Какая срака, маза-фака

Дым коромыслом. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий, едкий, от дешёвого табака, сгоревшей обивки и марихуаны. «Стерх» — не клуб, а скорее сарай на окраине моего города, у железной дороги, где можно на всё забить. На сцене выла группа с претенциозным названием «Седьмая Формация» — третьесортные подражатели «Джейн Эйр», с  заученными рваными риффами и надрывными скримами, но без капли того самого, настоящего драйва. Музыка была как дешёвый суррогат — вроде и похоже, а души нет.

Я упёрлась взглядом не в сцену, а в то, что происходило прямо перед ней в толпе. Она рвала этот самый зал на части. Танцевала, вернее, не танцевала, а долбила пространство своим телом, как таран. В  кожаных  шортах, которые на пределе трещали по швам. Вау, какая срака! Это был не эстетический объект, а земной, плотский, первобытный факт. Шикарная жопа. Даже не «попа», а именно «жопа» — мясистая, мощная, живая. Она не была частью шоу, она была его антиподом — дикой, неконтролируемой плотью против стерильного сценического пафоса. Пышка. Симпатичная девчонка с лицом разъярённого медвежонка.
Иногда она бросилась в слэм - единственная девушка, которая наравне толкалась с парнями. Те, свою очередь, старались быть поаккуратнее с ней, не уронить случайно и не толкать сильно. Рядом с ней, поддакивая мотанием головы, пританцовывал рослый улыбчивый тип в цветастой  майке. Мускулистой рукой он периодически обнимал её за плечо, притягивал к себе — жест примитивный, территориальный. Я фыркнула, допивая тёплое пиво. Романтика, мать её.

А потом, ближе к финалу, я увидела, как она уже прилипла к другому — тощему как жердь кенту с прыщавый  лицом наркомана, который пытался целовать её шею. Она смеялась, громко, хрипло, и кричала ему что-то в ухо. «Милый мой Вова», — донеслось до меня сквозь грохот. Ну конечно. Милый. Ещё один калиф на час в её личной географии хаоса.

После грохочущего рок-концерта я вышла подышать на весеннюю улицу. Она сидела на ржавой скамейке у входа, одна. Картина маслом, ****ь. Рядом валялась пустая бутылка «Клинского», смятые десятирублевки и металлическая мелочь, блестящая в тусклом свете фонаря. Тушь размазана по щекам чёрными ручьями, губы дрожали. Пьяная ревущая корова. Милый Вова, видать, сделал ноги, растворившись в ночи, как и все такие «милые». Меня, циничную суку, вдруг кольнуло что-то вроде жалости. А может, просто профессиональный интерес патологоанатома к очередному трупу живых чувств.

— Можно стрельнуть пару сигарет? — спросила я, останавливаясь.
Она подняла на меня мокрые глаза, тусклые и пустые.
—Да бери хоть всю пачку! — выдохнула она с таким надрывом, будто отдавала не «Lucky strike», а своё проклятое будущее. — Нахуй не сдались.

Я села рядом. Она жадно закурила на пару со мной, затягиваясь так, будто воздух на исходе.
—Вова? — уточнила я, хотя ответ был ясен.
Она махнула рукой и кивнула, а через несколько секунд из её рта полился поток такого изысканного, многоэтажного мата, что я чуть не зааплодировала. Поэма ненависти, спетые на три буквы жизненные итоги.
—…и вот такой он мудак, сука, понимаешь? — закончила она, всхлипывая.
—Понимаю, — солгала я. Я не понимала. Я лишь констатировала: ещё одна дура, ещё один козёл. Вечный водевиль. Звали мою новую знакомую Валерой.

Вдруг сзади раздался голос:
—О, а я тебя ищу! Решила свалить,  что ли? "Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя!"
Это был тот самый рослый тип в майке. Улыбался во весь рот добродушной, простой улыбкой.
—Иди нахуй, Серёга, — буркнула она беззлобно, почти по-домашнему. - Сам "голубок", бля,  - и неожиданно громко заржала.
—Не, ну ты даёшь! Всё нормально? — Он присел на корточки перед ней, положил свою здоровенную лапу ей на колено. Рука была в татуировках, но смотрелись они как дешёвые переводки. — Представься хоть, — кивнула она на меня. — Это Алиса. А это Сергей. Только он — гей.

И сама засмеялась неожиданной рифме.

Я подняла бровь. Сергей смущённо ухмыльнулся, убирая руку, будто обжёгшись.
—Ну, да. Улётный клевый парень, но, увы, — сказала она с какой-то горькой, привычной иронией, как констатируя погоду. — Ну какая после этого парням вера?
—Никакая, — согласилась я, чувствуя, как проваливаюсь в какую-то абсурдную реальность.
—Так, хули тут сидеть, — вдруг встряхнулась она, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Смазала тушь ещё больше. Получилась панда, пережившая апокалипсис. — Послушай, подруга! Айда со мной тусить! Отвлечёмся.

Она встала, пошатнулась. Сергей её машинально подхватил.
—Я с вами? — спросил он почти робко.
—Ты же гей. Тебе с нами неинтересно, — отрезала она с убийственной, простой логикой.
—Зато я знаю, где наливают без обмана и разбавки. У меня бармен-друг. Тоже гей. Иван Иваныч.

Так мы оказались в «Новом мире» — прикольном ресторанчике с барной стойкой из красного дерева и с  обладателем гипнотического взгляда Иван-Иванычем, который  так сосредоточенно наливал виски,  будто совершал священнодействие. Валера  уже была на взводе. Она грохнула стопку залпом, как воду, и повела нас, как свой маленький десант, на охоту. Подцепили, казалось бы,  мы двух каких-то чуваков в мятых рубашках, пахнувших дорогим парфюмом и тоской. Но что-то не зажглось. По непонятной причине они Валере вдруг не понравились. Она вышла из туалета и заявила:
—На всех этих парней не хватает злости! — заявила она громко. -  Мудаки. Пошли отсюда. Поехали ко мне. То есть… к тебе. Можно к тебе?

Моя однушка была маленькой, но чистенькой, последним островком моего выстраданного уюта в этом ****ском городе. Валера ввалилась внутрь, сбросила на пол свои тяжёлые, убитые ботинки-говнодавы  и сразу прошла на кухню, как к себе домой.
—О, винище есть! Можно?  — обрадовалась она, как ребёнок, увидев бутылку грузинского «Киндзмараули», которую я отложила на особый, никогда не наступающий случай.
Особый случай настал. Она налила полный гранёный стакан, до краёв, и выпила, не моргнув глазом. Потом её повело. Она плюхнулась на диван прямо на моей большой кухне, и, кажется, мгновенно отрубилась, выключилась, как перегруженный прибор.
—Валер, — потрепала я её за плечо. — Иди на кровать. Выспишься.
Она что-то промычала непонятное. С горем пополам я затащила её в спальню, сняла с неё потную, пропахшую дымом и пивом футболку с «Королем и шутом». Под ней оказалось огромное, белое, мягкое тело. Не антилопа. Медведица, вышедшая из спячки не в ту пору. Я накрыла её одеялом. Она заворочалась, открыла один глаз, мутный и невидящий.
—А ты кто? — прохрипела она.
—Алиса.
—А… — она закрыла глаза снова, удовлетворившись этим минимальным ответом. Я села на край кровати, смотрела, как она спит. Её лицо в спокойствии было детским, даже глупо-милым. Густые, невыщипанные брови, пухлые, чуть приоткрытые губы. И этот холм под одеялом — та самая, эпическая жопа. Во мне что-то ёкнуло. Не желание. Скорее… острая, щемящая нежность? Желание защитить этого большого, глупого, раненого зверя от всего мира, который только и делает, что бьёт его по морде.

Я наклонилась и поцеловала её в щёку. Просто так. Она не проснулась. Потом — в губы. Они были мягкими, податливыми, пахли вином, сигаретами и чем-то безнадёжно сладким. Она ответила. Сонно, не открывая глаз, как во сне. Её рука — тяжёлая, тёплая лапа — легла мне на шею, властно притянула.

А потом я поняла, что это не сон. В темноте я видела только белый овал её лица и слышала тяжёлое, учащённое дыхание. Она целовала меня жадно, по-хозяйски, без прелюдий и нежностей, как будто брала то, что принадлежало ей по праву сильного. Она была тяжёлой, неуклюжей, и в этом была какая-то дикая, первобытная, пугающая правда. Не было игры, не было флирта. Была работа. Чёткая, почти механическая. Секс-машина, запущенная на полную катушку. И, чёрт возьми, она знала своё дело. Её пальцы, губы, язык — всё было нацелено на одну-единственную цель,  работало с безжалостной эффективностью. Во мне что-то рвануло, перехлестнуло через край, смывая всю мою циничную мудрость, все защитные баррикады. Я выгнулась, впиваясь ногтями ей в широкую, мясистую спину, и закричала. Не от удовольствия. От шока. От облегчения. От дикого открытия, что наконец-то в этом мире что-то может работать просто, грубо, безотказно и честно.

Утром я проснулась от хруста и бульканья. Она сидела на краю кровати, завтракая тем, что осталось от пакета чипсов и вина, прямо из горлышка. Спина у неё была в красных царапинах — моих страстных  автографах.
—Привет, — сказала я хрипло, голос был чужим.
—Привет, — она обернулась. Улыбнулась. И в этой улыбке было что-то бесстыжее, наглое и в то же время по-детски открытое, доверчивое. — Нормально мы вчера?
—Нормально, — кивнула я, чувствуя странную опустошённость и лёгкость.
—Я, кстати, лесбиянкой стала не так давно, — сообщила она, как о погоде или новой марке сигарет. — На пьянке. Ее звали Фрося… - Ну, короче, Валеру бросил её дружок, она в отместку… -  Ну, ты поняла. Попробовала запретный пирожок, так сказать. Пирожок понравился. Мы с Фросей потом всю ночь протрахались. Лесбийский секс — это просто улёт.
Она говорила об этом так же просто, как о починке крана или поездке в магазин. Без драмы, без поиска идентичности, без этих дурацких внутренних терзаний. Просто факт биографии, как сломанная когда-то нога или выигранный в лотерею приз.

Мы провалялись весь день в моей постели, в клубах сигаретного дыма. Она рассказывала про Фросю, про то, как та внезапно уехала в другой город, про какую-то Светку, которая «подсидела» её на одной работе. Плакалась в жилетку, а потом внезапно смеялась тем самым громким, хриплым смехом. Я слушала, гладила её коротко стриженную, колючую голову и думала: «Господи, какая же ты тупая, несчастная, абсолютно пустая и… на какое-то время — моя». Потом она заснула снова, уткнувшись носом мне в бок, тяжёлая и беззаботная, как животное.

Когда я проснулась на следующее утро, её уже не было. В квартире стояла непривычная, громкая тишина. Почему то на полу валялись её громадные, «семейные» трусы в нелепую серую полоску. Я улыбнулась. А потом, по привычке, полезла в сумку за сигаретами. Кошелька не было. На тумбочке не было моих наручных часов "seiko" старых, поцарапанных, но дорогих как память. Я обошла всю квартиру с нарастающим холодком в животе. Мобильного телефона тоже не было.

Сначала я не поверила. Потом села на пол на холодном линолеуме кухни и захохотала. Сквозь смех выступили слёзы, солёные и едкие. Ах ты, жирная сука! Толстая, бестолковая воровка! Ну конечно. Тухлая ты лесбиянка. Вся эта нежность, вся эта близость — всего лишь разменная монета для очередной дозы, для пары бутылок пива или просто для сладкого чувства, что ты кого-то наёбала.

Смех стих. Тишина снова сгустилась. Я поднялась, подошла к окну. За ним был обычный серый двор, обычная жизнь. Я включила колонку. Не «Седьмую Формацию», а настоящую запись «Джейн Эйр». Грохочущий, отчаянный маза-фака заполнил комнату, ударил по стенам. Я закрыла глаза и увидела её не на сцене, а перед ней: потную, беснующуюся, с той самой, невероятной, живой первобытной жопой, долбящей такт в кожаных шортах. Под которыми ещё  были труселя, которые ты мне оставила в подарок.  Увидела её пьяные, пустые глаза на ржавой скамейке. Почувствовала во рту вкус её губ и запах дешёвого вина.

«Это любовь... Это любовь... Это любовь...» —  долбит припев в динамиках.

Нет. Конечно, нет. Это не любовь! Это что-то другое. Более грязное, более реальное, более "наше" и приземленное. Это как плевок в лицо всему этому миру с его правильными чувствами, вечными клятвами и скучной стабильностью. Это та самая, ****ая, искренняя подлость, которая жжёт кровь жарче любой романтики, потому что в ней нет лжи. В ней есть только голый, неприкрытый факт потребления. Потребления музыки, алкоголя, тел, чужих сердец и кошельков.

И в этом паскудстве есть своя, уродливая, неоспоримая правда. Правда нашего времени. Правда, которая пахнет перегаром, дешёвым парфюмом из «Фикса Прайса» и холодным потом воровского адреналина. И пока играет этот маза-фака, пока бьётся в груди это циничное, но ещё живое сердце, я буду помнить эту правду. И ту самую, эпическую, неподражаемую сраку, что так честно, без дураков, её олицетворяла. Последний честный аргумент в мире сплошного вранья.