молчаливый кивок. Щелчок закрывающейся двери. Этот щелчок теперь звучал в его ушах громче, чем грохот волн.
 Зачем он согласился на эту работу? Лгал себе, что ищет тишины, смысла. Но правда была проще и страшнее. Он согласился, чтобы не думать. Чтобы физическое уединение и жесткий график стали стеной между ним и памятью. Он бежал не к чему-то, а от — от собственных мыслей, которые, как коршуны, разрывали его изнутри. И теперь, на последнем рывке к маяку, стена дала трещину, и коршуны ворвались снова.
 Маяк рос в его поле зрения, становился больше, массивнее, реальнее. И чем ближе он подходил, тем острее чувствовал себя мошенником. Какое он имеет право сторожить свет для других, если потушил собственный?
 Внезапно его путь преградило нечто неожиданное. Справа от тропы зияла огромная, почти идеально круглая дыра в земле. Диаметром с небольшой дом. Края ее были неровными, обсыпавшимися. Вокруг, на расстоянии пары метров, были вбиты гнилые деревянные колья, между которыми болтались ржавые, провисшие пряди колючей проволоки. Жалкая, полуразрушенная ограда. Таблички не было. Просто дыра. Вероятно, провал в подземную пещеру или старый, забытый колодец.
 Инстинктивно Эрни подошел к самому краю, осторожно, чтобы не обрушить сыпучий грунт. Заглянул вниз. Темнота. Не такая плотная, как в пещере, но глубокая, бездонная. Оттуда тянуло холодом и запахом сырой глины. Он наклонился, поднял с земли увесистый камень и бросил его в черный провал.
 Начал считать про себя. Раз… два… три… Тишина. Четыре… пять… Шесть… семь… Восемь… Девять… Десять… **Одиннадцать**.
 Глухой, отдаленный, но отчетливый звук удара о камень донесся снизу. Не всплеск — значит, воды на дне нет. Просто удар.
 «Глубоко, — констатировал он про себя без эмоций. — Главное — не свалиться». В этом была простая, животная логика. Не думай о прошлом, думай о том, куда ставишь ногу. Здесь и сейчас.
 Он отвернулся от дыры и снова зашагал, теперь уже не бегом, но быстрым, решительным шагом. Ландшафт вокруг был пустынен: редкие, темные скалы, торчащие из земли, как надгробия, плоская, выжженная ветрами земля, низкое, бегущее небо. Ни деревца, ни кустика, лишь одинокие пучки травы, цепляющиеся за жизнь.
 И вот он у подножия. Холм, на котором стоял маяк, оказался крутым, почти правильным конусом. Вокруг него, по спирали, поднималась вверх узкая металлическая лестница с перилами. Вся эта конструкция была обнесена невысоким, но прочным забором из стальных прутьев, ржавых и облезлых, но явно еще крепких. Чтобы никто не свалился по неосторожности. Или намеренно.
 Калитка в заборе была закрыта на простой железный засов, но не на замок. Эрни откинул его, скрип железа по железу прорезал вечернюю тишину. Он толкнул калитку и ступил на первую ступень лестницы. Начался последний подъем.
 Ступени были узкими, просевшими местами, перила холодными и липкими от соленых испарений. С каждым витком спирали открывался все более широкий вид на остров: с одной стороны — бескрайнее, темнеющее море, с другой — мрачные, плоские просторы суши, уходящие в сгущающиеся сумерки. И дом Джеймса где-то там, внизу, невидимый теперь.
 Поднимаясь, он снова попытался думать. Но теперь не о вине. Он пытался думать о самом факте страдания. Как будто со стороны. Да, он потерял жену. Это трагедия. Такое случается. Люди теряют близких. Они страдают. Это естественно. Он пытался примерить на себя слова, которые слышал на похоронах: «Время лечит», «Она бы не хотела, чтобы ты так мучился», «Это был несчастный случай».
 Но эти слова были пустыми скорлупками. Они отскакивали от него, не проникая внутрь. Он на автомате кивал тогда, благодарил, говорил «спасибо, что пришли». А внутри был только ледяной, немой ужас и всепоглощающее знание: это не «несчастный случай». Это его решение. Его «нет». Его работа, которая оказалась важнее жизни жены.
Он прошел еще один виток. Ветер на высоте усилился, гудел в металлических конструкциях, пытаясь сорвать его с шатких ступеней. Он крепче вцепился в перила.
 «Если бы я отвез ее, — думал он, уже не в первый раз, — она была бы жива. А те люди… тоже были бы живы». Эта мысль была простой, как математическая формула, и столь же неопровержимой. Никакие философские рассуждения о случайности судьбы не могли ее отменить.
 Наконец, последняя ступень. Он стоял на небольшой, огороженной площадке перед маяком. Башня вблизи казалась еще более монументальной. Гранитные блоки, грубо отесанные, были покрыты лишайниками и черными подтеками. Узкая дверь из толстого дуба, окованная железом, была врезана в каменную толщу.
 Эрни скинул рюкзак на каменный пол площадки, достал из кармана связку ключей, выданную ему в управлении. Один из них, самый большой и старомодный, с длинным бородком, был похож на ключ от крепости. Рука дрожала от усталости и нервного напряжения. Он вставил ключ в скважину. Тяжелый механизм с глухим щелчком повернулся.
 Он толкнул дверь. Та с сопротивлением поддалась, открывшись внутрь с долгим, скрипучим стоном. Пахнуло затхлостью, пылью, маслом и холодным камнем.
 Эрни переступил порог, втащил за собой рюкзак. Дверь захлопнулась за ним сама, подтолкнутая ветром, окончательно отрезав его от внешнего мира. Он оказался в круглом, невысоком помещении — видимо, подсобке или прихожей. В слабом свете, проникавшем сквозь маленькое запыленное окошко, виднелись ящики, тумбы, ведро. В центре комнаты начиналась узкая, винтовая лестница, уводящая наверх, в сердце башни.
Темнота внутри была не такой абсолютной, как в пещере, но почти. Тишина — гулкой, нарушаемой лишь завыванием ветра снаружи и капаньем воды где-то в углу.
 В голове у Эрни крутилась лишь одна, навязчивая, спасительная мысль, заглушающая все остальные: поскорее бы отвлечься работой. Найти генератор, зажечь свет. Найти журнал, ознакомиться с инструкциями. Проверить лампу, линзы, механизм вращения. Сделать что угодно, лишь бы руки были заняты, а мозг заполнился техническими деталями. Он шагнул к лестнице, нащупывая в кармане фонарик. Его трехмесячная вахта началась. Не с обретения покоя, а с отчаянной, лихорадочной попытки убежать от самого себя в самом надежном узилище на свете — в башне из камня и долга.

               
                Глава VIII
                «Твоя К.»

 Глухой, натужный рокот дизельного генератора, подхватившись, перешел в ровное, монотонное урчание. Где-то в недрах старой электропроводки что-то щелкнуло, и желтоватый, неяркий свет ламп накаливания залил помещение прихожей. Тени, угловатые и резкие, отшатнулись в углы. Маяк пробудился.
 Эрни поставил рюкзак у стены, рядом с дубовой дверью, и замер, давая глазам привыкнуть к искусственному свету. Первый этаж был прост и утилитарным: круглое помещение, каменные стены, грубые деревянные полы. У стены стоял массивный шкаф для верхней одежды, его дверца приоткрыта, внутри висела пара пустых, пыльных вешалок. Рядом — небольшой, потертый столик, на нем лежала стопка бумаг, придавленная увесистым стеклянным пресс-папье. Он подошел. Сверху лежала «Инструкция для смотрителя маяка №47-Б», под ней — потрепанный технический справочник по обслуживанию механизмов вращения и осветительной аппаратуры. Жизнь в башне была уже расписана до мелочей, задолго до его прихода.
 Мысль обернулась, схватив саму себя за хвост. План. Нужен был план. Хаос в голове требовалось упорядочить внешними действиями. «Сначала обойду все этажи, — решил он про себя, — мельком. Потом зажгу огонь. А уже потом, сверху вниз, буду изучать все подробно. Системно». Система давала иллюзию контроля.
 Но сначала — свет. Настоящий свет. Он заметил в полу люк с железным кольцом. Подвал. Светя фонарем впереди себя, он спустился по узкой, почти вертикальной лестнице. Подземное помещение было тесным, пропахшим маслом и выхлопными газами. Генератор, похожий на спящего железного зверя, занимал почти все пространство. Он нашел панель управления, щелкнул тумблером. Зверь задышал, заурчал. Миссия номер один выполнена.
 Поднявшись обратно, он не задерживаясь, начал подъем по основной, винтовой лестнице, вьющейся вокруг массивного центрального столба. Он бегло осматривал помещения, мелькавшие за дверными проемами. Всего их было шесть, не считая верхнего фонарного зала. Промежуточные этажи маяка проплывали, как смутные сны: промелькнула комната с ящиками, еще одна, похожая на кабинет с пустым столом, темная кладовка. Его не интересовали детали сейчас. Цель была наверху.
 Он вышел под самый купол. Фонарный зал. Высокое круглое помещение, стены которого почти полностью состояли из граненых стеклянных панелей. В центре, на массивном пьедестале, покоилось сердце маяка — огромная вращающаяся линза Френеля, сложная призма из отполированного стекла, окруженная теперь уже электрической, но сохранившей на случай аварии и керосиновую горелку лампой. Он нашел щиток, сверился с простой инструкцией на стене, зажег ее. Сначала тусклое пятно, затем — яркий, сконцентрированный пучок света. Механизм, смазанный его предшественником, с тихим, мерным жужжанием пришел в движение, и луч, прорвав стекло и вечернюю мглу, ушел в темноту, чтобы через несколько секунд вернуться, совершив свой предписанный круг. Маяк начал работу. Ориентир заработал.
 И только теперь, когда главный долг был исполнен, Эрни позволил себе выдохнуть и начал спускаться, изучая этажи уже вдумчиво, как хозяин, осматривающий свои новые, безрадостные владения.
 Предпоследний этаж, прямо под фонарем. Царство машин. Здесь стояли моторы вращательного механизма, бочки с горючим для аварийной лампы, панели с приборами. Все было из холодного металла, окрашенного в серо-зеленый цвет, пропахшего смазкой и олифой. Ничего живого. Только функция.
 Пятый этаж. Склад. Длинные полки, заставленные консервами в одинаковых жестяных банках, мешки с крупой, мукой, солью. Стеллажи с запасными частями: болты, прокладки, стекла для линз, мотки провода. Провизия и запчасти для поддержания жизни и работы. Функция, растянутая во времени.
 Четвертый этаж. И здесь — первое намек на что-то человеческое. Жилая комната. Небольшая, круглая. У стены — простая железная кровать с тонким матрацем. Прикроватная тумбочка с выдвижным ящиком. Шкаф для одежды. Все чисто, вымыто, стерильно и невероятно одиноко. Это было место не для жизни, а для перерыва между дежурствами. Эрни спустился в прихожую, забрал свой рюкзак — жалкий узелок с остатками прежней жизни — и поднял его сюда. Распаковал немного: смена белья, пара книг, которые так и не дочитал, бритвенный станок. Разместил на полках шкафа. Совершил ритуал обустройства. Теперь это была его комната.
 Третий и второй этажи оказались почти пустыми: одна комната с парой стульев и голым столом (кабинет?), другая — абсолютно пустая, с голыми каменными стенами, эхо шагов в которой звучало особенно гулко. На втором этаже, наконец, нашлась крошечная кухня: плита, раковина с ручной помпой, несколько шкафчиков. Место для приготовления пищи, еще одна физиологическая функция.
 Вернувшись в свою комнату на четвертом этаже, Эрни прилег на кровать. Жесткие пружины прогибались под ним. Тело ныло от усталости, но сознание, загнанное в угол завершением всех первоочередных задач, снова вышло на свободу.
 И на этот раз мысли пришли иные. Не о разбитой машине, не о белом коридоре, не даже о двух креслах у камина в доме на склоне. Мысли пришли о самом парадоксе его положения.
 Он лежал здесь, в этой каменной трубе, человек сломленный, потерявший все внутренние ориентиры, бежавший от самого себя на край земли. Его компас был разбит, карты сожжены. Он был воплощенной потерянностью. И при этом… при этом он только что зажег огонь, который сейчас, в эту самую минуту, виден за десятки миль. Какой-то шкипер на качающейся палубе грузового судна, глядя в бинокль в кромешную тьму, увидит его ритмичное мигание, сверится с картой, вздохнет с облегчением: «Вот он, маяк №47-Б. Значит, мы на курсе». Этот луч, исходящий от него, от этой развалины человека, указывал путь, давал надежду, спасал от катастрофы.
 Как так выходит? Как существо, само заблудившееся в потемках собственной души, может становиться путеводной звездой для других? Разве маяк не должен быть непоколебим, уверен в себе, тверд в своей цели? А он — просто дырявый сосуд, наполненный болью и сомнениями.
 И тут мысль, тихая и ясная, проскользнула в его сознание: а что, если именно так и бывает? Что если настоящими ориентирами, настоящими маяками в жизни других  людей зачастую становятся не те, у кого все в порядке, а те, кто сам едва держится на плаву? Тот, кто просто делает свое дело, несмотря на внутреннюю тьму.             
 Джеймс, ухаживавший за опустевшим хозяйством. Капитан «Марианны», водивший свой ржавый катер по одному и тому же маршруту, год за годом. И он сам, Эрни, поднимающийся по лестнице, чтобы проверить давление в топливных баллонах.
 Быть может, надежда, которую мы даем другим, не зависит от нашего внутреннего состояния. Быть может, она рождается из простого, упрямого следования долгу, даже когда лично для тебя никакого смысла уже нет. Ты светишь не потому, что сам видишь путь, а потому что таков твой пост. И этого достаточно. Для кого-то этого окажется достаточно, чтобы не сбиться с курса.
 Он полежал так несколько минут, глядя в потолок, по которому бежали тени от вращающегося луча фонаря этажом выше. Потом вспомнил. Рука потянулась к нагрудному карману, нащупала хрупкую, сложенную бумажку. Он вынул ее, осторожно развернул в желтоватом свете лампы. Снова прочитал знакомые, выцветшие строки:

 «Джеймс, милый,
Не волнуйся, голова просто раскалывается. Пройдет. Я спустилась в погреб за той вишневой настойкой, что ты так хвалил, думаю, глоток поможет. А потом, может, выйдем на холм посмотреть на звезды? Сегодня ночь должна быть ясной.
Твоя К.»

 И тогда его осенило. Вот оно. Простейшая, чистейшая иллюстрация. Клара, чувствуя приближение конца (она ведь уже знала, что это не просто головная боль?), пишет не о страхе, не о боли. Она пишет о настойке, которую он хвалил. О звездах, на которые они могли бы посмотреть вместе. В свой последний час, в преддверии вечной тьмы, она думает не о себе, а о нем. Она пытается его успокоить, отвлечь, подарить ему последний, крошечный план на вечер. Она, теряющая жизнь, становится в этот миг его ориентиром, его маяком, который светит: «Не бойся. Я здесь. Посмотри на звезды». А он, Джеймс, для нее в тот миг, наверное, был всем миром, тем, кто принесет настойку, кто поведет на холм, кто просто будет рядом. Они были ориентирами друг для друга до самого конца, может, особенно — в конце.
 Эрни аккуратно сложил записку. Его собственная потерянность не отменяла этого простого закона. Ты можешь быть сломлен. Ты можешь быть виноват. Ты можешь не видеть для себя никакого будущего. Но пока ты дышишь и находишься рядом с другим человеком, ты несешь в себе потенциал быть для него точкой опоры. Пусть даже маленькой, пусть на миг. Как эта записка, случайно упавшая и найденная тридцать лет спустя, стала для него, потерянного, крошечным свидетельством того, что даже  в самой глубокой тьме люди пытаются светить друг другу.
 Он положил записку на тумбочку, рядом с ключами от маяка. Луч сверху, пробивая стеклянный купол, совершал свой вечный круг. Эрни закрыл глаза. Он все так же не знал, как жить с тем, что натворил. Он все так же не видел для себя пути. Но, возможно, ему и не нужно было его видеть. Возможно, достаточно было просто быть здесь. Сторожить огонь. И в этом — в этой простой, одинокой службе — как-то, непостижимым образом, отражать чужой свет и, может быть, когда-нибудь, самому научиться светить, не ожидая, что этот свет осветит его собственный путь.